— Вон ты о чем. И что, полагаешь, после этого он отодвинет Коржакова от дел?

— Но если сказать, что он специально хотел сорвать выборы и совершить государственный переворот? И весь мир станет кричать, что Ельцин отступает от демократии.

— И если все это — спросонок, ночью, со слезами…

— Да, конечно, Татьяна должна плакать и говорить, что все пропало.

— Хм… Кто бы мог подумать, что жалость к моим голодным охранникам. Да отнеси ты им поесть, мать Тереза, там, на кухне, полно еды… Я пока сделаю пару звонков.

Когда довольный Стив вернулся в дом, Лемех сказал, как о деле решенном:

— Только с коробочкой пойду не я.

— Правильно. Я только что думал об этом. Мы должны думать о твоем имидже и сейчас, и на будущее. Это очень правильно.

— Ну, если правильно — поехали, великий комбинатор, в город, народ уже вовсю готовит операцию «коробка из-под ксерокса».

— У тебя здесь есть интернет, Леня?

— Нет. И еще долго не будет, Стив. И вообще — старайся в России не щеголять этим словечком.

— Почему?

— Могут неправильно понять и начистить рожу.

— Побить?

— Да, побить. Что и кому ты собрался сообщать в интернете? Обрадовать Мадлен?

— Нет, я хотел стереть одну папку в своем компьютере, но подумал, что это будет преждевременно.

— Все произойдет завтра ночью, в Вашингтоне будет вечер — она увидит все в прямом эфире.

20 июня 1996 года Указом Президента РФ Б.Н. Ельцина освобождены от занимаемых должностей: первый заместитель председателя правительства РФ О.Н. Сосковец; директор ФСБ РФ М.И. Барсуков и руководитель СБ Президента РФ, 1-й помощник Президента РФ А.В. Коржаков.

2007 ГОД. ГАВАНА

По дороге из Вараедро в Гавану я вдруг замечаю маленькую нефтяную качалку. Работающую. Это фантастическое зрелище, потому что вокруг едва ли не девственная природа, мы только что миновали каньон, над которым кружили огромные птицы, похожие на орлов, и океан — вот он — в десяти метрах от дороги, лениво колышется бледной сонной — с утра — поверхностью. И узкое шоссе, совершенно пустое. И женщины, бредущие вдоль обочины, в ярких юбках с оборками, и как-то хитро нарядно завязанными на черных кудрях косынками. И нефтяная качалка, маленькая, с небольшой амплитудой, загребающая, однако, откуда-то из раскаленных карибских недр черное золото здешней нефти.

— Нефть! — разумеется, я не сдержалась.

— Ничего удивительного, — спокойно парирует мой спутник.

— Разве на Кубе есть нефть?

— Есть. Но немного. И обнаружили ее не так давно, иначе, думаю, совсем не факт, что в 1959-м Фиделю так легко дались бы казармы Монкадо. Американцы были бы куда более активны и вряд ли потерпели бы, чтобы горстка нахальных мачо оккупировала у них под носом нефтеносную землю.

— Ну, тогда бы и вмешались, безусловно.

— Безусловно. И случилась бы третья мировая война. Но история — что?

— Не терпит сослагательного наклонения.

— Верно. А про то, что ничего удивительного нет в том, что вы увидели качалку, хотя до этого мирно дремали, я сказал совсем по другой причине.

— По какой же?

— Вам ведь уже снится нефть, признайтесь? Мы так долго говорим о том, что все происходящее в мире сегодня так или иначе обусловлено ею, нефтью, и вообще — углеводородами. Неужели в вашей милой головке не крутится мысль о том, когда? Когда пробил в России тот час и природное богатство страны стало богатством одних людей? Заметьте, я не иду дальше и не предполагаю следующий ваш вопрос?

— Какой же?

— Как случилось, что я, находясь в непосредственной близости к власти, упустила этот момент и не обзавелась парой нефтяных вышек.

— А зачем?

Настает сладкое мое время — он удивлен.

И даже не находит слов, и точеные черные брови, тронутые сединой, высоко взлетают на смуглый лоб.

— Я действительно довольно долго была рядом и потому уяснила — вышек может быть дюжина — и цена им полушка в базарный день. Иное дело — труба.

И — кстати — эта самая труба, но уже образно — такая же непреходящая ценность в отрасли, страшно далекой от нефтяной. Угадаете? И — снова — только взметнувшиеся брови. Я радуюсь. Второй раз удивлен и обескуражен тот, кто обычно удивляет и обескураживает меня. Я о телевидении.

Ужинали недавно с человеком, из тех, кого принято называть теперь «телевизионными магнатами». Им это — кстати — приятно, и вовсе не потому, что, говоря о «магнатах», думают прежде всего о деньгах. Здесь дело в другом. Аналогия с «нефтяным магнатом» всплывает в сознании немедленно. А уж в искушенном сознании — так и вовсе сливается в нечто целое. Нефть в России сегодня субстанция особая. Не физическая и даже не материальная, геополитическая — хотя так и напрашивается именно это определение. Нефть — сегодня штука сакральная, и тот, кто, так или иначе. словом, не просто богат и властен, почти небожитель, носитель тайного и сакрального, магистр, и великий мастер, и почти мессир. Потому легко розовеют холеные щеки телевизионных боссов, отмеченные той подчеркнуто высокохудожественной щетиной, напоминающей, впрочем, одновременно и плохо побритый женский лобок, — но это уже вопросы вкуса, а вернее, вкусовщины — так вот, розовеют холеные лица при упоминании собственного, пусть и телевизионного всего лишь — но «магнатства». И совершенно, кстати, напрасно. Настоящие нефтяные магнаты знают об этом слишком хорошо — сама по себе нефть, сколько ни накачай ее, пусть даже и в полную, безраздельную свою собственность, никакого магнатства, не говоря уж о сакральном, не обеспечит, ибо суть нефтяного владычества — труба, посредством которой и доставляется нужное нужным. И только так. И вот уже, сидя на трубе — хотя понятно, что с любой трубы в любое время можно свернуться, со страшным грохотом или тихо сползти, перед лицом опасности куда более страшной, нежели громогласное падение, — однако ж, сидя на трубе — пусть и временно, — но вполне ощутимо рефлексируешь себя небожителем. Нефтяники, как дети, именно что на рефлексивном уровне осознают это с рождения — рождения профессионального, разумеется, с того момента, когда в сосудах вместо крови, начинает струиться маслянистая черная жидкость. Телевизионные люди — не так остро чувствуют проблему. Слава притупляет чувство собственной безопасности, иногда убивает его напрочь. Формула «узнаваем — значит, защищен» становится одинаково опасной и на мокрой ночной трассе, и в тихом, уютном властном коридоре. Одержимые ею, очень долго ценность эфира уравнивают с ценой нефти, и только лишившись трубы — понимают, что сами по себе углеводороды плохо усваиваются, даже вприкуску с отменно прожаренной Foie gras, а тихое, ласковое: «Ступайте, NN, снимайте свой «Заслон-5», 6, 7 и — почему бы — не 8, есть выверенная до иезуитской формула приговора, ибо новый властелин трубы захочет снимать что-то иное, и оно, иное, тихо журча или грохоча подобно Ниагаре, польется в трубу, а оттуда — голубым мерцанием проникнет в миллионы милых, уютных домов. И милых голов, уютно прикорнувших у мерцающих экранов. Впрочем, все это всего лишь отступление имени трубы. И мне на самом деле интересно, когда именно подкормленные некоторыми другими составляющими национального достояния «золотые мальчики» наконец получили то, ради чего, собственно, все вышеописанное и происходило.

— С телевидением у вас, матушка, вышло очень неплохо, главное, образно и справедливо, а вот по части «ради чего» — грубая ошибка.

— Да, я просто не закончила фразу, получат — и, отщипнув положенный профит — передадут на вечное пользовании тем.

— Кто знает, каким должен быть мировой порядок и как жить человечеству дальше. Да. Так вот. Настало время раскрыть вам страшную тайну. На самом деле приватизация нефтяной отрасли России началась со страшной государственной нищеты, в которую теперь трудно, почти невозможно поверить. Злонамеренные сложные планы экономического захвата наших природных богатств, грабительские принципы залоговых аукционов — вызрели позже. И, слава Богу! Иначе вся — вся, без остатка нефть России — могла быть продана промозглым, дождливым 19 сентября 1991 года на закрытом совещании в гостинице «Россия», которое проводил сам Ельцин.

После августовских событий бюджет страны был пуст. Пустыми были полки магазинов и карманы тех, кого принято называть бюджетниками — врачей, учителей, библиотекарей, пенсионеров. И это понятно — платить было попросту нечем. Тогда-то перед Ельциным и положили указ о приватизации нефтяной отрасли России. Знаете, я не питаю теплых чувств к Ельцину, но когда мне рассказали эту историю, я испытал к нему чувство жалости.

Я почему-то хорошо представил себе этот момент, может, потому, что нечто подобное случилось с моей семьей в моем детстве, но забылось — оставив только бессознательное: что-то тяжелое, горькое. Когда совсем уже худо и нет даже картофельных очисток и горстки крупы, застрявшей на дне жестяной банки на кухне и стыдно просить у соседей.

Тогда кто-то старший в семье принимает решение — продать Вещь. Именно так, с большой буквы, независимо то того, что это за вещь. Семья дорожила ею и берегла до последнего. Такая ассоциация.

Говорят, он практически не сопротивлялся.

Когда перед ним положили проект указа, только почесал — по привычке — у виска ручкой и совсем несвойственно для него и даже необычно спросил у Филатова, бывшего тогда руководителем его администрации. — Сергей Александрович, думаете, это нам поможет? И, не дожидаясь ответа, поставил подпись.

Так, собственно говоря, радикально изменилась расстановка сил в нефтяной отрасли. Вчерашние руководители «нефтянки», как по мановению волшебной палочки, превратились в собственников 15 % своих предприятий. Еще 15 % отошли местной власти. Понятное дело, что ни те, ни другие недолго были собственниками и нефтяными магнатами. И нефть — теперь уже как свободно конвертируемый товар — не раз переходила из рук в руки, и было на тех руках много и крови, и пороху, и чернил. Но как бы там ни было, сегодня в России сложились девять крупных нефтяных компаний, в большинстве своем — как акционерные общества, то есть частные предприятия, с некоторой — кое-где — долей государства. Прежде всего это «ЛУКойл», созданный в 1991 году в форме концерна на базе трех крупнейших нефтегазодобывающих предприятий Западной Сибири.

Далее следует «ЮКОС» — вертикально-интегрированная нефтяная компания, ответственная за снабжение нефтью и нефтепродуктами Центральной России и Среднего Поволжья. Акционерное общество открытого типа «Нефтяная компания «ЮКОС» было учреждено постановлением Совмина РФ в соответствии с указом Президента РФ от 17 ноября 1992 года.

ОАО «Тюменская нефтяная компания» (ТНК) было образовано согласно постановлению правительства РФ в 1995 году, на ОАО «Нижневартовскнефтегаз» и ОАО «Тюменнефтегаз».

ОАО «СИДАНКО» создано в 1994 году в соответствии с постановлением правительства РФ с целью решения проблем обеспечения потребностей в нефти и нефтепродуктах районов и областей Дальнего Востока, Крайнего Севера, Восточной Сибири и юга России.

«Сургутнефтегаз» как государственное предприятие был создан в 1965 году. В 1977 году получил статус многопрофильного производственного объединения, а в 1991 году был преобразован в государственное производственное объединение. В акционерное общество открытого типа ПО «Сургутнефтегаз» было преобразовано в соответствии с Указом Президента РФ в 1992 году.

Производственное объединение «Татнефть» было создано в 1950 году. До 1993 года компания являлась государственным производственным объединением. В акционерное общество открытого типа ГПО «Татнефть» было преобразовано в соответствии с указом президента Республики Татарстан.

Нефтяная компания «Роснефть» основана постановлением правительства Российской Федерации в 1993 году. Компания образована как государственное предприятие на базе государственной корпорации «Роснефтегаз» (корпорация «Роснефтегаз» создана в октябре 1991 года на базе упраздненного Министерства нефтяной и газовой промышленности СССР. АО «Сибирская нефтяная компания» («Сибнефть») была образована в октябре 1995 года в соответствии с Указом Президента РФ «Об учреждении открытого акционерного общества «Сибирская нефтяная компания» в 1995 году, а также с постановлением правительства РФ. ОАО «Славнефть» создано в 1994 году в соответствии с решениями правительств России и Белоруссии.

И бесчисленное множество «дочек», «внучек» и прочих организационно-финансовых родственников в России и за ее пределами. Но это уже не важно. Важно то, что восемь собственников («Роснефть» принадлежит государству) в разное время, за разные деньги приобрели в сущности всю нефть России. Справедливо ли это? Честно? Не подлежит пересмотру? Не знаю. Хотя представьте ситуацию, которую я изобразил в начале. Гипотетическую. Голодная семья. Реликвия, которую несут на рынок и продают. Вероятно, намного дешевле, чем стоит Вещь на самом деле. Но можно ли представить сегодня кого-то из наследников той семьи, предъявляющих претензии потомкам покупателя. Нет, вряд ли. Абсурдная выходит сцена. А рассудить сможет только время. Я так полагаю. А вы? А я не знала. Правда не знала. Потому что неправильно было и то, и это. Покупать за копейки дорогую вещь, понимая, что люди продают ее от безысходности. И отнимать эту вещь потом, когда она уже куплена — то есть, отдана добровольно и за деньги. Но выход, как мне кажется, все же можно найти.

О РЕЗУЛЬТАТАХ ВЫБОРОВ ПРЕЗИДЕНТА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ПОСТАНОВЛЕНИЕ

ЦЕНТРАЛЬНАЯ ИЗБИРАТЕЛЬНАЯ КОМИССИЯ РФ 9 июля 1996 г. N 110/837-II (РГ 96-128)

3 июля 1996 года состоялось повторное голосование по выборам Президента Российской Федерации по двум кандидатам — Б.Н. Ельцину и ГА. Зюганову, получившим на выборах 16 июня 1996 года наибольшее число голосов избирателей.

На основании 89 протоколов избирательных комиссий субъектов Российской Федерации и 397 протоколов участковых избирательных комиссий избирательных участков, образованных за пределами территории Российской Федерации, путем суммирования содержащихся в них данных Центральная избирательная комиссия Российской Федерации определила, что голоса избирателей, принявших участие в повторном голосовании, распределились следующим образом:

за Ельцина Бориса Николаевича подано 40 миллионов 208 тысяч 384 голоса избирателей;

за Зюганова Геннадия Андреевича подано 30 миллионов 113 тысяч 306 голосов избирателей;

против всех кандидатов подано 3 миллиона 604 тысячи 550 голосов избирателей.

На основании протокола Центральной избирательной комиссии Российской Федерации от 9 июля 1996 года о результатах выборов Президента Российской Федерации по итогам повторного голосования и в соответствии со статьями 55 и 56 Федерального закона «О выборах Президента Российской Федерации» Центральная избирательная комиссия Российской Федерации постановляет:

1. Признать выборы Президента Российской Федерации 3 июля 1996 года действительными.

2. Считать избранным на должность Президента Российской Федерации на второй срок Ельцина Бориса Николаевича.

3. Опубликовать результаты выборов Президента Российской Федерации по итогам повторного голосования, состоявшегося 3 июля 1996 года, и настоящее постановление в «Российской газете» и направить их другим средствам массовой информации.

Председатель Центральной избирательной комиссии РФ

Н.Т. Рябов

N 110/837-II

9 июля 1996 г.

Часть 2

2007 ГОД. ГАВАНА

И настала нам пора прощаться. Мне было пора возвращаться в Москву. Он оставался здесь, в Гаване. Надолго ли? Я уже знаю, что таких вопросов задавать ему не следует. И только одного не могу понять — это такой вечный отголосок прошлого, рефлекторная привычка, сродни привычке курильщика трубки, давно уже бросившего это занятие, посасывать пустой янтарный мундштук. Или — он по-прежнему не вполне располагает собой и своей биографией и не вправе отвечать на такие вопросы. Был в моей жизни человек, чем-то похожий на этого, тот на вопрос о том, служит ли еще или уже в отставке, отвечал спокойно, без пафоса, но и без тени улыбки: «У нас одна форма отставки». И спрашивающий, как правило, смущался и даже, бывало, просил прощения, будто спросил что-то неприличное. Вот и я сейчас чувствую нечто похожее и не хочу неловкости между нами.

VIP- зал аэропорта в Гаване отчего-то запихнули в тесный цокольный этаж, там полумрак и довольно душно, потому что слабо работают кондиционеры. И бармен, у которого я хотела напоследок попросить чего-нибудь кубинского на его усмотрение — мохито или дайкири, исчез куда-то, оставив бутылки с ромом в полное наше распоряжение, но пить неразбавленный теплый ром, даже прощаясь с Гаваной, я еще не готова.

— Вам это важно? — интересуется мой спутник, имея в виду, очевидно, статус и бесплатный ром в баре.

— Нет, конечно.

— Тогда идемте наверх, в обычное кафе. На дайкири не рассчитывайте, но, улетая из Гаваны, можно для разнообразия отведать и Cuba Libre.

— Это ром с колой?

— Ну да. Американская месть Фиделю.

На втором этаже — пусто, просторно и солнечно, до боли напоминает какие-то маленькие южные аэропорты из моего детства. Меня отправляли на море каждое лето — то в Крым, то на Кавказ; — эти стеклянные коробки, пронизанные солнцем, остались в памяти, конечно, оттуда. Но здесь лучше — прохладно, потому что кондиционеры работают на полную мощность, немноголюдно — не сезон, — и московский рейс улетает полупустым, а в местном баре яркая моложавая кубинка с большой грудью, украшенной замысловатой татуировкой, от души плеснула нам рому в пластиковые стаканчики и чуть-чуть брызнула сверху кока-колы, подмигнув при этом моему спутнику. Мы усаживаемся у самой стеклянной стены, выходящей на летное поле, такое же пустое, как зал ожидания. И нам грустно. То есть наверняка я могу говорить только о себе, но мне кажется, что и он грустит, расставаясь, и вопрос потому звучит чуть более резко, чем обычно, чтобы суровостью завесить грусть. Знаем мы эти мужские приемы.

— Ну, что там еще у вас, наверняка припасли пару коварных вопросов на прощание.

— Только один. Я знаю меру.

— Ну, так давайте ваш, мерный. Один.

— Путин.

— Что именно Путин?

— Кто привел его в Кремль?

— Ну, этого я вам не скажу. И никто не скажет. Есть несколько версий. И одна из них — простое расположение Бородина.

— Я не про Кремль вообще. Я про то, кто решил, что он будет преемником.

— Ельцин. Борис Николаевич. Лично. Такие вопросы он не доверял никому, иногда мне казалось, что и себе самому — тоже. И тогда просто — что называется — тыкал пальцем. Наугад. И попадал. Рассказывали, что когда он вдруг собрался лететь в Чечню в 96-м году и там, перемещаясь на вертолете, — посетить какую-то российскую часть, Коржаков уже в воздухе дал команду разработать несколько вариантов маршрута. К их прибытию — работа, разумеется, была выполнена — для президента и его свиты предлагалось несколько вариантов на выбор. Однако никто из генералов этот выбор делать не хотел. Слишком опасным был этот перелет над горами, слишком большой ответственность избравшего. Когда Ельцин вошел в помещение, повисла неловкая пауза, однако никакой неловкости не случилось.

— Дайте сюда, — беспалой лапой Ельцин заграбастал планы полетов, мельком взглянул на каждый и, не раздумывая, вытянул один, — сюда летим.

— Он не знал местности, плохо ориентировался в специфических летных картах, не владел оперативной информацией о ситуации в тех районах, над которыми пришлось бы лететь, а она менялась стремительно. И тем не менее он выбрал самый безопасный и верный маршрут. И часть, которую посетил во время того полета, более других заслуживала президентских наградных часов и подарков, — рассказывал мне после один из генералов, встречавших президента в Чечне.

— Такая у него интуиция, — ответил я. И к этому нечего было добавить.

— Возвращаясь в конец 1999 года, разумеется, надо четко понимать, что те люди, которые уговаривали и уговорили его добровольно покинуть пост, разумеется, предполагали кандидата-преемника. Я не знаком со всем списком, но знаю наверняка, что там присутствовал ныне покойный Аксененко, помните, был такой изрядно проворовавшийся министр путей сообщения, был Степашин, было еще несколько фамилий — тех я не видел. Так же сложно сейчас говорить о том, кто внес чью кандидатуру. У победы, как известно, много отцов. И что остается несчастному Березовскому, о котором вот-вот все забудут вовсе, как не утверждать, что Путин именно его детище. Разумеется, жестокое и неблагодарное. Все это — в той или иной степени всего лишь гипотезы.

Одно известно наверняка. Список остался в руках в Ельцина, и так же, как в 96-м в Чечне, он выбрал того, кого выбрал. Возможно, так же — интуитивно. Но интуиция Ельцина, когда он прислушивался к ней всерьез, не отвлекаясь на шепот изо всех углов и прочие влияния, о которых мы много говорили прежде, ни разу его не подводила. Не подвела — и теперь. Но это, разумеется, мое личное мнение.

Я хочу сказать, что думаю так же. И много еще чего-то хочу сказать. Но неспешные и будто бы сонные кубинцы вдруг срываются с места и нас буквально на рыси гонят к самолету вернее, темному зеву шланга, ведущего на борт. И я успеваю крепко обнять его и ощутить сухой жар гладко выбритой кожи и тонкий аромат какого-то неизвестного мне парфюма, и отчетливее всего — намертво въевшийся в волосы и кожу пряный запах сигар. И закрыть глаза. И только почувствовать, что сигарный запах становится сильнее, и понять, что его губы где-то рядом с моими. Но не более того, потому что я знаю — он не решается сделать это — просто поцеловать меня на прощанье. Не в щечку, как любимую племянницу или дочь друга. И тогда я делаю это сама, потому что это просто — наши губы совсем рядом, и легко — потому что я хочу этого поцелуя, и приятно — потому что его губы сухие, горячие, зовущие…

Только — поздно. Когда-то, рассказывая мне сказки, бабушка спросила, знаю ли я, какое слово самое страшное в мире. И я назвала много слов и не угадала. «Поздно» — сказала бабушка, — это слово «поздно», потому что в каком бы контексте оно ни звучало, всегда говорит о чем-то неприятном, обидном, а порой — горьком до слез. И — возможно — безвозвратном. Это он оттолкнул меня, конечно, потому что сама бы я вряд ли расцепила руки, обвитые вокруг его шеи. Но теперь я уже иду по темному гофрированному, как у старого пылесоса, шлангу-коридору, и не отвечаю на приветствие стюардессы, и, не слушая ее, занимаю свое место в первом ряду у окна. Это он попросил человека у стойки регистрации посадить меня на самое лучшее место.

И выходит теперь, что оно, это место у иллюминатора, — его последний подарок. Ко всем тем, что увожу с собой в тонком ноутбуке.

2001 ГОД. ВАШИНГТОН

Последний день закончился именно так, как и все последние дни, — Стив собирал документы, освобождая кабинет преемнику. И радовался. Дисков было совеем немного. А бумаг — не было вообще. Стив — дитя XXI столетия, пусть не по календарной дате рождения, но уж по духу-то точно, терпеть не мог бумаг — и любой документ при первой возможности переносил на электронный носитель.

Все восемь лет — с того момента, когда охранник у западных ворот Белого дома изучал его права, а Дон Сазерленд разрешил временно занять угол в собственной каморке, он подвергался критике, порой доходящей до суровых административных взысканий, — но держался и стоял на своем. Его личный архив, в котором — если покопаться — можно было рядом со сканами газетных вырезок и ссылками на популярные новостные и аналитические сайты найти копии документов с грифом «совершенно секретно» и рукописные записки, написанные рукой Мадлен и даже самого президента Клинтона, с короткими замечаниями или распоряжениями, эти бумаги уж точно не должны были бы покидать стен Совета национальной безопасности — сначала, и Госдепа — потом. Но, собственно, бумаги и не покинули — сгорев дотла в зеве каминов или глубоких чашах тяжелых хрустальных пепельниц. Или погибли — изрубленные в лапшу специальными машинами, которые Стив ненавидел особенно люто — ибо расстался не с одним галстуком, попавшим в эту чертову бумажную мясорубку вместе с листом бумаги. Это всегда был чувствительный выброс адреналина, потому что всякий раз, испытывая то мерзкое чувство, когда некая жестокая сила вдруг упорно и непреодолимо тянула его вниз, туда, где, тихо поскрипывая, острые ножи рубили в соломку бесконечные стопки бумаги, он испытывал приступ острого, почти животного страха. Разумеется, он всегда успевал нажать на кнопку, и страдал только очередной галстук, обращаясь в пучок бахромы, но сердце Стива колотилось в бешеном темпе еще минуть пять и холодный пот намертво пропитывал сорочку.

Впрочем, эту проблему Стив решил для себя давно, он знал, что потеет, когда волнуется или пугается, и потому запасная сорочка всегда висела в его шкафу. И галстук, разумеется, тоже. Он — кстати — с детства знал, что пуглив, и долго страдал от осознания этого, но как-то раз в самолете, на котором они с Мадлен летели на Балканы, борт внезапно тряхануло с такой силой, что из открывшихся полок посыпались сумки, а несколько человек, стоящих в проходе, не удержавшись на ногах, упали между креслами. Первой мыслью была, разумеется, мысль о попадании снаряда. Все знали, что сербы отлично вооружены русской техникой, в том числе и так называемыми зенитками. Это был один из самых жестоких и бескомпромиссных этапов конфликта — сбить самолет госсекретаря США было бы для сербов большой удачей. К счастью, обошлось, самолет всего лишь резко нырнул в воздушную яму. Но Стив испытал приступ настоящего ужаса и, разумеется, взмок как мышь. Когда на борту более или менее навели порядок, он достал сверху свою дорожную сумку и отправился в туалет — освежить мокрое тело и переодеть сорочку. Именно ее, свежую сорочку, похоже, заметила Мадлен и, разумеется, все поняла правильно. Взмахом руки она подозвала к себе Стива и, похлопав по плечу, еле слышно заметила: «Никто не может обладать всеми человеческими достоинствами, вместе взятыми, тебе и так досталось очень много такого, о чем другие не смеют даже мечтать. Безрассудное мужество можешь смело оставить нашим пехотинцам, оно им намного нужнее, чем твои мозги». И — как ни странно — с того момента Стив успокоился окончательно. Пара запасных сорочек в багаже не обременяла. А мозги — они действительно иногда приносили много пользы, а порой и удовольствия. Он был уже практически готов закрыть эту тему — навсегда. Или на ближайшие четыре-восемь лет. Сейчас — откровенно говоря — он не думал об этом. К тому же на завтра Мадлен назначила ему встречу своем новом кабинете, где-то в центре Вашингтона, где она собиралась работать над книгой и какими-то другими проектами.

Это был совсем неплохой, разумеется, вполне респектабельный кабинет, хотя назвать его роскошным Стив не решился бы. Впрочем, и Мадлен, насколько ему было известно, не была большой поклонницей помпезной роскоши дворцов. И тем не менее, кабинет ее не радовал.

— Из моего прежнего кабинета открывался вид на мемориал Линкольна. Из нового — на «Деликатесы Лоэба»[1], - нельзя сказать, что настроение Мадлен было мажорным.

— Зато можно заказать что-нибудь вкусненькое к кофе, — Стив понимал, что фальшивит, но ничего другого в голову не пришло. А промолчать вовсе было бы совсем нелепо.

— Кстати, о вкусненьком… — Мадлен отошла от окна и, расположившись за столом, сняла трубку телефона.

Неужто и правда закажет сладкое? Это плохо. Втянется, растолстеет — Стив знал, что всю свою сознательную жизнь Мадлен боролась с лишним весом, и если эта борьба складывалась не в ее пользу — а такие периоды, как правило, совпадали с не самыми лучшими временами в жизни, — Мадлен, как, впрочем, это и бывает обычно, переживала, вплоть до депрессии. Теперь это было бы совсем некстати. На сей раз аналитика подвела — Стив ошибся.

— Дорогая, — сказала Мадлен, обращаясь к кому-то в трубку, — я понимаю, что теперь следовало бы послать приглашение в твой секретариат, но я решила, что по старой памяти.

На другом конце провода женский голос что-то активно возражал. Мадлен смеялась.

— Ну, хорошо, хорошо. Тогда — если ты не забыла — сегодня в восемь. На том конце провода, похоже, снова возмутились.

— Нет, успокойся, я звоню не ради того, чтобы напомнить. Я хочу спросить у тебя разрешения пригласить к нашему ужину одного молодого человека.

Снова что-то активное на том конце трубки.

— Нет, увы. Ты слишком хорошо обо мне думаешь, вдобавок он годится мне во внуки, а тебе — в сыновья. Впрочем, ты, возможно, слышала это имя — Стив Гарднер?

И снова реакция собеседницы показалась Стиву довольно активной.

— Вот как? Интересно, откуда? Ну, впрочем, теперь это уже не так уж важно. Важно другое — я хочу вас представить и полагаю, что вы можете быть очень полезны друг другу.

На этот раз собеседница ответила коротко.

— И Соединенным Штатам, разумеется, в первую очередь — Соединенным Штатам.

Мадлен положила трубку и некоторое время молча смотрела на Стива.

— Ну, что, малыш, готов поработать на республиканцев?

— Нет, мэм. Вся моя семья…

— Знаю, можешь не продолжать. Речь, я думаю, пойдет не о том, чтобы занять какую-то должность, полагаю, у нас в NDI для тебя уже готово приличное место. Однако то, чем ты занимался у меня, необходимо делать и дальше, и лучше — если под руководством человека, способного самостоятельно принимать решения на самом высоком уровне. Ты можешь быть негласным советником, консультантом, тебя вполне могут приглашать в качестве эксперта по тем или иным вопросам. В конце концов, вы можете просто подружиться. Как и мы с тобой. Ведь правда, малыш, мы стали друзьями?

— Я и горжусь этим, и счастлив, мэм.

— Вот и отлично. Но одна дружба вовсе не исключает другой. Подумай об этом.

— Вероятно, мэм. Но, откровенно говоря, мне будет намного легче думать, если я буду знать, о ком речь.

— А ты еще не понял?

— Признаться, нет.

— Сегодня вечером, Стиви, у меня дома ты будешь ужинать с новым государственным секретарем США мисс Кондолизой Райс. Надеюсь, это общество тебя устроит?

Случилось так, что прежде Стив никогда не был дома у Мадлен, хотя, судя по рассказам коллег и студентов, дом госсекретаря, особенно после ее развода с Джо Олбрайтом, журналистом и не слишком удачным наследником известной, хотя и подрастерявшей славы и респектабельности газетной империи, был домом, что называется, с широко открытыми дверями. Гостиная ее была простой и уютной. Ужин — заказанный в одном из любимых Мадлен ресторанов — вполне удовлетворил гастрономические запросы Стива. К тому же цель его визита была никак не гастрономической. Кондолиза Райс удивила его своей моложавой стройностью, особенно заметной на фоне расплывшейся тяжелой фигуры Мадлен. Она была внимательна, темные глаза буквально впивались в собеседника, притом демонстративно, хозяйка и не думала скрывать, что, слушая, изучает и пытается вытащить как можно больше информации, всеми известными ей способами. Сама же была немногословна, но улыбчива. Дело еще только шло к десерту, и разговор пока вертелся вокруг общих, ни к чему не обязывающих тем. Хотя уже из этого легкого светского трепа Стив неожиданно почерпнул информацию, по его мнению, чрезвычайно важную. Особенно — если в будущем ему действительно предстояла работа с Кондолизой Райс.

— Теперь я уже могу рассказывать об этом без слез, — и все же Мадлен машинально поднесла руку к глазам, — мы познакомились с Конди в очень тяжелый для меня день. Умер папа. На похороны в Денвере собралось много людей, разумеется, дом был полон цветов, но даже среди них заметно выделялась изящная, но странная композиция — маленькая корзина в форме фортепиано, заполненная филодендронами.

— От кого это? — спросила я маму.

— От любимой студентки твоего отца. Ее зовут Кондолиза Райс.

— Но почему все-таки фортепиано? — поинтересовался Стив.

— Я начинала как пианистка и предполагала специализироваться в музыке, но прослушав однажды — совершенно случайно — лекцию докора Корбеля, перевелась в Школу международных отношений.

— Такое возможно? — Стив был искренне изумлен. Он знал истории, когда ради музыки люди бросали серьезные академические исследования, но чтобы наоборот?!!!

— Возможно. Если оно перед вами. Практика, как известно, критерий истины — а моя практика была долгой: под руководством доктора Корбеля я изучала международные отношения, но прежде всего славистику — и особенно историю СССР, которой он, как известно, уделял особое внимание. И работала над своей диссертацией, долго и упорно.

— Она скромничает, Стиви, — очень быстро последовала ученая степень магистра и докторантура, и в возрасте 26 лет госпожа Райс стала стипендиатом-исследователем в Стэнфорде и одним из самых заметных специалистов по Советскому Союзу. И однажды я чуть было не взяла ее на работу. Обе расхохотались, вспомнив нечто забавное.

— Я была тогда политическим консультантом Майкла Дукакиса по вопросам внешней политики и подбирала «мозговой трест» для его президентской кампании. Конди была в моем списке едва ли не первой кандидатурой — лучший специалист по СССР, живет недалеко от Вашингтона, женщина, афроамериканка… Идеальный по всем параметрам член предвыборной команды. Я немедленно набрала ее номер и, как всегда жалея время на дежурные вопросы, начала излагать свой план. Она выслушала меня, не перебив ни разу, но когда мои аргументы были исчерпаны, тихо и вежливо ответила: «Мадлен, уж не знаю, как тебе сказать об этом, но я республиканка». Теперь рассмеялись все трое.

— И, собственно, это хороший переход к тому, о чем мне бы хотелось поговорить с вами, Стив, — мягко начала Райс, — разумеется, я не стану вербовать вас в республиканцы, но ту бесценную работу, которую вы делали для Госдепа при Мадлен, вы делали не для демократов и не для Мадлен, хотя я вижу, что вас связывает искренняя крепкая дружба. Вы делали ее для страны. Не стану впадать в пафос, никого здесь не надо ни в чем убеждать, когда речь заходит об интересах Америки. Поэтому просьба моя будет проста — продолжать. Заниматься тем же самым. И все. Разумеется, к вашим услугам будет, как и прежде, весь мой аппарат и при необходимости содействие любых спецслужб и прочих ведомств. С одной лишь разницей — первой о вашей надобности должна буду узнавать я. Почему — полагаю, понятно.

— И еще лучше. Потому что все прочие будут получать распоряжения из уст Конди, а не просьбы Стива Гарднера.

— Да. И, разумеется, связь у нас с вами будет бесперебойной, это я гарантирую. Если только не произойдет чего-то экстраординарного — Всемирного потопа, к примеру. Или не грянет Апокалипсис на наши головы.

— Господь с тобой, Конди.

— Не обращайте внимания, я вчера так устала от того хаоса, который надо сделать стройной колоннадой, по которой, спокойный и уверенный в завтрашнем дне, станет прогуливаться президент…

Образ был настолько ярким и забавным, что Стив позволил себе расхохотаться громче дам. Мадлен понимающе улыбнулась и кивнула головой. А Кондолиза продолжала.

— Вам, впрочем, это можно не объяснять. Так вот, вчера от усталости и злости я пошла в кино.

— Одна?

— Ну, охрана, разумеется, находилась где-то поблизости. Но я надела свою любимую вязаную шапочку, джинсы, в которых пропалываю газон, и куртку, по-моему, купленную в Денвере по совету твоей мамы. И пошла в кино. К сожалению, весь этот маскарад был напрасным.

— Тебя узнали и попросили автограф?

— Нет. Но фильм был ужасным. Какая-то катастрофа: в городе проваливаются тротуары и рушатся дома. И море крови. И бесконечная панорама человеческого ужаса.

— «Апокалипсис»?

— Возможно. Честное слово, Стив, я не смотрю кино. И с этого ушла — не досмотрев. Но ассоциации — видишь — засели в подсознании.

— Они уже покинули его — ведь вы проговорили это вслух.

— Да? Тогда, пожалуй, я рискну отправиться домой и, может быть, даже заснуть.

— Ты доволен? — спросила Мадлен, когда они проводили Кондолизу до двери, а вернее, до плечистого охранника в дверном проеме.

— Да. Я хочу заниматься этим. Хотя, отправляясь сегодня утром к вам в офис, даже размышлял о том, что мозгам иногда тоже полезно отдохнуть.

— Жаль, что ты не сказал этого при Конди. Как профессиональный пианист, она объяснила бы тебе, что играть нужно ежедневно — иначе пальцы теряют гибкость, а руки уверенность и силу. С головой происходит то же самое, мой мальчик.

Стив уже садился в машину, когда, отворив дверь, Мадлен крикнула ему строгим профессорским голосом:

— И не забудь хоть иногда выходить на работу в NDI. Я проверю. Поначалу Стив на всю катушку врубил в машине своего любимого Диззи Гиллеспи. С переливами Шопена, сопровождавшими ужин, вышел некий перебор. Вдобавок Стив, не жаловал классику, отдавая предпочтение джазу. Но какая-то мысль настойчиво пульсировала в голове, требуя внимания и тишины. Он убрал звук. И благодарная мысль немедленно сложилась в короткую и ясную тезу, не требующую даже пояснений. Русским не повезло. Конди училась ненавидеть Советский Союз у того же человека, что и Мадлен. И все говорят, что она была хорошей ученицей.

2003 ГОД. МОСКВА

— Не кричи, — говорю я Лизе, но понимаю, что кричу сама. Шум воды термического источника, в который нас погрузили после обертывания, грохочет, как настоящий горный водопад. Конечно, записать здесь ничего невозможно — да и кому здесь писать, если мы сорвались из офиса и были в салоне уже через пятнадцать минут. Но и поговорить тут непросто. Особенно если кричать не хочется — будто внутренний цензор цепко держит изнутри. Быстро все же человек адаптируется к предлагаемым условиям, какими бы дискомфортными они ни были. Живуч человек. Потому что — приспособленец. Изловчившись — мы как-то устраиваемся, голова к голове, не без труда распластавшись телами на больших скользких валунах, по которым с грохотом катится поток прохладной минеральной воды.

— Я буду быстро, чтобы успеть.

— Но не в ущерб информативности и достоверности.

— Ладно. В общем, Леня вцепился в Госдеп мертвой хваткой, или они — в него, вероятно — это был обоюдный процесс.

— В 96-м приезжал, я так понимаю, полулегально и даже жил у нас в пустом доме на Новой Риге тот самый парень — Стив Гарднер, который и присмотрел Леонида. Лемех говорил, он должен был у нас же дома, приватно встречаться с Дьяченко, но после истории с коробочкой из-под ксерокса — умчался первым же рейсом. Причем, если я правильно поняла перед этим, его отчитала по телефону сама Мадлен Олбрайт. Так что птицей он был высокого полета. Однако влюбился.

— В тебя?

— Ну не в Лемеха же. И так смешно. Со взглядами, вздохами — в общем, восьмой класс, четвертая парта. Поговорить не решился. Но уезжая — оставил письмо. Трогательное. Будешь у меня — прочту.

— А он тебе — никак?

— Да ну. Не мой стиль. Этот — маленький клерк с большими перспективами. Умный чертовски. Тонкий. Ранимый. Сентиментальный.

— Ну, так…

— Нет, не мое. Да и не до него было.

— Я так понимаю, они видели Лемеха премьером после выборов.

— Лемех тоже так думал, но Стив объяснил ему, что Россия не готова к премьеру-еврею, да еще — банкиру. Лемех надулся, но потом они довольно долго говорили, и он отошел. Потом появилась команда этих — технологов, имиджмейкеров — словом, Леню начали к чему-то усиленно готовить.

— И он изменился. Заметно. Стал таким, знаешь, европейским интеллектуалом.

— Еще бы. Работает столько народу. Потом подкатили выборы в Госдуму. Представить не можешь, да и я до конца не могу, сколько денег мы вложили в кампанию. За одних коммунистов выложили 70 миллионов.

— Долларов?

— Ну, не рублей же.

— Яблоки — обошлись дешевле, миллионов в десять, по-моему, говорят, не побрезговали и СПС-ники. Но тут я мало что знаю.

— Иными словами, он готовит Думу под себя, а вернее — под то решение, которое она должна будет принять.

— Да.

— И ты уверена, что речь пойдет именно о том документе, который сейчас у меня.

— Он сам мне об этом сказал.

— А про взятку президенту?

— Тоже.

— Но это абсурд.

— И я так сказала.

— А он?

— А он ответил, что если все сорвется, первым трупом буду я. Потому что много знаю, но ни во что не верю. И еще потому что я гэбэшная сука, генетически не способная ни понять, ни тем более — поддержать его. Но это, как ты понимаешь, старая песня.

— Ты говоришь, он на днях встречается с Путиным? Между ними — вообще существуют какие-то отношения? Ну, ведь не первый раз они видятся? И вообще.

— Сейчас трудно сказать. Ты же слышала про равноудаление, и вроде он придерживается этого правила. Но Лемеху поначалу, мне казалось, он симпатизировал. Приезжал к нам в гимназию. Хвалил. Брал Леонида с собой в поездки, тот рассказывал потом, что сажал неизменно в первый, свой салон, в то время как некоторые министры довольствовались вторым. Но что и там было и как, ты ж понимаешь, я не знаю. Леня — великий мастер мистификаций. И манипуляций тоже. Сколько раз просил Мишку звонить по АТС-1, кода у нас какие-то люди: «Извините, премьер». «Извините, из-за стенки». Он и АТС Мишке пробил исключительно ради этого — чтобы в нужный момент зазвонил нужный телефон. Словом, туман. Потом начались какие-то финансовые, вернее, налоговые проблемы. Тут я, честное слово, не понимаю. Мы не ангелы. Но то, что делаем мы, делают все. Почему начали с Лемеха?

— И что ты думаешь — почему? Не могла же ты не думать на эту тему.

— Ну, разумеется, — голова пухнет. Знаешь, я полагаю, что вся эта история чистой воды политика. Не рванули бы у Леонида его политические амбиции, никто бы и не обратил внимания на его налоговые грешки. И вот еще… Он довольно долго не был в Америке, ну сентябрь, понятно. Потом Ирак.

У меня сложилось впечатление, что про него все забыли, даже Стив, который звонил и писал постоянно. И тогда этот идиот решил напомнить о себе сам.

В Кремле устроили какое-то олигархическое сборище на предмет борьбы с коррупцией, насколько я понимаю. Позвали олигархов. Присутствует президент, разумеется. Все выступают в классических канонах о том, что коррупция — злейшее зло в России, хуже дураков и дорог, а вернее, и дураки и дороги тоже от нее, от коррупции, потому что воруют, когда строят, и воруют, когда учат. В таком духе. По сценарию. Разумеется, пресса. И вот доходит очередь до Лемеха, и он начинает нести такой бред. То есть — по существу — он говорит все правильно, но, во-первых, это правильное все и так знают, а во-вторых, выводы, которые он делает из этого «правильного», — чистой воды провокация и — в сущности — призыв к той самой смене системы государственного управления, о которой мы говорили. То есть сначала он говорит о взятках, о том, кто, кому, когда, сколько — называет имена министров, заместителей, губернаторов, еще каких-то чиновников из высших эшелонов власти, сдает с потрохами коллег — потому что рассказывает, как те дают.

И вдруг, как по команде, смягчает тон и произносит примирительно и многозначительно: «Казалось бы, после таких заявлений каждого второго в этом зале надо брать в наручники.»

Президент, буквально с каменным лицом, никогда не видела его таким, даже когда случались какие-то катастрофы, парирует ему. Первый раз, кстати, за всю речь:

— Ну, уж это не вам решать, кого брать в наручники и за что.

— Разумеется, — видно было, что Лемех напуган до смерти, но пытается сохранить лицо, — решать вам. Но наша страна, увы, имеет печальный опыт подобных акций. А все возвращается на круги своя. Неужто нет другого пути?

И. как ты понимаешь. начинает излагать ту самую концепцию парламентской республики. Народ в зале — сидящий так в кружочек, как сейчас у них модно, — в ярости. Его не то что слушать бы не стали, его просто вышвырнули бы за порог, если бы не президент. Он-то как раз слушает, и очень внимательно.

И постепенно, как мне кажется, даже смягчается. По крайней мере, когда Лемех закончил, он довольно мягко попенял ему, что, дескать, такие проекты надо готовить и предлагать в соответствующем формате. И что-то даже про то, что готов рассмотреть и встретится отдельно. Потом, правда, уже с металлом в голосе — про то, что вопросы коррупции и налоговых недоимок довольно остро стоят и в холдинге «Лемех», и если уж каяться прилюдно, то надо бы начинать с себя. Ну, на этом, собственно, все и кончилось.

Леонид выходил из зала, как прокаженный, — руки ему не подал никто. Кроме президента, когда прощался со всеми. И этим же вечером объявился Стив. По телефону, разумеется. Причем звонил мне и умолял приехать в Америку. Вместе с Леонидом. Причем едва ли не ближайшим рейсом. Я сказала, что никуда не поеду, а Леня как хочет. Ну, вот он и захотел — улетел. А я вытащила из сейфа программу и пошла куда глаза глядят. К тебе. Потому что не к кому больше. Папины друзья давно уж покойники, детей их я не знаю. А делать что-то надо. Потому что — смотри: Дума лемеховская процентов на шестьдесят. Совет федерации — он говорит, и того больше. Если он протащит эту программу и станет премьером, и мировое сообщество его подержит, то можешь считать, что нет больше такой страны — Россия.

— Ну, мать, это ты перегнула. Что ж он с ней сделает, с Россией?

— В том же сейфе, из которого я вытащила этот проект, лежат соглашения о переуступке пользования и совместном использовании, и еще что-то в этом духе — большинства нефтяных месторождений. То же — с Газпромом. Про предлагаемых партнеров ничего сказать не могу — не знаю, ничего не говорят мне названия каких-то корпораций и консорциумов.

— Но погоди, большинство нефтяных компаний, ну кроме Газпрома разве — частные структуры. Как премьер-министр — даже сам президент — может заставить их отдать свое каким-то безвестным корпорациям?

— А знаешь, сколько компромата на каждого из владельцев этих компаний, на детей, жен, прочих близких родственников? А счета у них — и, значит, основные капиталы — в каких банках? А серьезная недвижимость? И все это вместе называется — ры-ча-ги. Рычаги влияния. Так что можешь не сомневаться, возражающих будет немного, и с ними договорятся.

— Ну, хорошо, а народ?

— Кто? Хорошо это у покойного Филатова: «Там собрался у ворот этот, как его? — народ». А что народ? В жизни народа ничего не изменится. Ровным счетом ничего. Ну, спроси у своего массажиста сейчас, важно ему, кому принадлежит нефтяная компания «Лемех-групп», мне или какой-нибудь другой даме? И он тебе скажет — если будет, конечно, честен, что ему глубоко безразлично, чью — извини — задницу массировать. Мою или какой-нибудь дебелой тетки из Южного Техаса. Повизжит — безусловно, наша славная интеллигенция, но кто ж ее, убогую, когда слушал. Часть прикупят — и они завизжат прямо противоположное. Часть — припугнут, припомнят юношеское стукачество и доносы более зрелого возраста, половые излишества с лицами, не достигшими половой зрелости, незамеченный будто бы плагиат. Часть — оставят, как есть, визжащими — дабы у мирового сообщества сложилось впечатление плюрализма мнений и свободы слова. Впрочем, мировому сообществу в этом конкретном случае гораздо важнее будет наличие дешевого собственного топлива. И за это — за теплый камелек у рождественской елки — оно, прогрессивное мировое сообщество, с радостью забудет, что была на свете такая страна — Россия.

— И что же делать? Поднимать прессу? Сейчас не те времена, половина не поверит, другая половина побежит советоваться к хозяевам, а хозяева — как я понимаю — заседали за тем самым круглым столом. Им такие утечки ни к чему.

— Нет, никакой прессы. Завтра с тобой встретим Лемеха, я покаюсь, скажу, что дура баба, не видела действительной и полной картины мира, а ты разъяснила мне кое-что, и очень вдохновилась планами, и готова помогать. И все это будет очень достоверно и удачно, потому что Лемех действительно очень уважает тебя как политического журналиста и по-литтехнолога и говорит, с твоим уходом с телевидения не стало серьезной политической аналитики. Словом — Лемех будет рад, в этом я уверена абсолютно.

— Ну, допустим. А потом?

— Потом он идет на встречу с президентом. А оттуда — я уверена — выйдет или в наручниках, или в смирительной рубашке. Потому что такое нельзя спускать с рук безнаказанно.

— А если не выйдет, мало ли какие у президента соображения? И потом — вдруг на него действительно надавят из Вашингтона?

— Ну, не надо. Не убивай во мне последнюю надежду. Ну, посмотри — на него разве можно давить? Я вот, знаешь, я однажды спросила себя — чем мне симпатичен Путин? То есть не просто симпатичен, а кажется лучшим из всех бывших наших правителей. И не смогла ответить сразу. Но потом нашла ответ. Понимаешь, я человек очень совестливый, мне часто бывает стыдно не за себя. Ну, чтобы долго не объяснять — один пример. Мы с мамой возвращались откуда-то с юга, в купе, как водится, четыре человека — мама, я, какая-то незнакомая толстая женщина и молодой моряк. Ночь, укладываемся спать, и толстуха на нижней полке немедленно начинает храпеть. Да так громко! Долго ворочается мама — не может заснуть, морячок тоже, чувствуется, засыпает не сразу, но потом все они засыпают. А я нет. И вовсе не потому, что мне мешает храп. Мне стыдно. Стыдно до слез за эту храпящую чужую тетку, понимаешь?

— Теоретически — да. Хотя я совсем из другого теста. А главное, я пока не улавливаю связи между Путиным и храпящей теткой.

— Сейчас объясню. Вот смотри, я родилась при Хрущеве, понятное дело — помнить его не могла, но задним числом все эти истории с ботинками, кукурузой, бульдозерами вызывали у меня стыд. Потом Брежнев. Особенно поздний. Мучительно стыдно за все эти его ордена, «большие земли» и «сосиски сраные», потом Андропов — облавы в магазинах, показательные расправы с брежневской элитой, самоубийство Щелоковых — стыдно, потом Черненко — просто ходячий шамкающий труп, потом Горби — вечное вранье, ни одного прямого ответа, трусость в Форосе, потом Ельцин — ну, тут куда ни кинь — от моста до оркестра. И Путин. И я вспоминаю все его годы и понимаю, что ни разу мне не было стыдно, что он глава моей страны. Не согласна я с ним была, и не раз, злилась, раздражалась, смеялась — но стыдно не было. Ни разу.

— А «тырить», «мочить в сортире»?

— Так он говорит так, как говорит народ. Может, не литературно. Но метко. Газ у нас действительно не воровали, а тырили. Гадов надо мочить, где придется. Придется в сортире, значит, там. Смысл в том, что нет такой точки на земле, где их бы не замочили. И замочили же.

— Лиза, не знаю, как Путин, но ты говоришь как омоновец на зачистке.

— А я, некоторым образом, и есть — он.

— Ладно, боец Лемех, представим все же, что он выйдет из Кремля живой и невредимый. И совершенно свободный. Тогда.

— Тогда у меня остался папин наградной «вальтер».

— Вот и приехали: две голые бабы, в дорогом элитном spa, решают замочить одного из самых богатых людей России. Спасения ее, России, ради.

— Выходит, что так, — Лиза смотрит на меня без улыбки. — Если больше некому.

2001 ГОД. ВАШИНГТОН

Некоторое время Стив занят был переездом и обустройством своего нового офиса в NDI. Потом долгими пространными разговорами с тамошним руководством о том, чем — собственно — будет заниматься мистер Гарднер. Нет, все были просто в восторге и, безусловно, отдавали себя отчет в том, как им всем повезло в том, что мистер Гарднер будет теперь работать в NDI, но непонятно, ради какого собственного научного или педагогического подвига мистер Гарднер прибыл в институт, и в этой связи — какое подразделение осчастливить его присутствием. В итоге — после звонка Мадлен, как полагал Стив, хотя напрямую об этом никто не говорил, — его оставили в покое, взяв только обещание хоть иногда, изредка, когда группа будет очень-очень интересной и перспективной, прочитать пару лекций по планированию избирательных компаний. И Стив, разумеется, обещал. Потом оказалась, что зарплата Стива в NDI как-то непропорционально высока, но с этим Стив спорить не собирался, потом выяснилось, что Госдеп каким-то загадочным образом недоплатил ему приличную сумму за те поездки в «горячие точки», в которых он сопровождал Мадлен, словом, на Стива вдруг свалились довольно приличные деньги, и он решил поездить, покататься по Европе, добравшись даже, возможно, до России, чтобы неспешно оглядеться и подумать о будущем.

О тех папках, которые еще никто не использовал всерьез, а о существование некоторых было и вовсе известно всего троим людям, но двое из них — Стив и Мадлен были теперь не у дел, Дон переместился в команду ребят, к которым тяготел всегда, — он возглавил специальную аналитическую структуру ЦРУ.

Словом, Стив предполагал дописать, переписать и написать заново несколько сценариев, но сделать это уже по возвращении, напитавшись свежими впечатлениями, проветрив мозги и душу.

Все это было так и не так одновременно, потому что уже седьмой год в спальне Стива, в сумеречном уютном углу, который первым он видел, просыпаясь, висела большая фотография красивой рыжеволосой женщины, с тонким, слегка нервным лицом и неспокойным взглядом карих глаз. Фотограф-профессионал с Манхэттена, который делал этот портрет из обычной фотографии, вытащенной Стивом из досье Лемеха, сумел многое. Фотография стала портретом, и нервная, живая худоба Лизиного лица будто обрела ту самую подвижность, которая в жизни придавала ей особенную прелесть.

И только одного фотограф сделать не смог: на портрете глаза Лизветы казались темными, в то время как в жизни Стив сходил с ума от их густой, глубокой каризны, напоминающей редкий коричневый янтарь или крепкий свежезаваренный чай, поверхность которого кажется покрытой тонкой, едва заметной золотистой пленкой. Но даже за эту работу Стив был безмерно благодарен мастеру. И даже приучил себя засыпать на том боку и в той позе, чтобы утром, открыв глаза, — первым делом увидеть ее, Лизу.

За долгие годы работы он настолько привык анализировать любую ситуацию, что и в этом случае рассчитал все до мельчайших деталей и подробностей. Расчеты были мучительными для него, никогда в свои тридцать восемь лет, вынося вердикт, он не страдал так сильно. Он понимал, что Лиза совершенно холодна и безразлична к Лемеху, и даже более того, склонялся к мысли, что в определенный момент она оставит его, наплевав на состояние и социальный статус.

Он был почти уверен, что она уйдет, не забрав и булавки, но это ничего не меняло в тех отношениях, которые могли, а вернее — не могли — сложиться между ними. Сильная, независимая, упрямая, бесстрашная, целенаправленная, порой отчаянная и безрассудная, Лизавета могла принять и полюбить мужчину, обладающего теми же качествами, но во сто крат превосходящими ее собственные.

Этот союз, безусловно, был бы обречен на тяжелое существование в состоянии постоянного эмоционального накала, противостояния и борьбы за лидерство, но это был бы по-настоящему счастливый союз. Все остальное было бы всего лишь суррогатом ее долгого брака с Лемехом и не имело ни малейшего смысла — в мире нашлось бы не так много мужчин, способных обеспечить Лизу всем тем, что мог себе позволить Лемех. Кроме того, общаясь с Лизой и пытаясь понять ее как можно лучше — потому что и ей, несмотря на любовь кукольника, отведено было место в коллекции трехмерных человеческих образцов, Стив понял, что мировоззренческие установки Лизаветы не только в отличие, но и в противовес лемеховским, крайне устойчивы и основываются на глубоком русском патриотизме.

Он покопался в документах и понял истоки этой идеологической крепости — отец Елизаветы был крупным советским дипломатом, послом Советского Союза в нескольких европейских странах, и понятно было, что основы воспитания девочки были заложены основательно, а главное, показательно — в детстве она наблюдала исключительно положительные аспекты советского строя. Критическое осмысление, которое, возможно, пришло позже, уже не могло изменить общего настроя. Никогда и ничего. Таков был вердикт, и Стив принял его как данность, как принимал любое свое заключение, уверенный в его абсолютной точности. Да, это было больно. Но живут же люди, страдающие от вечной физической боли и увечий, но не только как-то приспосабливаются к ним, но и умудряются наполнить жизнь неким содержанием, которое помогает им держаться на поверхности. Сможет и он.

Стив пока не собирался жениться, но в перспективе не исключал такой возможности, не исключал из жизни общения с женщинами, периодически встречаясь и проводя время с несколькими подругами. Тем не менее путешествовать он собирался в одиночестве.

Другое — исключалось категорически, хотя одной из подруг, по возвращении, ему, похоже, пришлось бы недосчитаться. Девочке очень хотелось в Европу, и еще больше хотелось в Европу, со Стивом. С Кондолизой Райс со дня памятного ужина он встречался лишь однажды. Они попили чаю в кондитерской, которую она, похоже, облюбовала для неформальных встреч по формальными обстоятельствам. Она была, как всегда, немногословна, улыбчива и любезна, но, покидая кондитерскую, Стив ощутил в сердце острый укол тоски по Мадлен, однако быстро все расставил по местам, разъяснив себе, что такая дружба случается в лучшем случае раз в жизни, а в рамках сугубо делового партнерства, о котором шла речь, Конди была безупречна. Она объяснила Стиву — в сущности цитируя одну из его папок, что главным направлением администрации в ближайшее время будет Ближний Восток, и в частности Ирак, специалист по которому класса Стива работает в аппарате госсекретаря. Поэтому в ближайшее время часто беспокоить его не будут.

Что же касается России, Госдеп и она лично рассчитывают исключительно на Стива. Потому, пошутила она, для связи она может использовать газеты или интернет, любое заметное событие в России будет означать его немедленное приглашение для работы.

Из вежливости, а скорее даже, чтобы дать ей возможность спокойно допить чай и расправиться с пирожным, Стив спросил, достаточно ли информации для принятия решения по Ираку. Конди, похоже, не поняла его, поскольку слишком увлечена была собственными мыслями на эту тему. Она оторвалась от пирожного и взглянула на Стива с симпатией:

— Вы тоже полагаете, что мы обязаны прийти туда и навести порядок? Стив решил не портить настроение госсекретарю, к тому же — от его мнения в этой ситуации ничего, слава богу, не зависело. При этом, отвечая, что называется, оставил дверь приоткрытой.

— Я полагаю — вполне, если для этого есть достаточно оснований.

— Основания? Мы располагаем убедительными доказательствами, что у режима Хусейна в наличии 8500 л питательной среды, содержащей бактерии сибирской язвы. Помимо этого, Ирак обладает запасом в 100–500 тонн химических отравляющих веществ. Этого количества достаточно для начинки 16 тысяч боевых снарядов. Что касается иного запрещенного согласно резолюции ООН вооружения, то иракские ракеты класса «Аль-Самуд» и «Аль-Фатах» обладают дальностью полета, большей разрешенных ООН 150 километров. Я могла бы продолжать, но тогда вам придется выслушать целый доклад. Впрочем, мы не намерены ничего утаивать, и вся информация будет в разумных пределах поступать в прессу. Этого она могла и не говорить. К тому же, произнося расхожую фразу, случайно или сознательно упустила одно-единственное слово, которое Стив Гарднер знал слишком хорошо, потому что восемь без малого лет занимался тем, что определял разумные пределы содержания той информации, которую Госдеп регулярно передавал прессе.

Дома в почтовом ящике его ожидала целая кипа ярких проспектов туристических компаний, которые он добросовестно обзвонил на минувшей неделе. И Стив уже предвкушал приятный вечер у телевизора с бокалом красного калифорнийского, посвященный любимому, так или иначе, занятию — изучению, анализу, прогнозу и принятию на их основе единственно правильного решения. Со стены на него грустно и, как всегда, немного взвинченно взглянула Лиза.

— А к вам я приеду в конце сентября. Будет уже холодно. Да? Но это ничего, ты ведь все равно почти не ходишь пешком, а какая разница, что за погода на улице, если мы немного покатаемся на твоей машине? — спросил Стив.

И только теперь заметил моргающий на мониторе конвертик пришедшего электронного письма. Лиза почти никогда не писала ему и не звонила, но каждый раз пришедшее письмо и звонок телефона заставляли испуганно и радостно сжаться сердце. А вдруг? Разумеется, это была психосоматика чистой воды, логическому анализу она не подчинялась категорически. Он вздрогнул и теперь, и, рассыпая проспекты, поспешил к компьютеру.

Письмо было не от Лизы. Но это было в высшей степени удивительное письмо — потому что отправителем его значился mr. Энтони Паттерсон. Хотя писал — как следовало из текста — кто-то из помощников или секретарей большого Тони.

«Дорогой мистер Гарднер, мистер Паттерсон был бы крайне признателен Вам если бы вы ознакомились с прилагаемым документом. И по возможности высказали свои соображения насчет серьезности описанных ниже намерений и степени их влияния мировой рынок нефтепродуктов. Всего наилучшего…»

Похоже, большой Тони с кем-то меня спутал. С кем-то из нефтяных экспертов, которых, надо полагать, побывало на его яхте не один десяток. И все, наверное, ловили дораду. Тони даже причмокнул, вспомнив аромат рыбы, поджаренной на бамбуковых палочках, и открыл файл приложения:

«19 мая 2001 года в Багдаде открылась секция защиты сирийских интересов в Ираке, на которой в числе прочего будет рассмотрена информация о планах строительства «стратегической железной дороги Тегеран-Багдад-Дамаск с выходом к Средиземному морю». Сирия реализует планы возобновления транспортировки иракской нефти через свою территорию с дальним прицелом. По некоторым данным, Сирия уже в ближайшее время начнет испытывать острую нехватку собственного жидкого углеводородного сырья. Между тем доходы от нефти (около 3–3,5 млрд долл. в год, по неофициальным данным) играют ключевую роль в поддержании сирийской экономики, особенно в финансировании оборонных статей бюджета и закупок военной техники и вооружений за рубежом. Из-за падения и резких колебаний мировых цен на нефть в текущем году многие экономические и оборонные программы Дамаска оказываются под угрозой срыва. В этой ситуации Сирия активизирует экономические контакты с Ираком, в том числе и по вопросу прокачки иракской нефти, доходы от которой могут ориентировочно составить до 400 млн долл. в год. В 1997–1998 гг. были подписаны контракты на прокладку новой нитки нефтепроводов по линии Киркук-Банияс, возобновление старой, а также строительство нового нефтеперерабатывающего завода в Баниясе, что, по расчетам сирийских экономистов, должно существенно пополнить доходную часть бюджета.

В ноябре 2000 г. Б. Асад принял решение возобновить прокачку нефти по действующему нефтепроводу Киркук-Банияс (500 миль), через который ежедневно пропускается около 150 тыс. баррелей нефти. После завершения ремонта мощность указанного нефтепровода составит 800 тыс. баррелей в день.

Для проблемной сирийской экономики это чрезвычайно важно. Сирия покупает нефть у Ирака по цене 10–15 долларов за баррель, перерабатывает ее и экспортирует продукты переработки наряду со своей нефтью по существующим мировым ценам. Транспортировка значительного количества иракской нефти через территорию Сирии осуществляется в обход санкций СБ ООН.

От поставок свой нефти в Сирию Багдад может получать около 2 млн долларов в день.

Да, что ж тут комментировать? Стив был удивлен дважды — и скоростью, и аппетитами сирийцев и иракцев. И тем, что большой Тони запросил комментариев.

Что ж тут комментировать — еще одна огромная брешь в нашей и европейской экономике. Иными словами — баррель с уже критических для нас 35 долларов легко подскочит до 50 долларов. А это сейчас для Буша будет швах. Причем очень большой швах. И что уж тут говорить о серьезности последствий? Большой Бен, как сказала сегодня Кондолиза, мог и сам прочесть мне лекцию на эту тему. Если бы захотел. Разумеется, Стив написал вежливый ответ, потом — подумав — на всякий случай переслал письмо с вложением Мадлен, и только потом, наконец, откупорил бутылочку красного калифорнийского и, устроившись у телевизора, взялся за проспекты.

Через пару часов он уже знал, что летит в Париж завтра. Ему был известен номер рейса и, разумеется, время отлета, а также отель в Париже, где его будет ждать одноместный номер с окнами на Сену. Из Парижа он летел прямо в Москву — полбутылки красного калифорнийского сделали свое дело.

И про этот перелет тоже все было известно, и про отель в Москве, — на всякий случай, — Стив был уверен, что найдет кров под крышей одного из домов Лемеха. И он был почти счастлив. Калифорнийское закончилось как нельзя более кстати, иначе парижский рейс мог бы отмениться вовсе. Но бутылка была пуста, Стив умеренно пьян и настолько еще разумен, что, аккуратно разобрав постель, улегся спать, не забыв пожелать Лизе спокойной ночи.

2003 ГОД. МОСКВА

Разумеется, Лиза просчитала все филигранно. И я не то, чтобы сомневалась в ее расчетах и знании Лемеха — двадцать лет совместной жизни легким жестом не сбросишь со счетов. Это гиря пудовая, она давит на плечи, но она же — таит в себе огромный массив знаний, из которого — если на плечах хорошая голова — в нужную минуту можно извлечь одно-единственное, важное и необходимое именно сегодня. Она все сделала именно так — и так, по ее, все и вышло. Лемех не просто обрадовался мне, он впал в эйфорию и с криком: «Ну все, теперь мы точно победим!» — долго кружил меня по комнате. Потом посерьезнел. Усадил в кресло напротив — но близко, и постоянно, случайно вроде, коротко и слабо дотрагивался руками — до колена, до руки, до плеча… Старый прием — уж не знаю, научили его всему этому американские консультанты или — как я — прочел когда-то в глянцевом журнале. Но тискал основательно. Я терпела.

— Ситуация сложная. Я встречался с помощником президента по национальной безопасности, госсекретарем, людьми из СНБ. Ситуация у них патовая. Понятно, что война в Ираке была опасной авантюрой. Но авантюры — даже опасные — порой оборачиваются успехом. Тем, кстати, и живут авантюристы. Эта не обернулась. И они завязли. Прогнозы по нефти — он произнес слово как заправский нефтяник, с ударением на последнем слове. И я чуть было не усмехнулась — давно ли ты, душенька, профессионал этого нефтяного дела — самые радикальные. При определенном стечении обстоятельств уже к середине этого века — до сотки за баррель. Ну, и газ, разумеется, без которого Европа просто замерзнет. Поверь — никто не хочет нам зла. Ни у кого в голове нет бредовых мыслей — захватить, поработить, подчинить Россию. Есть единственное понятное и — согласись — справедливое желание стабилизировать ситуацию в этой области, до четкого, почти математического понимания — в этом году мы имеем столько-то и платим за это столько, в следующем — тоже, если возникают новые обстоятельства — они разрешаются в ходе переговоров. И главное. Нефть это нефть. Газ это газ. Это бизнес, и он никогда — ни при каких обстоятельствах — не должен превращаться в оружие политического шантажа.

— А превращается?

— А ты не знаешь? Пойми. Мир принял его с симпатией. Закрыли глаза на все — на гэбэшное прошлое, на то, что за спиной — пустота.

— То есть?

— Времена одиноких монархов прошли. Сегодня лидер государства может функционировать спокойно и уверенно только в том случае, если за его спиной надежно поддерживающий его крупный бизнес, сильные политические структуры, силовики, наконец, армия, хотя это, разумеется, не лучший и совсем не демократический вариант, его любят средства массовой информации.

— Ну, эту любовь вполне в состоянии обеспечить крупный бизнес.

— Молодец! Это я уже пошел на второй круг.

— И — главное — он принят и понят лидерами мирового сообщества, понятно, что мы имеем в виду США. Так вот — ничего этого за ним не стояло. И на это закрыли глаза. И пустили за стол — как ровню. И целых три-четыре года честно пытались договориться. Порой — манкируя собственными интересами, переступая через собственное «я» — если хочешь. Речь-то идет о руководителе сверхдержавы.

— Ты о Буше?

— Ну, разумеется. Тщетно.

— Погоди, я последние годы — как ты знаешь — была довольно далека от политики. И вообще — вашего олигархического мира.

— Да. — Лемех картинно закрывает глаза, собирает морщины у переносицы, цепляет их двумя пальцами правой руки — словом, демонстрирует собственную вину, справедливость моего упрека и раскаяние. Потом сползает с кресла, встает на колени и обнимает меня, пытаясь прижать к себе как можно крепче. Чтобы я почувствовала уж наверняка — теперь эта добрая раскаявшаяся сила — со мной. Вернее — за мной, и если надо — встанет во всей своей богатырской мощи, отстаивать мои интересы. Такая аллегория. — Прости. После гибели Кирилла мы — впрочем, «мы» пусть объясняются сами — я повел себя, как последняя свинья. Грязь. Прости. Прости, пожалуйста, если сможешь.

— Успокойся, Леня и встань, мне трудно говорить — ты зажал мне рот. Никакая ты не свинья. Ничего ты не должен ни мне, ни Кириллу. Это жизнь, и она развивается по своим законам, чем выше социумы, тем более они замкнуты. Бывшим — женам, вдовам… да кому бы то ни было с меткой «бывший» — там делать нечего. И это правильно, человек может существовать и чувствовать себя комфортно только в своем социуме. Скажу тебе больше — не уверена, что мы не поступили бы так же, случись что с тобой. Тьфу, тьфу, тьфу, разумеется… — я стучу по подлокотнику кресла и попутно замечаю всплеск откровенного страха в глазах Лемеха. Ну, это понятно. Умирать страшно всем.

Он быстро возвращается в кресло, но до конца еще не вышел из роли, мнет переносицу, отрицательно мотает головой: ты не права, нет, не права. Мы люди.

— Ладно, оставим полемику о высоком. Говоря о том, что выпала из оборота, я имела в виду только то, что не очень понимаю, что такого сделал Путин за эти три года, что терпению сверхдержавы пришел конец?

— Ну, то есть как не понимаешь? Это же на поверхности. Это каждый день и вокруг нас. В воздухе ощутимо сгущается диктатура — неужели ты этого не ощущаешь?

— Откровенно говоря, нет.

— Это потому, что ты действительно выпала из жизни. Замкнулась — прости, повторю, это я виноват — в своем горе. Но открой глаза? Демократия — та самая, которую ты собственными руками строила в России, потому что я теперь говорю — твои политические программы…