Она погружалась все глубже, тело было истощено и уже не могло сражаться за жизнь. Глядя вверх, она со странной отчетливостью увидела перед собой лунный свет, почувствовала, как сжимают ее холодные объятия тьмы. Впрочем, она уже не испытывала холода; осталось лишь горькое ощущение неизбежности.

У Олега теплилась только одна надежда — что сейчас наркоманы покайфуют и уснут. Но спать он все равно не собирался. Да и сон как-то сам собой улетучился. За окном совсем стемнело, иногда только в окно били огни проносящихся мимо станций. Внизу стало тихо. Только за стенкой, видимо, вскрикивал во сне ребенок.

«Ной».

В сияющем круге луны она вдруг увидела лицо сына, еще совсем маленького мальчика. Он звал ее, тянул к ней свои жадные ручонки. И тут серебристый круг рассыпался на множество осколков.

Мищенко постарался думать о чем-то приятном… Но что-то ничего хорошего в голову не лезло. Впереди была полная неизвестность, служба в каком-то незнакомом городе с сомнительной репутацией… Что там за отцы-командиры, что за личный состав… Где нужно подстроиться, кому сразу рога обломать, чтобы не борзели. Одни вопросы и проблемы впереди. Эх, жизнь военная… Может, надо было остаться в училище, вроде бы намекали… Надо было приложить некоторые усилия…

«Ной. Думай о Ное».

И все-таки он заснул. Сам и не заметил как. Приснился ему почему-то осьминог, который в глубине океана, на чудовищной глубине, схватил его за горло, и начал душить… Олег рванулся наверх, прорезая толщу воды, но щупальце сжималось все сильнее…

Хотя сил не осталось, она все-таки потянулась к этой призрачной детской руке. Но она жидкостью растеклась в ее ладони. «Ты слишком далеко. Я не могу дотянуться до тебя».

Мрак затягивал ее. Образ Ноя растаял, но его голос продолжал звать. Она снова потянулась к сыну и увидела, что серебристый круг света стал ярче – он сиял, словно нимб, находящийся на расстоянии вытянутой руки. Если я коснусь его, подумала она, то взлечу на небеса. И увижу своего мальчика.

Это был не осьминог, это была подушка, наброшенная ему на лицо. Ноги крепко держали. Но ребята просчитались. Не так-то легко удержать хорошо тренированного разведчика — каратиста. Он рванулся, высвободил одну ногу, и ударил. Куда-то попал, раздался треск и вскрик. Освободилась вторая нога. Он изогнулся, и ударил ногами, ориентируясь на туда, где должен был бы, как ему казалось, стоять человек, державший подушку. Удар был не самым смачным, скорее, попал по касательной, но хватка ослабла, и чуть освободив лицо, Олег смог вдохнуть. Это придало ему сил, а страх и ярость ее почти удвоили. Крепыш, (ну а кто еще мог держать подушку), получил кастетом в лоб, и отвалился на пол с глухим стуком.

Она собрала остаток сил, и одеревеневшие конечности замолотили по черной воде, каждая мышца ее тела стремилась к свету.

Ее рука прорвала толщу воды, и голова вырвалась на поверхность, чтобы сделать последний глоток воздуха. Перед глазами мелькнула луна, такая красивая и яркая, что слепила глаза, и Клэр, чувствуя, что навсегда уходит под воду, на прощание протянула к ней руку.

Мищенко включил ночник, и в слабом его свете увидел, как третий из нападавших пытается открыть двери в купе, которые они сами же и замкнули. Но он страшно боялся, и у него ничего не получалось. Олег злорадно улыбнулся, плавно спрыгнул с верхней полки, и расчетливо ударил противники в затылок кастетом.

Чья-то ладонь обхватила ее. Настоящая, живая рука крепко держала ее за запястье. «Ной, – подумала она. – Я нашла своего сына».

Тот рухнул. Падая, он зацепил лейтенанта, тот не удержался на ногах, и вынуждено сел на нижнюю полку. И обнаружил, что рядом, качая разбитой в кровь головой, сидит наркоман.

— Чего молчишь? Чего не орешь? — делано удивился Мищенко. — Я тебе, кажется, личико попортил? Извини, братан, ты меня немножко убивать хотел, да? Вот я не удержался… А! Знаю, чего молчишь. Ты ведь не будешь орать, правда? Шприцы найдут, жгуты, следы на ручечках твоих найдут. Не хочешь…

И вот уже ее тащили вверх, вызволяя из мрака. Свет становился ярче, и, вынырнув на поверхность, Клэр увидела прямо перед собой лицо. Но не Ноя, а какой-то девочки. Девочки с длинными волосами, отливающими серебром лунного света.

Олег размахнулся, и еще раз ударил его в висок. Тот сразу обмяк.

Митчелл Грум вылил на тело Макса Татуайлера полканистры бензина. У него не было цели обезобразить труп. В эту пещеру тысячелетиями не ступала нога человека; останки Макса все равно обнаружат нескоро. Но раз уж ему надлежало разрушить колонию червей, можно было заодно избавиться и от мертвого тела.

В общем-то, Олег старался бить так, чтобы вырубить, но не убить. Этому его в училище научили. И теперь он замерил у всех троих пульс. Больше всего его беспокоил крепыш — Мищенко опасался, что мог в стрессовой ситуации не рассчитать силу удара, и проломить тому череп. Это было бы, как не крути, убийство, и дальше — такая неизвестность, что уже и мрачный Махач-Юрт казался недостижимым райским оазисом.

Надев на голову респиратор и шахтерский фонарик, он не спеша опустошил три канистры с бензином. Не было смысла торопиться; затонувший автомобиль доктора обнаружат только днем, но, даже если это случится раньше, никто не подумает, что имя Грума может быть как-то связано с ее смертью. Если кто и вызовет подозрения, так это Макс, чье внезапное исчезновение лишь усилит их. Грум не любил вынужденных импровизаций; он не планировал такого хода, не планировал никого убивать. Но откуда же ему было знать, что Дорин Келли угонит именно его машину.

Но нет — жив был крепыш, несмотря на то, что шишка у него на лбу была размером с апельсин. Все были живы, хотя и вырублены надолго. Теперь ситуация прояснилась, и хотя неприятная, но вполне регулируемая. Дожидаться пробуждения агрессивных попутчиков Олег не собирался, но и выходить на первой попавшейся станции было безумием. Надо было сначала выяснить, проехал ли поезд Чечню? Выходить в этом «мирном, доброжелательном» регионе ему не хотелось ни при каких обстоятельствах.

Иногда одно убийство влечет за собой другое.

Делать было нечего, нужна была информация. Мищенко осторожно вышел из купе, прошел по коридору, нашел расписание, и, сверяясь с часами, изучил его. По расчетам, выходило, что где-то через час, когда уже должно было начать светать, поезд должен был остановиться в небольшом дагестанском городке. Небольшом, потому что остановка предполагалась в течение трех минут. «А оттуда», — решил Олег, — «я автобусами доберусь. Или даже на попутке, если что». Деньги у него оставались, поэтому финансовая сторона вопроса его не беспокоила. Надо было только забрать билет у проводника, чтобы получить впоследствии компенсацию в финчасти, а это было не так просто. Обычно же билеты возвращаются перед прибытием, и человек, который почему-то выходит раньше, вызывает подозрения…

Он облил стены и выплеснул остатки последней канистры в лужу бензина, собравшуюся посреди пещеры. Именно здесь было больше всего червей. Похоже, они уже почуяли опасность и судорожно задергались в бензиновых парах. Летучие мыши заранее покинули обитель, оставив своих беспозвоночных соседей умирать в огне. Грум окинул пещеру прощальным взглядом, чтобы убедиться в том, что не упустил ни одной детали. Коробка с образцами червей, так же как и научные архивы Макса, уже лежала в багажнике его автомобиля, стоявшего у дороги. Теперь осталось только чиркнуть спичкой, и огонь начнет пожирать пещеру.

Особи будут уничтожены в одно мгновение, за исключением тех, что уже выращиваются в «Лабораториях Энсон». Гормон, который выделяли черви, давал баснословную прибыль по контрактам с военным ведомством, но только до тех пор, пока о нем не пронюхали конкуренты.

Когда пещера будет ликвидирована, «Энсон» станет единоличным владельцем особей. Для всего мира причина этой эпидемии жестокости, равно как и всех предыдущих, навечно останется тайной.

Он стал пробираться к выходу, по пути разбрызгивая горючее. Присев на корточки у лаза, он зажег спичку и коснулся ею земли. Огненная дорожка потянулась вглубь, и снизу раздался шумный свист: запылала нижняя пещера. Грум почувствовал, как туда устремился поток воздуха, подкармливая разрушительный пожар. Он выключил фонарик и некоторое время наблюдал за огнем, представляя себе, как чернеют черви и обугленные тельца сыплются с потолка. И еще перед глазами возникла кучка пепла вперемешку с костями – все, что останется от Макса.

Он, попятившись, выбрался из пещеры, прикрыл вход ветками кустарника и ступил в ледяной поток. За этими густыми зарослями пожар в пещере вряд ли кто увидит. Он направился к берегу и ступил на твердую почву. В глазах еще стояло зарево огня, и ему понадобилось время, чтобы привыкнуть к темноте. Он включил фонарик, чтобы подсветить себе путь к машине.

И только тогда в луче света он увидел полицейских с оружием наизготовку, рассредоточившихся среди деревьев.

Ожидающих его.

Уоррен Эмерсон открыл глаза и подумал: «Наконец-то я умер. Но почему я в раю?» Это открытие несказанно удивило его, поскольку Уоррен всегда считал, что если и есть жизнь после смерти, то он непременно окажется в темном и жутком месте. Загробная жизнь станет продолжением его мрачного земного существования.

Но здесь были цветы. Повсюду стояли вазы с цветами.

Он увидел кроваво-красные розы. Орхидеи своими белыми головками-бабочками приникли к окну. И лилии источали сладкий запах, не сравнимый ни с одними духами. Он изумленно смотрел на это великолепие – никогда еще ему не приходилось видеть такой красоты.

Потом он услышал скрип стула возле своей кровати и, повернувшись, увидел женщину. Она улыбалась ему. Сколько же лет он не видел ее!

Ее волосы были скорее серебристыми, нежели черными, и прожитые годы отпечатались глубокими морщинами на лице. Но он ничего этого не замечал. Глядя в ее глаза, Уоррен видел смеющуюся четырнадцатилетнюю девочку. Девочку, которую он любил всю жизнь.

– Здравствуй, Уоррен, – прошептала Айрис Китинг. Она потянулась к нему и взяла его за руку.

– Я живой, – поразился он.

Она уловила в его голосе удивление и с улыбкой кивнула.

– Да. Очень даже живой.

Он перевел взгляд на ее руку, сжимавшую его пальцы. Вспомнил, как однажды их пальцы сплелись, когда они, такие юные, сидели на берегу озера. Как изменились наши руки, подумал он. Мои теперь сморщенные и сухие, ее – скрючены артритом. Но все равно мы вместе, держимся за руки, и она по-прежнему моя Айрис.

Сквозь слезы Уоррен взглянул на нее. И решил, что еще не готов умирать.

Линкольн знал, где ее искать, и не ошибся: она сидела на стуле у кровати сына. Ночью Клэр встала со своей больничной койки и в халате и тапочках прошла по длинному коридору, разыскивая палату Ноя. Сейчас она сидела, накинув на плечи одеяло, и в послеполуденном солнце лицо ее казалось еще более бледным и усталым. «Не поздоровится тому, кто встанет между медведицей и ее детенышем», – подумал Линкольн.

Он сел на стул напротив нее, и их взгляды встретились. Ему было больно видеть, что Клэр по-прежнему смотрит на него настороженно, недоверчиво, но Линкольн понимал, в чем причина. Еще вчера он угрожал отобрать у нее самое дорогое. В ее лице сейчас отражались и глубокая внутренняя сила, и страх.

– Мой сын не делал этого, – заявила она. – Он мне все рассказал сегодня утром. Ной поклялся мне, и я знаю, что он говорил правду.

Келли кивнул.

– Я говорил с Амелией Рейд. Они были вместе тем вечером, до начала одиннадцатого. А потом он отвез ее домой.

К этому времени Дорин уже была мертва.

Клэр выпустила из легких воздух, и напряжение отпустило ее. Она откинулась на спинку стула и положила руку на голову Ноя. От прикосновений ее пальцев, ласково трепавших волосы, он открыл глаза и посмотрел на Клэр. Ни мать, ни сын не проронили ни звука; их спокойные улыбки передали все без слов.

«Я мог бы избавить их обоих от этой пытки», – подумал Линкольн. Если бы только он знал правду! Если бы только Ной сразу признался в том, что провел вечер с Амелией! Но он защищал девочку от гнева отчима. Линкольн знал нрав Джека Рейда, и понимал, почему его так боялась падчерица.

Но, даже испытывая страх, девочка готова была поделиться правдой с Клэр. Прошлой ночью, ясной и морозной, как раз перед тем как ярость Джея-Ди выплеснулась в убийстве, Амелия выскользнула из дома и направилась к дому Клэр. Ее маршрут пролегал по шоссе Тодди-Пойнт.

Как раз мимо лодочной пристани.

Эта спонтанная прогулка спасла жизнь Клэр. Как выяснилось позже, Амелия спасла жизнь и самой себе. Ной снова заснул. Клэр посмотрела на Линкольна.

– Слова Амелии будет достаточно? Кто-нибудь поверит четырнадцатилетней девочке?

– Я верю ей.

– Вчера ты говорил, что у тебя есть веская улика. Кровь…

– Мы обнаружили кровь и на багажнике Митчелла Грума.

Она замолчала, обдумывая смысл его слов.

– Кровь Дорин? – тихо спросила она.

Он кивнул.

– Думаю, Грум хотел подставить тебя, а не Ноя, когда вымазал кровью твой пикап. Он не знал, на какой машине ты поедешь.

Некоторое время оба молчали, и Линкольн задумался: неужели вот так все и закончится между ними – ее молчанием и его тоской? Он хотел многое рассказать ей про Митчелла Грума. В багажнике мнимого журналиста они нашли много чего интересного: банки с образцами, рукописные журналы учета, которые вел Макс. «Лаборатории Энсон» и «Слоун-Рутье» открестились от них обоих, и теперь озверевший от предательства Грум угрожал фармацевтическому гиганту разоблачениями. Линкольн пришел, чтобы рассказать Клэр это и многое другое, но вместо этого сидел молча, придавленный своей печалью.

– Клэр! – с надеждой в голосе позвал он.

Она подняла на него взгляд и на этот раз не отвернулась.

– Я не могу повернуть время вспять, – проговорил он. – Не могу стереть боль, которую причинил тебе. Могу только попросить прощения. Я даже не представляю, что нужно сделать, чтобы мы смогли вернуть… – Он покачал головой. – То, что у нас было.

– Я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду, Линкольн. Что у нас было?

Он задумался.

– Ну, прежде всего мы были друзьями, – заметил он.

– Да, это правда, – согласилась она.

– Хорошими друзьями. Разве не так?

Легкая улыбка тронула ее губы.

– Да уж, такими хорошими, что даже спали вместе.

Он почувствовал, что краснеет.

– Я не об этом! Дело вовсе не в том, что мы спали вместе. Главное, это… – Он устремил на нее до боли честный взгляд. – Главное, это знать, что мы еще можем быть рядом. Что я смогу, просыпаясь утром, видеть тебя. Я умею ждать, Клэр. Я могу жить в неопределенности. Это нелегко, но я выдержу, если только знать, что мы можем быть вместе. Это все, о чем я прошу.

Ее глаза заблестели. Слезы прощения? – предположил он. Клэр протянула руку и погладила его по лицу. Нежное прикосновение любящей женщины. И, что еще более важно, – прикосновение друга.

– Все возможно, Линкольн, – тихо произнесла она. И улыбнулась.

Он весело насвистывал, выходя из больницы. А почему бы нет?

Небо было ясным, солнце ярким, а обледенелые ивовые ветки искрились, словно хрустальные гирлянды. Через две недели придет самая долгая ночь года. А потом день снова начнет прибавляться, и земля повернется к теплу и свету. К надежде. «Все возможно».

Линкольн Келли был терпеливым человеком, он умел ждать.