– Сарказм здесь ни к чему. Просто у нас такой порядок.

– Послушайте, я устал. Не спал ночь и…

– Я знаю. Но убитого обнаружили вы.

В памяти всплыло правило из кодекса расследования убийств. Обнаруживший труп автоматически становится подозреваемым.

– Понятно, понятно. Я обнаружил тело, и… вы сразу допрашиваете меня, будто я убийца? Вот так? И то, что я служу в полиции, для вас не имеет никакого значения? Замечательно.

Коллинз молчала.

– Да, я его обнаружил. И совершил глупость – всюду наследил. Но убийца никогда не станет этого делать.

– Хорошо, – произнесла Коллинз.

– Что именно?

– Все хорошо.

– Я не убивал его.

– Вот я и говорю: хорошо.

Я стал чувствовать себя персонажем Кафки.

– Нет, вы понимаете, что к убийству Кордеро я не имею никакого отношения? Это какой-то абсурд.

Она молчала, но по судорожному сокращению лицевых мышц и суженным глазам было заметно, что я ее не убедил.

– Сколько раз я должен повторить? Я член группы, которая ведет, вернее, вела дело Рисовальщика. Вот почему я захотел – мне понадобилось – посмотреть его рисунок!

— Отлично. Прошу вас, засуньте руку в мой карман.

Я услышал в своем голосе пронзительные визгливые нотки и осекся.

Она стоит перед ним в своем кремовом сари и короткой белой накидке. Наверное, она ослышалась?

– Зачем повышать голос? Я вас отлично слышу.

Пришлось разыграть классическую мизансцену, хотя очень не хотелось.

Несмотря на гнетущую жару, на напудренном лице доктора Саркара ни капли пота. Он стоит между ней и дверью. Доктору Саркару за пятьдесят, он высокий, щеки впалые из-за отсутствующих коренных зубов. Тощие конечности диссонируют с выпирающим животом. Покачиваясь на пятках, он задумчиво задирает нос к потолку, выражение лица у него жесткое, как стрелка на его льняных брюках. И поза вполоборота, чтобы предоставить Мариамме легкий доступ к правому карману.

– Может, мне следует позвонить адвокату?

– Звоните, это ваше право, но я провожу обычную процедуру опроса свидетеля. Как положено. – Коллинз откинулась на спинку стула и сплела пальцы. – Вы ужасно нервный, Родригес.

Я не ответил, продолжая соображать, не позвонить ли мне Хулио, или это только укрепит их подозрения. Хулио занимается недвижимостью, но у него есть приятель, хороший адвокат по уголовным делам. Неужели он мне действительно нужен? Неужели дело дошло до этого?

Коллинз расплела пальцы и подалась вперед.

– Еще несколько вопросов, и вы пойдете домой. – Ее голос звучал спокойно, но лицо свидетельствовало об обратном.

А может, все в порядке и я зря нервничаю? Усталость не давала сосредоточиться, я плохо соображал.

– Почему, выдумаете, Кордеро выключил отопление?

– Не знаю. Наверное, для экономии.

– Он это делал прежде?

– Да. Можете спросить у владельца дома.

– Мы спросим, – произнесла она тем же ледяным тоном. – А пока давайте уточним некоторые детали.

И все началось по новой.



В лицо дул холодный пронзительный ветер, похолодало. Или это мне только казалось? Я остановился на полдороге, не в силах идти. Голова кружилась, тело болело. Неужели меня подозревают? Абсурд. Почему тогда не арестовали? Я вот иду сейчас по улице, свободный человек. Но ее лицо выражало сомнение. И что-то еще, чего я не сумел пока определить по причине усталости. Я чувствовал, что не могу сделать и шага. Слава Богу, показалось такси.

Я плюхнулся на сиденье, попытался расслабиться. Сказал себе, что все в порядке, я просто слегка спятил. Да, я оказался первым на месте преступления, и они обязаны допросить меня. Это их работа. И мое появление в квартире Кордеро – совпадение. Но в академии нас учили, что совпадений не бывает. Не так ли?

Я поежился, хотя в салоне было тепло.

Она усердно училась. Она готовилась. Но не к такому.

Дело в том, что во всей этой ситуации было еще одно совпадение, которое уж точно им не являлось. Но сейчас я не мог размышлять об этом, слишком болела голова.

Я достал мобильник позвонить Терри и увидел два сообщения от нее. Мне нужно приехать в управление. Срочно.

В ушах звенит. Потолочный вентилятор разгоняет знойный воздух, поднимающийся от бетонного пола. Со стола за ними с интересом наблюдает малыш-гидроцефал, утопивший Друву. На открытом лотке лежит отпиленная половина головы с удаленной нижней челюстью. Сквозь ткань мешка проступают контуры спрятанных в нем небольших костей.

43

Хоть бы он сел уже. Хоть бы вернулся доктор Пиус. Хоть бы он спросил меня про гидроцефалию или попросил засунуть руку в мешочек с костями…

– Вот. – Терри хмуро положила передо мной копию рисунка, найденного рядом с убитым Кордеро. – Я увеличила деталь. Это не расистский символ, как ты предполагал. – Она посмотрела на меня. – Узнаешь?

Но Бриджи не использует тканевый мешок, только свой карман.

Я похолодел. На руке убитого Кордеро была изображена моя татуировка.





На шее Бриджи пульсирует извилистая раздвоенная жила, похожая на змеиный язык.

– Боже! Он за мной следил. Я чувствовал это.

Она молчала, крепко сжав губы.

— Или сунете руку в мой карман, или возвращайтесь в сентябре, — тихо говорит он, глядя прямо перед собой.

– Видимо, прочитал обо мне в газете и начал следить. Это его фирменный прием. Он следил за всеми своими жертвами.

Я вспомнил ощущение, что за мной кто-то наблюдает, когда шел пешком домой от Терри.

Мариамма застывает. Почему просто не сказать «нет»? Стыдно даже обсуждать такой выбор. Стыдно видеть, как левая рука вытягивается вперед, словно по собственной воле, — Бриджи стоит так, что левой рукой кажется проще.

По ее лицу пробежали микровыражения, но прочесть их у меня не было сил.

– Ладно, – произнесла она. – Допустим, он за тобой следил.

Она опускает руку ему в карман. И надеется, что Бриджи Саркар спрятал там какую-нибудь часть скелета — гороховидную кость или таранную, — которую она должна угадать. Ей так хочется в это поверить. И совсем не хочется ошибиться.

– Допустим?

– Но зачем ему на рисунке понадобилась твоя татуировка?

Она просовывает руку глубже. На долю секунды не может понять, что же такое там нащупала. Нечаянно промахнулась? И по ошибке схватила его пенис? Но почему никакая ткань не помешала руке? Орган, который она держит, оказался гораздо тверже, крепче и менее подвижный, чем она себе представляла. Она что, должна назвать его части? Поддерживающая связка, пещеристые тела, губчатое тело…

Я попытался поразмышлять, но ничего путного в голову не приходило.

Мозг изо всех сил пытается продолжать работать в режиме экзамена, встретившись с органом, с которым у нее не было непосредственного опыта взаимодействия в набухшем или ином его состоянии, но мысли устремляются к болезненным воспоминаниям, от которых желчь подступает к горлу: лодочник на канале, показывающий им с Поди свое хозяйство с проплывающей мимо баржи; мужик, прижавшийся к ней в автобусе; заклинатель змей в тюрбане, материализовавшийся напротив женского общежития, — заметив, что Мариамма разглядывает его, сделал вид, будто снимает ткань, покрывающую его корзину, а на самом деле задрал свою лунги, и из паха выскочила совсем другая змея.

– Ну, например, дать мне знать, что я у него в руках. Лишить меня спокойствия. В любом случае это сработало.

Мне очень хотелось, чтобы Терри обняла меня и сказала, что все в порядке. А она только смотрела. Думаю, ей правились крепкие, крутые мужчины, герои, а я в данный момент в эту категорию не попадал.

Почему мужчины подвергают ее и каждую знакомую ей женщину такого рода унижению и оскорблению? Неужели, только принуждая прикоснуться или демонстрируя это, они убеждаются, что орган существует? Еще раньше в этом году, когда автобус женского общежития вез их обратно с выставки сари, перекрытый участок дороги вынудил водителя поехать в объезд по узкому переулку позади мужского общежития. Какой-то студент читал газету на балконе, совершенно голый. И мгновенно прикрыл газетой лицо, а не нижнюю часть. Понятно — он не хотел испытывать неловкость, если вдруг его узнают. Но вот чего она не могла понять, так это его решения встать в полный рост, все так же прикрывая лицо, но выставив напоказ остальное, пока мимо медленно полз автобус с пассажирками.

– Понимаешь, мне кажется, он побывал в моей квартире. Пока я находился в Бостоне. Когда я вернулся, то… это трудно объяснить… у меня возникло ощущение, будто что-то не так. В частности, проигрыватель лежал на полу с поврежденным корпусом и…

– Проигрыватель?



– Да. На него с полки упала толстая книга. Ни с того пи с сего. Такого не бывает. А теперь я уверен: он влез в мою квартиру, этот подонок, убийца, Рисовальщик. Он был там. И вскоре убил Кордеро. – Мне пришла в голову мысль, от которой потемнело в глазах. – Он придумал отличный ход – перевести стрелки на меня.

– Надо немедленно осмотреть квартиру, вероятно, он оставил там свои отпечатки. – Терри раскрыла мобильный телефон.

– О… черт… подожди. Я сделал там уборку.

Впоследствии Мариамма не могла объяснить ни себе, ни кому-либо другому то, что произошло потом. Это отчаянный инстинкт выживания загнанного в угол животного, но вместе с тем и безудержная первобытная злость. Мариамма вновь переживает знакомый кошмар, в котором змея обнажает клыки и плюет в нее ядом, а она отчаянно сжимает ее шею под капюшоном, держа подальше от лица, вцепляясь все крепче, когда та извивается, хлещет хвостом и пытается броситься… И вот ее пальцы инстинктивно сжимают со смертоносным намерением пенис Саркара. Правая рука вступает в битву, приходя на помощь левой, врезаясь в пах Бриджи снаружи, усиливая хватку и вцепляясь во все, что болтается, — мошоночный мешок, придаток яичка, яичко, корень полового члена… к дьяволу анатомию — и стискивает не на жизнь, а на смерть.

– Что?

– Убрал в квартире. Там был такой беспорядок. Откуда мне было знать… не смотри на меня так, словно в чем-то подозреваешь.

– Никто тебя ни чем не подозревает.

В первый момент самомнение Бриджи заставляет его подумать, что она ласкает его. Он открывает было рот, брови взмывают вверх, но слова застревают в горле, он бледнеет. Делает шаг назад, вены на висках вздуваются, он задевает стол, образцы с грохотом падают, стекло разбивается, плод-гидроцефал скользит по залитому формальдегидом полу. Бриджи, отступая, тянет Мариамму за собой, ибо что бы ни происходило, она не отпустит, не должна отпустить змеиную голову. У Бриджи вырывается крик, Мариамма тоже кричит, и от ее крика леденеет кровь, когда они вдвоем падают на стол. Ее лоб натыкается на разбитое стекло, но ничто не может помешать решимости задушить змею, даже если сама она погибнет от напряжения.

– Нет? Я провел более двух часов с агентом Коллинз, и она вела себя так, будто я подозреваемый.

– Обычная процедура.

– Именно так она и заявила.

Дверь в аудиторию распахивается, но Мариамма не оборачивается. Лицо доктора Бриджи Саркара в нескольких дюймах от нее, запах паана из его рта достигает ее ноздрей, его вопли затихают, кожа становится пепельно-серой. Он хватает девушку за предплечья, но слишком поздно, силы его иссякли, и прикосновение скорее умоляющее. А потом тело его обмякает, руки безвольно падают, он оседает, закатывая глаза. Мариамма слышит, как Чинна умоляет ее отпустить доктора, пока Да Винчи и Пиус пытаются оттащить Саркара, но она не может отпустить, как не может заглушить свой боевой клич. Храбрый Чинна ныряет рукой в карман доктора и один за другим отцепляет ее пальцы.

– Они тебя не подозревают… – Терри замолчала.

– Пока? Ты хотела сказать – пока?

Чинна оттаскивает Мариамму и поскорее уводит ее, а со лба у нее хлещет кровь. Он усаживает девушку в пустой лаборатории и прижимает платок к ране. Она бросается к раковине и неистово трет руки, отмывая, потом ее рвет, а верный Чинна поддерживает ее, продолжая зажимать рану.

Вместо ответа она загнула рукав моей рубашки и вгляделась в татуировку. Затем посмотрела на рисунок, где татуировка была изображена на руке убитого управляющего домом.

Рыдания и ярость смешиваются, как кровь и вода, когда она приникает к Чинне. Потом вспоминает — он ведь тоже мужчина. Мариамма колотит его по груди, по ушам, а он терпит, предлагая себя в жертву, желая быть наказанным, но при этом мужественно пытается остановить кровотечение, хотя это оставляет его беззащитным, но Чинна не сопротивляется, дожидаясь, пока она выдохнется.

– Федералы обязательно обратят на это внимание… Уже обратили.

— Прости меня, — шепчет он.

– Но они не знают, что это моя татуировка.

— За что ты просишь прощения?

– Да. Но на трупе такой татуировки нет, значит, ее появление на рисунке означает нечто иное. Они проверят все салоны тату в стране.

— Мне стыдно за всех мужчин.

– Эту татуировку я сделал двадцать лет назад.

— И правильно. Вы все ублюдки.

– И никто из наших ее не видел?

– Не знаю.

— Ты права. Прости, мне очень жаль.

Терри стала ходить по кабинету.

— И мне жаль, Чинна.

– Может, он решил похвастаться передо мной, – предположил я. – Показать, какой он хороший художник.

– Не исключено, – отозвалась Терри. – Но я считаю, тут что-то другое. Он… вернется.

глава 65

– Вместо того чтобы так строго допрашивать, федералы должны были приставить ко мне охрану.

Если бы Бог мог говорить

– Повторяю, это стандартная оперативная процедура.

1971, Мадрас

– Да, стандартная, но почему ты выглядишь такой обеспокоенной?

Женское общежитие опустело. Большинство студенток уехали домой на каникулы. Остались только несколько практиканток. Поскольку студенческая столовая закрыта, им приходится обедать в больничном кафетерии.

– Я не то чтобы обеспокоена… – Терри попыталась улыбнуться, но не получилось. – Послушай, ты жил в одном доме с этим Кордеро и обнаружил его убитым. Поэтому первым проверяют тебя. Так положено. Но это ничего не значит, Натан. Все будет в порядке.

Мариамма пишет отцу, что сдала анатомию… но должна отложить возвращение в Парамбиль примерно на месяц, чтобы завершить «неоконченный проект». Неоконченный проект — это она сама. Внешне она отмахнулась от гнусного происшествия с Бриджи. Но внутри по-прежнему в смятении. Ей стыдно посмотреть в глаза отцу. Шрам на ее лбу и объяснения очень сильно расстроят его, он захочет правосудия. Для нее правосудие состояло в том, что все поверили ее рассказу — Бриджи известен был подобными выходками. Но инфаркт Бриджи, его позор, отстранение от государственной службы — недостаточное наказание. Его следует упечь за решетку. Однако Мариамме вовсе не хочется привлекать к себе еще больше внимания, настаивая на продолжении дела. Какой-то врач, незадачливый стихоплет, уже обессмертил непристойный скандал в стихах:

– О, черт, ты назвала меня Натан. Значит, дела действительно плохи.



На экзамене Бриджи-скотина
Свой член предложил ей в штанине.
А она подчинилась
И послушно вцепилась.
И теперь он уже не мужчина.



Я надеялся, она рассмеется, но этого не случилось. Взглянул на свою татуировку. Вот к чему может привести ошибка, сделанная двадцать лет назад.

– Но если я убийца, для чего мне было помещать на рисунок свою татуировку? Зачем вызывать подозрения?

По утрам Мариамма хвостиком следует за старшекурсниками в отделение терапии. Она взволнована первой встречей с настоящими живыми пациентами и болезнями; сразу вспоминается, зачем она здесь. Во второй половине дня она торчит в своей душной комнате, читая о пациентах, которых ей показали. Как ни странно, она скучает по кошмару надвигающегося экзамена или необходимости зазубрить толстенный учебник — все что угодно, лишь бы отвлечься от случившегося. Она в растерянности.

– Ты же сам только что предположил, что ему захотелось похвалиться. Так вот, федералы вполне могут приписать эти намерения тебе. Что ты решил похвалиться, подразнить копов. Сделал следующий шаг, вышел за обычные рамки. Маньяки часто затевают игры с копами.

– Неужели все так похоже на правду?

– Не знаю. Полагаю, они могут посмотреть на это и так. Ладно, будем надеяться на лучшее. Не беспокойся. Я верю, что все было именно так. как ты сказал. Он хочет тебя подставить. Так что… – она заставила себя улыбнуться, – все будет в порядке.

Три недели спустя, вернувшись из больницы, Мариамма видит, что под дубом во дворе общежития устроился на лавочке какой-то парень. Борода ковром покрывает его шею, скулы и заканчивается в кудрях на макушке. Впрочем, шрам на левой щеке лишь частично скрыт этой бородой. Из-за ярко-оранжевой курты кажется, что парень весь в огне. Не хватает только попугая и игральных карт, чтобы сойти за предсказателя. Но по добрым сонным глазам невозможно не узнать Ленина. В руках у него казенная чашка из столовой — должно быть, в девичью святая святых его впустила добросердечная матрона Тангарадж.

– Ты это уже говорила.

– И повторяю: все будет в порядке.

И он тоже сразу узнает ее, хотя та Мариамма, которую они оба помнили, исчезла в аудиториях Красного форта полтора года назад. Внутри она стала кем-то другим.

– Перестань.

– Что ты хочешь, чтобы я сказала, Родригес?

Ленин отставляет чашку и идет навстречу.

– Что ты на моей стороне.

— Мариамма? — протягивает он руки, но она резко отстраняется.

Ее лицо смягчилось, она коснулась моей щеки.

– У них на тебя нет ничего, кроме того, что ты жил с Кордеро в одном доме и обнаружил его труп.

— Что ты тут делаешь? Тебя Аппа прислал?

– Что мне теперь делать?

– Иди домой и поспи.

— Я тоже очень рад тебя видеть, Мариамма…

44

— Мужчинам нельзя заходить в общежитие. — Она сама не может объяснить внешнюю враждебность, хотя внутри ужасно рада его видеть.

Я рухнул в постель, все тело болело, в голове сплошная мешанина. Если бы я не пошел пожаловаться на отсутствие тепла и не обнаружил его труп…

Если бы… если бы… если бы…

— И тем не менее вот он я, — с вызовом отвечает он.

Я проигрывал ситуацию снова и снова. Вертелся в постели, взбивал подушку, бил ее кулаком. В ушах звучали вопросы Коллинз и мои ответы, которые теперь казались неубедительными. Но что еще я мог сказать? Я закрыл глаза, попытался глубоко дышать, представить облака, морской пейзаж, но видел лишь свою татуировку на рисунке.

Он за мной следил. Был в моей квартире. Несомненно. Но для федералов одних моих домыслов недостаточно. Где доказательства? Их нет.

— Удивительно, как это Матрона пропустила тебя.

Конечно, Терри верит мне, но если придется выбирать между работой и мной, что она предпочтет?

— Я сказал, что я твой брат.

Я сбросил одеяло, подошел к окну, посмотрел вниз на Тридцать девятую улицу. Может, он и сейчас там где-нибудь стоит, наблюдает, ждет.

Плюхнулся обратно в постель, но сон не шел. Была середина дня, а в это время я никогда не засыпал, даже усталый. Я вгляделся в потолок и спросил себя, почему не позвонил в полицию сразу, как только увидел Кордеро, лежащего в луже крови.

— Другими словами, соврал?

Потому что хотел увидеть рисунок.

— Я говорил… метафорически. И Матрона сказала: «Как мило! Ты, наверное, почувствовал боль Мариаммы и решил приехать!»

Но почему я захотел рассмотреть его поближе? Почему наследил по всей квартире? Я же обычно осмотрительный. Давно служу в полиции. Есть опыт. Что я увидел в том рисунке, что лишило меня рассудка?

— Что, правда? Ты почувствовал мою боль?

Более мягкий карандаш. Иная штриховка. И небольшая деталь, изображенная сбоку.

Боже мой! Ведь это похоже на один из моих рисунков!

Выражение лица у Ленина как у мальчишки, который «позаимствовал» велосипед и разбил его и теперь обречен сказать правду, каковы бы ни были последствия.

Я сел в постели и все тщательно обдумал. Он следил за мной, влез в квартиру, видел мои рисунки, затем сделал рисунок с убитым Кордеро в моем стиле, добавил деталь с одного из моих рисунков и поместил на руку убитого мою татуировку. Вместо подписи. Потом он убил Кордеро, оставил рядом с ним рисунок и привел меня к нему.

Великолепная ловушка. И самое главное, я ничего не могу доказать, поскольку сам в это едва поверил.

— Нет, — вздыхает он, — не почувствовал. Но ты не отвечала на мои письма. Я решил, что ты в Парамбиле. Я только несколько часов назад прибыл на Центральный вокзал. Оглянулся по сторонам — а тут Медицинский колледж Мадраса. Решил воспользоваться шансом. Спросил, где тут женское общежитие, и вот я здесь.

Я встал с постели. Нужно что-то делать. Коллинз уже что-то подозревает, но она еще не знает о татуировке и схожести последнего рисунка с моими. Это еще впереди. Не за горами.

— А разве ты не должен нести свое сельское служение?

Мой мозг лихорадочно работал. Я представил, как сотрудники лаборатории ФБР кладут рисунок, найденный на месте убийства Кордеро, рядом с моим. Но разве сходство настолько заметно? Они ведь не видели всех моих набросков, которые я делал просто так, для поддержания формы.

— Аах. У меня случилось…

Это не тот прежний Ленин. Куда девалось его праведное негодование. Он даже не может произнести привычное слово, которым он прежде объяснял все свои проблемы.

Я подошел к рабочему столу, взглянул на рисунки. Их так много, и все похожи на тот, который преступник взял в качестве образца. На мгновение у меня мелькнула мысль уничтожить их. Но это безумие. Пока никто не собирался сравнивать мой стиль рисования со стилем убийцы. И вообще, любой художник легко может имитировать стиль другого. А он, кстати, не так уж безупречно это сделал.

— У меня тоже, Ленин. Случилось небольшое «недоразумение».

Кроме рта, пририсованного сбоку.

— Матрона мне намекнула. Она думала, я и так знаю, — вопросительно глядит он на нее.

Я закрыл глаза, вспоминая вагон метро и молодого чернокожего парня напротив, разговаривающего с приятелем. Кажется, он тогда догадывался, что я его рисую.

— Ну да, все в курсе. Но не знают, что сказать. «От всей души желаю тебе благополучного выздоровления»? — Смех звучит странно даже для нее самой. И еще более странно, потому что она смеется, вытирая глаза.

Вот они, мои рисунки. Десятки похожих лиц, но того парня среди них нет. Я тасовал их и так и сяк, раскладывал по столу, швырял на пол, отчаянно искал, зная, что не найду.

Ленин опять тянется к ней, берет за руку. Потом нежно привлекает к себе. Она вцепляется в него, как тонущая девочка. Курта наждачной бумагой царапает лицо, но это самая желанная одежда на свете. Если Матрона увидит… но вообще-то он ее брат.

Я никогда не выбрасывал свои рисунки. Никогда. Даже неудачные. Такая у меня привычка. Рисунок взял он. И теперь ясно зачем. Я представил Кордеро, мертвого, на полу в луже крови, рядом рисунок, выполненный в моем стиле. А по телевизору показывают какую-то дурацкую комедию с идиотским закадровым смехом. Пришлось скрестить руки, так они дрожали. Необходимо успокоиться. Я объясню им, и они поймут, что это подстава. Так что беспокоиться не о чем.

— Мне стыдно возвращаться в Парамбиль.

— Вот еще! Я горжусь тобой! Стыдно разве что потому, что ты не прикончила этого козла.

Я пошел в ванную комнату, умылся холодной водой, бросил взгляд на эту чертову татуировку на руке и покрылся потом. Вернулся, раскрыл блокнот с незаконченным лицом убийцы. Заточил карандаш, глубоко вздохнул и попробовал рисовать. Ничего не получалось. Попробовал еще, закрыл блокнот, однако сидеть спокойно не мог. Нужно выйти. Что-то сделать. Но что?

— Давай сбежим отсюда, Ленин, — внезапно предлагает она. — Сбежим из города. Пожалуйста.

Я позвонил бабушке, сказал, что приеду. Надел джинсы, чистую белую рубашку, чтобы не расстраивать ее. По этой же причине решил побриться, протер лицо лимонным лосьоном. Причесался. Посмотрел в зеркало. Все равно вид ни к черту. Глаза покрасневшие, и вообще.

Сунул блокнот для рисования в сумку и вышел.

Он колеблется, но лишь мгновение.



– Que pasa, Nato?[38] – Это были ее первые слова, как только я вошел в дверь.

— Давай.

– Ничего, бабушка.



Она взяла мое лицо обеими руками.

– Ты плохо выглядишь.

Когда автобус выруливает к берегу, кажется, что океан усыпан сверкающими бриллиантами. С каждой милей она словно сбрасывает с себя грязные одежды, счищает замаранную кожу. Шумный дизель и ветер в открытые окна не способствуют разговорам. Пальцы Ленина в никотиновых пятнах. Он похудел, а в чудесных глазах его появилась жесткость, которой она не замечала раньше. Грубый шрам на лице гораздо обширнее, чем ей показалось сначала, задевает ушную раковину, рану явно не зашивали. Теперь они оба меченые.

– Устал. Ездил в Бостон, не выспался.

Она смотрела прищурившись. Я попытался придумать что-нибудь интересное.

В Махабалипурам уличный разносчик срезает для них верхушки кокосовых орехов, предлагая питье. Ленин покупает сигареты, печенье и ветку жасмина ей в волосы. Аромат облаком висит над ней, когда они идут к каменным храмам.

– Познакомился там со стариком, известным кинорежиссером.

Мариамме хочется не храмов, а океана — шелеста волн, исцеляющей силы воды. Она позволяет прибою омыть ее ноги, пока Ленин держится в стороне. Кроме них, тут почти никого нет. Песчанки выстроились рядком, как носильщики на железнодорожной платформе, в ожидании очередной волны, они благоразумно отступают прямо перед длинным водяным языком, выбирая невидимых морских червячков.

– Собираешься сниматься в кино?

– Обязательно. – Я заставил себя улыбнуться. – Скоро буду звездой.

— Ленин, я должна искупаться. Я никогда не плавала в море. В Марина-Бич очень сильный прибой.

Он забеспокоился.

– Estas burlando de mi?[39] – Она наставила на меня палец.

– Ничего, бабушка. Клянусь. – Рядом с входной дверью я увидел кувшин с раковинами, четки и камни. Это был Элегга, защищающий дом. – Тебе понадобилась защита?

— Отвернись. И не смотри. — Она снимает сари, нижнюю юбку и блузу, складывает рядом с ним.

Она махнула рукой.

– Твоя мать рассказывала, что иудеи тоже ставят что-то такое у двери.

В одном белье ныряет в воду. Дно сразу уходит из-под ног. Течение непредсказуемо, но оказаться в воде такое наслаждение. Ленин по-прежнему старательно смотрит в сторону.

– Ты имеешь в виду мезузу?[40]

— Эй! — зовет она. — Можешь повернуться.

– Наверное.

В гостиной на боведа было полно раковин и бокалов с водой.

Обернувшись, он нервно поглядывает на нее. Кричит, чтобы была осторожнее. Она пробует плыть, но с трудом ухватывает ритм океана. Глаза жжет, соленая вода заливает нос. Но она хохочет. Погружение — это милосердие и прощение.

– Что происходит?

– Хочешь пива? – спросила бабушка, уклоняясь от ответа.

Ленин с явным облегчением наблюдает, как Мариамма выходит. Послушно отворачивается, но протягивает ей тхорт из своей дорожной сумки. Она чувствует себя отчаянной, безрассудной. После того, через что она прошла, она имеет право быть безрассудной, быть любой какой пожелает. Ленин прикрывает ее, пока Мариамма снимает мокрое белье и надевает блузу, юбку и сари. Вода разрушила барьеры внутри нее.

Я знал, давить бесполезно. Если она сочтет нужным, то расскажет, что ее тревожит. А потом я поведаю ей, что тревожит меня.

– Пошли в кухню, я тебя покормлю.

Они садятся на песок. И она рассказывает Ленину про Бриджи. Хотя ее история известна всем, никто не знает, что она чувствует. И вот сейчас изливается наружу: ее гнев, ее стыд, чувство вины — они никуда не делись. С рассказом приходит чувство раскрепощенности, освобождения. Мариамма не испытывает вины или раскаяния по отношению к Бриджи. Ничего, кроме того, что была наивна и что она женщина. В процессе расследования она осознала собственные права, отвергла малейшие предположения, что могла быть виновата. Она усвоила урок: показывать слабость, рыдать и сокрушаться не поможет. Не следует просто надеяться на справедливость — ее нужно добиваться.

К отбивной котлете она наложила мне в тарелку отварного риса, фасоли и гренок. Все было очень вкусно, тем более что я не ел со вчерашнего дня. Бабушка смотрела на меня и качала головой. Ее что-то определенно беспокоило.

– Что-то произошло? – спросил я.

Закончив, Мариамма чувствует себя гораздо лучше. Она ест печенье, а Ленин сидит рядом, скрестив ноги, курит и, опустив голову, чертит круги на песке. Пока она говорила, он был явно взволнован, даже взял ее за руку. Она эгоистка, что не расспрашивает про его «недоразумения», про шрам и почему вообще он здесь оказался? Или просто дает ему возможность самому решить, что и когда говорить? Он расскажет, когда сочтет это удобным. Или не расскажет.

– Давай ешь. – Она слабо улыбнулась.

Смеркается, и грохот волн нарастает. Темные силуэты храмов на фоне неба рождают ощущение, будто они перенеслись назад во времени. Наверное, мама приезжала сюда, когда училась в Мадрасе, и плескалась в тех же самых волнах. Эта вода соединяет живых и мертвых. Может, именно эти скульптуры вдохновили ее на Каменную Женщину. Морской бриз успокаивает и освежает. Мадрас как будто в миллионе миль отсюда.

К процессу еды моя бабушка относилась очень серьезно и важных разговоров за столом никогда не заводила. Она лишь упомянула, что недавно говорила с моей мамой, и я почувствовал себя виноватым, потому что не звонил ей с тех пор, как начал работать в группе Терри. Обычно мы созванивались раз в неделю.

— Минуты, которые мы проводим, наблюдая за бегом волн, не идут в счет жизни, — говорит она.

– Позвони маме. – Бабушка укоризненно покачала головой.

— Правда? Тогда, может, мне остаться здесь, если я хочу дожить до тридцати. — Он улыбается, но ей не нравится то, что он сказал.

Я пообещал. Когда я закончил есть, она встала и сделала знак следовать за собой. Значит, разговор предстоял серьезный, если посуда осталась невымытой. Бабушка очень редко оставляла грязные тарелки на столе – боялась, что разведутся тараканы и мыши.

Мы двинулась по коридору. Миновали гостиную, где работал телевизор, шел «мыльный» сериал на испанском, но бабушка им не заинтересовалась и продолжила путь к последней комнате, которая одно время служила главной спальней.

Уже совсем стемнело, когда они все же покидают пляж, спотыкаясь в песке и держась за руки. Последний автобус в город уже ушел. Прежняя Мариамма впала бы в панику, а нынешней просто наплевать.

– Мы будем беседовать здесь, в «комнате святых», – объявила она.



Мы вошли. Я не был тут с тех пор, как комната перестала служить бабушке спальней, и был потрясен.

Повсюду стояли импровизированные алтари. Один – с камнем на блюде, похожим на тот, что у двери, но тщательнее отшлифованным, украшенным красным и белым бисером, а также с инкрустированным драгоценными камнями распятием и кукольным домиком, задрапированным увядшим виноградом. Неподалеку другой – с заправленными в цветной целлофан картинками святых и небольшим распятием, покрытым розовым бисером. Там находились также алтари с куклами, украшенными павлиньими перьями и искусственными цветами, фруктами, игрушками, свечами, картинками святых и даже Буддой. Я не заметил только звезду Давида, но, наверное, присутствовала и она.

Написанная от руки вывеска на узком трехэтажном лодже гласит, в одно слово: МАДЖЕСТИКОТЕЛЬРОЙАЛМИЛС. Сидящая перед ней одинокая фигура резво вскакивает на ноги и, встряхивая полотенцем как кнутом, смахивает пыль со стульев и обеденных столов. Хозяин счастлив видеть клиентов. Поскорее ведет их вверх по шаткой скрипучей лестнице, а Мариамма восхищается остроконечной формой его черепа.

У бабушки всегда было несколько скромных алтарей со свечами и картинками святых, но такого я не ожидал.

Она приподнимает тощие матрасы в поисках клопов. Сидеть здесь негде, только на узких койках. Свет обеспечивает одинокая голая лампочка под потолком. Раздвижная дверь ведет в крошечную ванную комнату — напольный унитаз, раковина и ведро с болтающейся в нем кружкой. Стоит включить свет, как из-под ног во все стороны разбегаются тараканы. Мариамма наполняет ведро и моется, смывая пот, песок и соль. Ленин одолжил ей мунду из своих запасов, и она заворачивается в него до подмышек. Потом его очередь мыться.

– Я вижу, ты серьезно потратилась.

Она заметила, что насмешничать грех и почти все это принесли люди, которые приходили к ней за советами.

Парнишка, который приносит ужин, должно быть, сын хозяина, потому что череп у него такой же вытянутый.

В центре комнаты располагались три деревянные церковные скамьи, со щербинками и потертостями. Они, видимо, простояли несколько месяцев на улице после сноса какой-нибудь церкви. Я не стал спрашивать, где бабушка приобрела их. Усадив меня на скамью, она коснулась рукава моей белой рубашки.

— Это называется оксицефалия, — сообщает она Ленину.

– Ты ее надел. Это хорошо, добрый знак.

Он впечатлен, но энтузиазм стихает, когда Мариамма уточняет, что это не лечится.

– Она оказалась у меня единственной чистой рубашкой.

— Ну хорошо, что этому, по крайней мере, есть название, — хмыкает Ленин.

– Это тоже знак.

Почему-то его слова и ее выбивают из колеи. Как и в случае с Недугом, название ничего не лечит.

Бабушка сообщила, что недавно видела во сне комнату, где присутствовал злой дух. По описанию комната очень походила на мою гостиную, которую она никогда не видела.

Затем бабушка сказала, что у нее был еще сон и его необходимо нарисовать.

Упакованное в банановые листья овощное бирьяни превосходит ожидания насчет «РойалМилс»[235], стряпня хозяина гораздо лучше правописания. Ленин, обнаженный по пояс, едва притрагивается к еде. Мариамма раньше часто видела его без рубашки, но сейчас это почему-то воспринимается совсем иначе. Он ошеломленно наблюдает, как она набрасывается на свою порцию, а потом и на остаток его. Когда Мариамма закончила, Ленин шутливо тычет ее в плечо.

— Эх, Мариамма, — говорит он, — вечно с тобой так. Только отвернешься, как ты влипаешь в неприятности. — Он закуривает.

45

Она выдергивает сигарету у него изо рта:

– Как видите, вопрос деликатный, поэтому я и решила вас потревожить, шеф Дентон, – закончила Коллинз.

— Эй, мог бы и предложить!

– Спасибо, Моника, что ввели в курс дела. И зовите меня, пожалуйста, Перри. – Дентон попытался представить агента ФБР без одежды, но не смог.

– Слишком много совпадений, но ничего конкретного, – продолжила она. – Для ареста недостаточно. Но мы взяли его под наблюдение.

Она втягивает дым, медленно выпускает; белесая спираль лениво тянется к потолку, как живое существо. В его ухмылке проглядывает прежний Ленин, но дается она ему с трудом.

– Я понял. – Дентон сдерживал себя, чтобы не улыбнуться. Самая лучшая новость задень!

— Итак, братец. Выкладывай. Что с тобой происходит?

Агент Коллинз попыталась сконцентрироваться, но пронзительные голубые глаза шефа полиции смущали ее. Она не предполагала, что ею может заинтересоваться такой мужчина, но на совещаниях он часто клал ладонь на ее руку, пару раз заговорщицки подмигивал, а вот сейчас наклонился слишком близко и прошептал:

– Лично я был против этого с самого начала. Руссо настояла. Наверное, Родригес убедил ее, что поможет. – Дентон пожал плечами. – Но поймите меня правильно. Руссо – хороший детектив. Конечно, в прошлом у нее было несколько проколов, но кто от них застрахован?

У него было достаточно времени, чтобы решиться.

– Родригес оставил свои отпечатки повсюду в квартире Кордеро, – произнесла Коллинз. – Хотя неизвестно, когда именно. Мы исходим из предположения, что это случилось, когда он обнаружил труп.

Ленин долго смотрит в окно.

– Что ж, вполне резонно, Моника. – Дентон улыбнулся.

Коллинз откинулась на спинку стула.

— Я встал на свой путь, — говорит он.

– Мне не нравится, что он шлялся по квартире. Зачем копу намеренно загрязнять место преступления?

Она ждет продолжения, но Ленин молчит.

– Да, странно.