— Нет, — ответил Томми. — В магазине.

— Тогда, может, зайдем внутрь?

— Конечно, — ответил Томми. — Я все равно собирался тебе кое-что показать.

Они прошли мимо ребят на лестнице, которые смотрели на Алекса так, словно он был легавый. В коридоре было пусто, пахло антисептиком — в Маленькой Италии в домах никогда не воняет мочой, как в Гарлеме. Они поднялись на третий этаж, и Томми открыл квартиру своим ключом. Они сели в гостиной. У противоположной стены стоял диван, а над ним висело распятие. Над головой Иисуса была прибита надпись «INRI»[5].

— Что значит эта надпись — «INRI»? — спросил Алекс.

— «И На кресте Распяли Иисуса».

— Да ну тебя, это что-то по латыни.

— Нет. Именно так, как я говорю, потому что евреи прибили его к кресту.

— Никогда прежде такого не слышал, — сказал Алекс.

— Это правда. Мне бабушка рассказывала.

— Я тут кое-что тебе принес, — усмехнулся Алекс и достал бумажник. Генри заплатил ему двадцатками, потому он отсчитал двадцать пять бумажек и протянул их Томми. — Пять сотен. Хватит?

— Много, — ответил Томми.

— Это же ты свел меня с Генри.

— И все равно много.

— Бери-бери, — хмыкнул Алекс. — Как ты, кстати, с ним познакомился?

— С Генри? Да через того еврея, моего бывшего партнера. Прежде, чем меня посадили. Его звали Джерри Штейн. Помнишь?

— Нет.

— Короче, у нас было два совместных дельца. Потом он стал работать в одиночку, но я не в обиде, мы хорошо ладили. Взяли мы два винных магазина в Бронксе. Он сунул пушку прямо в ухо парню и сказал: вытряхай кассу или я проделаю дырку у тебя в голове. Он и познакомил меня с Генри сразу после того, как я вышел. Знал, что мне нужно дело, и решил, что Генри мне что-нибудь подыщет. Но Генри заявил, что сейчас ему нужен хороший взломщик, вот я и сказал, что знаю лучшего взломщика в Нью-Йорке…

— Да-да.

— Все это ничего не стоит, Алекс. — Томми пожал плечами. — Вот так все и было. Значит, дельце стоящее?

— О да.

— Простое?

— Среднее. Я бы сказал — среднее.

— Неприятностей не было?

— Никаких.

— Хорошо, — сказал Томми. — Подожди, я покажу тебе, что у меня есть.

— Что это?

— Ты просто посиди здесь. Я сейчас принесу.

— Надеюсь, это не пушка?

Томми не ответил. Он с улыбкой вышел из гостиной. Алекс ждал. Он на все сто гребаных процентов был уверен, что это пушка.

— Закрой глаза, — крикнул из соседней комнаты Томми.

— Не дури, не стану я глаза закрывать, — отозвался Алекс.

Томми вернулся в комнату, держа руки за спиной.

— Значит, все же пушка? — сказал Алекс.

— Да, но какая! Как ты думаешь? — Глаза Томми горели, на лице сияла широкая улыбка.

— Скажу, — ответил Алекс. — Такая, которая навлечет на тебя беду, какой бы марки она ни была.

— Смотри, — Томми вынул правую руку из-за спины и ткнул пистолетом Алексу чуть ли не в нос. Пистолет был огромный, такого Алекс в жизни не видел.

— Это что еще за штука? — спросил он. — Убери эту хрень от моего носа! Надеюсь, он не заряжен?

— Нет, — ответил Томми. — Знаешь, что это за пистолет?

— Нет. А откуда ты знаешь, что он не заряжен?

— Да потому, что он не заряжен, сам посмотри, — сказал Томми и повернул барабан, чтобы Алекс увидел, что в нем нет патронов.

— Откуда мне знать, что там не завалялось одного?

— Я же сказал тебе — он не заряжен. Ну, что скажешь?

— Прямо пушка, — ответил Алекс.

— Это и есть пушка. «Магнум» калибра 37,5. Вот так-то. Знаешь, кто сейчас пользуется такими пистолетами?

— Кто?

— Полицейские в Коннектикуте и сельские копы.

— Почему бы тебе не засунуть его подальше? — спросил Алекс. — Знаешь, меня очень нервирует, когда ты им вот так размахиваешь.

— Им можно человеку ногу отстрелить. Выстрел — и ноги нет!

— Да уж, — сказал Алекс.

— Знаешь, какой длины v него ствол?

— Ну?

— Почти в фут! Одиннадцать с четвертью дюймов, так вот!

— Да, — сказал Алекс и посмотрел на ствол. — Убери его, ладно?

— Бывали случаи, — продолжал Томми, — когда в кого-нибудь стреляли из такого, а пуля проходила насквозь и убивала еще одного. Это охренительно сильная пушка! Коннектикутские копы заряжают их пулями со смещенным центром тяжести. Эти пули кувыркаются в воздухе и, когда попадают в кого-то, начинают «гулять» по всему телу. Вот почему, стреляя в толпе, они применяют именно эти пули, ведь они выскакивают под другим углом и не могут долбануть ни в чем неповинного зеваку. Эти пушки такие мощные, что могут продырявить даже мотор. Представляешь?

— Я уже сказал, что представляю. А теперь убери его.

— Знаешь, сколько я за него заплатил? В смысле, на улице.

— И сколько?

— Двести сорок баксов. Из него и бизона свалить можно.

— Жаль, что в Нью-Йорке бизоны не водятся.

— У меня на уме очень крупный бизон, — сказал Томми и заговорщицки ухмыльнулся. — Лучше положу-ка я его в стол. Моя старушка вернется, так ее удар хватит.

— А он у тебя в ящик-то влезет? — спросил Алекс. Томми рассмеялся и вышел из комнаты. — Ты спятил, да? — крикнул Алекс ему вслед.

— Да-да, — ответил Томми.

— Наверное, ты прямо-таки жаждешь снова попасть за решетку.

— Если кто-то попытается меня туда засадить, — ответил Томми, — я ему башку снесу. Этой хреновиной можно отстрелить человеку башку.

— А мне показалось, ты сказал — ногу.

— И голову тоже, — сказал Томми, возвращаясь в комнату. — Хочешь послушать, что мне пришло на ум?

— Нет. Нет, если это касается той игрушки, которую ты только что показал.

— Конечно, касается, иначе какого черта я стал бы ее покупать?

— Потому что ты псих.

— Так ты будешь слушать или нет?

— Томми, хочешь совет? Выброси его в мусорное ведро.

— Он стоил мне двести сорок баксов.

— Выкинь его. Прямо сейчас, — сказал Алекс и достал бумажник. — Вот тебе двести сорок, и выкини свою пушку.

— Она мне нужна, — ответил Томми.

— Зачем?

— Знаешь, с тех пор как я вышел, я чувствую себя совершенным дерьмом. Не понимаю, что со мной. Моя мать все спрашивает, не заболел ли я. Говорит: ты должен быть счастлив дома, почему у тебя все время такая кислая физиономия? Ладно. Сегодня утром я купил эту штуку. Ну, посмотри — у меня кислая морда? Сейчас ты видишь счастливого человека.

— Который готовится отправиться в Синг-Синг.

— Только не я. У меня есть отличные планы на эту штуку.

— И слушать не желаю.

— Эту идею ты мне подбросил.

— Я?

— Ты. Я бы и не подумал об этом, если бы не ты.

— Томми, ты с ума сошел? Ты дурак или притворяешься?

— Ты просто послушай минутку, и сам увидишь. Пива хочешь? В холодильнике есть «Хайнекен» и «Шлитц». Чего тебе дать?

— «Хайнекен».

— Мой старик его любит, — сказал Томми и пошел на кухню. — Он обычно гнал вино, знаешь? В подвале. Теперь не гонит. Теперь только «Хайнекен» пьет. Приносит домой ежедневно три упаковки по шесть бутылок и выпивает их за ночь, пока смотрит телевизор. Для меня приносит «Шлитц». Если я трону его «Хайнекен», он мне башку оторвет.

— Ладно, неси «Шлитц», — согласился Алекс.

— Нет, я скажу, что заходил приятель. Мой старик — настоящий итальянец, для него гостеприимство — большое дело. — Томми вернулся в комнату с бутылкой «Шлитца», бутылкой «Хайнекена» и открывалкой. Он открыл обе бутылки и протянул «Хайнекен» Алексу. — За здоровье всего твоего семейства, — сказал он и опрокинул бутылку в рот. — Хорошо, — он отер губы. — Не хуже этого голландского дерьма. Ну, хочешь послушать мой план?

— У меня нет выбора, — ответил Алекс. — Я выпил пиво твоего старика.

— Не беспокойся, — рассмеялся Томми. — Я скажу ему, что пиво выпил мой очень хороший друг. Можешь выпить еще бутылочку, если хочешь. Скажу, что знаю тебя по Синг-Сингу. Он просто обожает моих корешей из Синг-Синга.

— Могу поспорить, что он и «магнум» возлюбит сразу же, как только посмотрит на него.

— Его увидит лишь один человек, — сказал Томми. — После этого пушка пойдет в мусорный ящик.

— И кто это?

— Тот, кто его увидит? Угадай.

— Кто?

— Генри Грин.

Алекс поставил бутылку и повернулся к Томми.

— Да-да, — ухмыльнулся тот. — Я собираюсь ограбить магазин Генри. Что ты об этом думаешь?

— Думаю, что такой идиотской идеи я еще в жизни не слышал.

— Да? Ну а я так не думаю. Мне кажется, это на самом деле очень хорошая идея. Знаешь, почему?

— Не хочу знать.

— Генри подкинул тебе работенку, так? Ладно, я так понимаю, что ювелир не станет подыскивать кому бы то ни было дельце, если и ему при этом кое-чего не перепадет, верно? Он не послал бы тебя за двухдолларовыми часами, у него в голове было кое-что покрупнее. Разве нет? Хорошо. Стало быть, вчера ты сделал работу. Я знаю это потому, что раз ты здесь с деньгами для меня, значит, ты сделал работу вчера, когда у горничной был выходной. И где добыча теперь? Раз Генри тебе заплатил за нее, то она у него в магазине. Вряд ли он успел избавиться от нее так быстро, стало быть, она еще там, верно? Отлично. После шести вечера ее там не будет.

Томми ухмылялся. Алекс тупо пялился на него.

— Ну как? — спросил Томми.

— Очень хорошо, — ответил Алекс. — Я буду посылать тебе в передачах сигареты и карманные деньги.

— Что тут не так?

— Что? Да Генри знает тебя, тупой ты болван!

— Это не имеет значения.

— Ах да! Конечно! И он не позвонит копам сразу же, как ты уйдешь от него, и не скажет — Томми Палумбо только что взял этот магазин.

— Не позвонит.

— И что ты сделаешь? Всадишь ему пулю в голову перед уходом? Добавишь к грабежу ма-а-ахонькое убийство?

— Да не стану я в него стрелять.

— Томми…

— Эта добыча светится, понимаешь? Он не сможет заявить о налете. Если он скажет, что это был я, и копы придут ко мне, то они найдут все, что ты спер вчера. Генри не станет рисковать, поскольку тогда они узнают, кто купил краденое, а может, и навел. Понимаешь, Алекс? Я возьму его за задницу!

— Если он еще не избавился от добычи.

— В смысле?

— Предположим, что он уже от нее избавился. Вдруг ее уже нет в магазине?

— Нет, — засомневался Томми, — он не мог избавиться от нее так быстро. Думаешь, мог?

— Уверен, — сказал Алекс.

— Так быстро?

— Да.

— Ага… — протянул Томми.

— Так что, если ты грабанешь то, что законно лежит у него в магазине, он вызовет копов сразу же, как ты уйдешь.

— Да, — согласился Томми.

— Конечно, если ты его не пристрелишь.

— Да.

— Так ты собираешься его убить, а, Томми?

— Нет, но…

— Знаешь, убить человека — это тебе не кот начхал.

— Да. Я понимаю, но… Господи, такая идея была…

— Да, идея была неплоха, честно говоря. Хорошая была идея. Но только в том случае, если добыча все еще в магазине. Если же он от нее уже избавился, это все выеденного яйца не стоит. Он настучит, сам понимаешь.

— Да, так он и сделает. Все верно.

— Так что лучше забудь об этом.

— Да, — сказал Томми. — Господи, какая же хорошая была идея!

* * *

В субботу вечером, когда он одевался для свидания с Джессикой, зазвонил телефон. Звонил Арчи.

— Что делаешь сегодня вечером? — спросил он.

— Занят. А в чем дело?

— Я говорил с Дейзи, — сказал он, — и хочу все выложить тебе.

— И как?

— Неплохо. Не подъедешь ко мне завтра утром?

— Зависит от того, как пройдет ночь, — ответил Алекс. — Не хочу ничего упускать.

— Мешаешь работу с удовольствием, — сказал Арчи.

— Давай я тебе поутру перезвоню, ладно?

— Надеюсь, ты завтра сам подъедешь. Кажется, это интересно.

— Я дам тебе знать, — сказал Алекс.

Он повесил трубку, подошел к шкафу и принялся завязывать галстук. Арчи не стал бы звонить, если бы не провел предварительную разведку и не понял, что шанс есть. Алекса так и подмывало позвонить Джессике и сказать, что у него важное дело и придется перенести свидание. Хотя нет, Арчи подождет до утра. Если все это так здорово, то и до завтра продержится. К тому же Арчи сказал только, что дело вроде бы интересное, так что нечего нестись на окраину ради того, что пока только кажется. И все же Арчи любит преуменьшать. Суеверие у него такое. Никогда не надейся на большой куш — обернется фигней, разочаруешься. Алекс очень хотел услышать, что там такого накопал Арчи, но — подождет. Надевая пиджак, он понял, что прямо-таки сгорает от нетерпения увидеть Джессику.

Последний раз свидание с честной девушкой у него произошло в Майами. Тогда-то он и рассказал ей, что он домушник. В ту ночь он был совершенно выбит из колеи, потому что получилось, что девушка подумала, будто он из тех, кого называют «легкомысленными». Даже после заявления, что он вообще-то не домушник, а работает в страховой компании, она все равно продолжала утверждать, что он легкомысленный, и она не знает, можно ли ему вообще доверять. Он повел ее поужинать в дорогой ресторан, затем отвез на взятой напрокат машине в Лодердейл, но, когда он завернул в мотель, она спросила:

— Это еще что?

— Я думал, мы пойдем посмотрим телевизор, — заметил он.

— Ты сказал, что мы просто покатаемся.

— Да, но тут прогулка кончается.

— Ты за кого меня принял? — возмутилась она.

— Не знаю, — ответил он. — Может, ты домушница?

— Очень смешно. Поворачивай и поехали отсюда!

— Ты не хочешь смотреть телевизор? Судя по объявлению, тут есть цветной.

— У меня в номере есть телевизор, — сказала она. — И если бы я хотела его посмотреть, я просто вернулась бы в отель.

— Хорошо, давай, — согласился Алекс.

— Я не хочу смотреть телевизор.

— Так чего же ты хочешь?

— Я думала, у нас будет великолепная ночь, — мечтательно проговорила она.

— Может, и будет еще.

— Но не такая.

— У меня есть отличная идея, — сказал Алекс.

— Да уж!

— Выметайся-ка из машины.

— Что?!

— Выметайся, — он перегнулся через сиденье и открыл перед ней дверь, — вали отсюда.

Ему до сих пор было любопытно, как она добралась в ту ночь до Майами. Последний раз, когда он ее видел, она стояла под указателем мотеля, уперев руки в боки. Он видел ее в зеркале заднего обзора, когда ехал обратно. Алекс решил, что в чем-то ошибся с ней. Наверное, надо было отвести ее после ужина погулять или немного покатать, устроить ей хороший вечер, делать все медленно и непринужденно.

Сегодня он так и поступит. Он последний раз глянул на себя в зеркало и спустился вниз к квартире 5С. Девочке, открывшей дверь, с виду было лет шестнадцать. Очкастая, прыщавая. Она окинула его взглядом с ног до головы, как все современные подростки.

— Привет, — сказал он.

— Привет, — ответила она.

— Это ты, Алекс? — откуда-то из глубины квартиры позвала Джессика.

— Я, — откликнулся он.

— Я через минутку выйду! — крикнула она. — Может, сядешь? Фелис, покажи ему, где тут бар. Налей себе, если хочешь, Алекс.

— Спасибо, — он пошел следом за Фелис в гостиную.

— Бар там, — сказала девушка, показав в угол комнаты. Он подошел и посмотрел на бутылки. Прекрасный набор. Может, муж ее и был дешевым ублюдком, однако она явно не скупилась на выпивку.

— Когда ты будешь готова? — крикнул он через квартиру.

— О, через минуту, — ответила она. — Налей себе.

Он понял, что раньше чем через десять минут она не появится, потому плеснул немного виски со льдом и сел на софу. Фелис уселась в кресло напротив, пялясь на него, как сова, из-за своих очков. Гостиная была прекрасно обставлена, хотя и не в его вкусе. Здесь было много резьбы, накладного дерева, изгибов в стиле Людовика XV или XVI, хрен его знает. Да и плевать. В одном углу стояло фортепиано — интересно, она играет? А еще интересно, чем зарабатывает на жизнь ее муж — ведь эта квартирка должна была влететь в копеечку.

— Так ты Фелис? — сказал он юной нянечке.

— Да, — ответила она.

— Ты ходишь в школу?

— Да.

— И где?

— Филдстон, Ривердейл.

— Это что, частная школа?

— Да, — ответила она. — Это вы шотландское виски пьете?

— Да, — он посмотрел на стакан в своей руке.

— Терпеть не могу, — сказала она. — Я люблю рай-виски с имбирем.

— Что же, тоже неплохое питье. Сколько тебе?

— Пятнадцать.

— Рановато пить, как думаешь?

— Мои родители об этом знают, — отрезала она.

— Ну, тогда ладно, — сказал он, подумав: «Чтоб тебя».

Он прикончил виски и налил было себе еще стаканчик, когда в комнату вошла Джессика. Она была в зеленом платье с глубоким вырезом и расширяющейся книзу плиссированной юбкой, дюйма на три не доходящей до колена. На ней были зеленые серьги и кулон, что висел прямо между грудей. Он не знал — настоящие это изумруды или подделка, с такого расстояния этого не разобрать. Однако он подозревал, что это подделка. Она подвела глаза зелеными тенями, губы — бледно-оранжевой помадой и надела зеленые туфли на высоких каблуках. У нее были потрясающие ноги, и с первого взгляда на ее платье он понял — лифчика на ней нет. Она вошла в комнату прямо как актриса или манекенщица, осознавая, что выглядит сногсшибательно. Она явно ждала его одобрения, и в то же время ей было от этого неловко, потому она потупила взгляд.

— Ты великолепно выглядишь, — сказал он и вдруг почувствовал себя полнейшим дураком. Она выглядела не великолепно, а просто невероятно, а ему в голову не приходило ничего, кроме «Харбин Инн» на пересечении Сотой и Бродвея. На нем были серые брюки и голубой блейзер с простым золотистым галстуком, и ему показалось, что он слишком небрежно одет. Надо было надеть костюм. — Нет, ты правда прекрасна.

— Ты тоже отлично выглядишь, — сказала она и глянула на пустой стакан в его руке. — Ну, пойдем? Или ты еще хочешь выпить?

— Если ты готова — идем.

— Фелис, — она повернулась, и плиссированная юбка ее платья колыхнулась. — Питер в кроватке, но еще не спит, пожалуйста, зайди к нему минут через десять.

— Ладно, — ответила Фелис. — Когда вы вернетесь?

— Ну, я не знаю. А тебе нужно домой к определенному времени?

— Нет, я просто хотела знать.

— Понятия не имею. Фелис, никого не впускай. Когда мы уйдем, запри дверь и никому не открывай. У меня есть ключ.

— Ладно, — ответила Фелис. — Телефон не оставите?

— Я не знаю, куда мы пойдем. Я все равно позвоню попозже, — сказала Джессика.

— Хорошо, — ответила Фелис.

— Ну, идем? — Она пошла в прихожую. — Мне надеть пальто, Алекс?

— Ну, не знаю. Я не выходил на улицу. В одном платье может быть прохладно.

Она взяла из шкафа в прихожей легкое пальто, и они вышли. Фелис закрыла за ними дверь. Если кто-нибудь сюда залезет, он хорошо поживится. Замок-то паршивый.

У него были секреты.

Секреты от нее и от всех на свете.

Самый большой секрет заключался в том, что он был домушником. Жил вне закона и гордился этим. Он был не как она и все те добропорядочные обыватели, что сидели рядом с ними в ресторане. Он жил своим умом, умением и дерзостью. Он был авантюристом, который ищет приключение за приключением, каждый раз преодолевая очередное препятствие. Но он держал свой секрет глубоко и крепко запертым в душе, как в том самом сейфе типа «пушечное ядро». Ни Джессика, никто из ресторанных завсегдатаев или официантов не вытянет из него этой тайны. Она была только его, крепко запертая за слоями непроницаемой стали, которую не отогнешь, не просверлишь, не взорвешь. Тайна могла выглядывать наружу через зеркальное стекло его глаз, но в его глазах никто ее не увидит — лишь свое отражение. Он был взломщиком, и это был его величайший секрет. Секрет надежно спрятанный, и это давало Алексу некое ощущение превосходства, шика и опасности — примерно так смотришь на меч в ножнах. Хотя видишь только рукоять, ты знаешь, что внутри таится бритвенно-острый клинок.

Были еще и другие тайны.

Он в душе получал удовольствие от того, как она выглядела, как поворачивались головы, когда они вместе входили в ресторан, как на нее украдкой смотрели мужчины. А потом сияние ее красоты вдруг охватило и его, и он сам стал выглядеть привлекательнее, сильнее, умнее, чем эти лохи, у которых не было за столом Джессики, склоняющейся к нему, чтобы прикурить сигарету, смеющейся, серьезно изучающей меню. Потом она сказала, чтобы он сам заказал на двоих, поскольку он наверняка понимает в китайской кухне получше, чем она. Он знал, что все мужчины в ресторане завидуют ему — это была их тайна, хотя такая явная, — но подозревал, что все, и мужчины, и женщины, завидуют им, красивой, золотоволосой, синеглазой паре, которым так хорошо вместе.

Они особенные, и в этом все дело. От них распространялась аура необычности. И это добавляло остроты его времяпровождению — он, взломщик Алекс Харди, и она, самая красивая девушка в ресторане, ловит каждое его слово, глаза ее внимательно вспыхивают, она так часто касается его руки. В душе он прямо-таки таял от удовольствия просто быть здесь с такой необычной женщиной, хотя в первый день их встречи в такси она не казалась такой красивой.

Втайне он еще гордился и тем, что разбирается в китайской кухне и способен со знанием дела и элегантно заказать блюда из меню — его осведомленность была столь же несомненна, как и его искусство взломщика. Он понимал в китайской кухне, понимал в ремесле взломщика, понимал в джазе, и потому он говорил о джазе, поскольку хотел, чтобы потом она послушала джаз, а это вело к его последней тайне, которой он тоже не хотел с ней делиться, но о которой, как он подозревал, она уже догадывалась. Тайна эта заключалась в том, что он собирался сегодня с ней переспать. Не только потому, что она была красива, не только потому, что все мужчины здесь признавали ее красоту и потому завидовали ему и терзались в душе оттого, что он будет с ней спать. Он ни на миг в этом не сомневался и был уверен, что она уже приняла это как факт, и надеялся, что все мужчины здесь это тоже понимают, и оттого чувствовал себя еще значительнее, чем осознавая все прочие тайны вместе.

— Я долгое время собирал записи джазовой музыки, — сказал он. — Еще с детства.

— Ты имеешь в виду Диксиленд? — спросила она.

— Да, кое-что, — ответил он, — но в основном другие. У меня много Чарли Паркера, он тут король, и я по-настоящему врубаюсь в него.

— М-м, — сказала она.

— Ты не знаешь, кто такой Чарли Паркер?

— Нет, — согласилась она.

— Тогда тебе предстоит настоящее наслаждение, — сказал он. — Если ты хочешь, мы можем вернуться и послушать записи.

— Я проголодалась, — сказала она. — А ты?

— Да, мы тут немного перекусим, — согласился он. — Официант принесет закуски и напитки, которые мы заказали, а потом все остальное. Это по-настоящему хороший китайский ресторан и тут по-настоящему хорошая северная кухня. Можно заказать обычные свиные ребрышки или блинчики с овощами, но я думаю, тебе захочется чего-нибудь другого.

— Да, — ответила она.

— Тут потрясающе готовят морского окуня. Надеюсь, ты любишь рыбу?

— Да, люблю.

— А, вот и напитки. Спасибо, — сказал он официанту, — даме лимонный коктейль с виски, мне скотч. Здесь его готовят в бумажном мешочке, — сказал он, поднимая стакан. — Будь здорова.

— Будь здоров, — повторила она, и они чокнулись.

— Мне здесь нравится.

— И мне.

— Ты прекрасна, — сказал он, — просто потрясающе красива.

— Спасибо. Мне жутко здорово, — она слегка передернула плечами и хихикнула. — Я так давно никуда не выходила. Это что-то совершенно новое для меня.

— Что именно?

— Выйти в свет с мужчиной, — она запнулась. — В смысле, не с мужем. Я была замужем шесть лет и все это время никуда ни с кем, кроме мужа, не выходила.

— Ну, все когда-нибудь бывает в первый раз, — сказал он.

— Век живи, век учись. Расскажи мне еще о твоей джазовой коллекции.

— Ну, объяснить джаз трудно. Когда мы будем слушать записи, я расскажу тебе о музыкантах и об исполнителях, что знаю. Если ты захочешь потом пойти послушать записи.

— Посмотрим, — сказала она. — А тут поблизости нет никаких шоу?

— Я не смотрел в газетах. Посмотрим, хорошо? Если хочешь в кино, пойдем. Все, что захочешь. А вот и закуски.

— М-м, пахнет соблазнительно.

— Они такие и есть. Официант, принесите немного кисло-сладкого соуса и горчицы. Еще выпить хочешь, Джессика? Повторите.

— А как ты стал театральным электриком? — спросила она.

— Ну, мой отец был электриком, — сказал он. — Попробуй. Это водяной орех, завернутый в бекон.

— Он был театральным электриком?

— Да. Так и я в это дело втянулся. Понимаешь ли, мы были очень близки. Отец и сын.

— Мне этого не понять. Тебя, наверное, с детства тянуло в театр.

— Мой отец занялся этим, когда я был уже подростком.

— А что он делал до того?

— Тоже был электриком, но не в театре.

— В Нью-Йорке?

— Да.

— А ты коренной уроженец Нью-Йорка?

— Да. Я из Бронкса. Непохоже?

— Ну…

— Ну, конечно. Я понимаю, что это звучит не так красиво, как выпускник Гарварда. Я даже средней школы не окончил, — сказал он. — Бросил, когда дошел до старших классов. — Он посмотрел ей прямо в глаза и продолжил: — Я всегда жалел, что так и не поступил в колледж. — Что было умышленным враньем, поскольку он никогда и не думал о колледже.

— Для меня это ничего не значит, — сказала она. — Учился человек в колледже или нет — все равно. Мой муж достиг степени магистра, но от этого я не стала ни любить, ни уважать его.

— А каких мужчин ты любишь и уважаешь? — спросил Алекс.

— Ну… я люблю в мужчинах честность. Например, с твоей стороны было очень честно признаться… что ты… ну, что говоришь с легким нью-йоркским акцентом и…

— У меня бронкский акцент, — сказал он.

— Да, и спокойно в этом признаться и не напрягаться из-за этого.

— Иногда кое-что меня напрягает, — сказал он. — Иногда, когда я говорю с людьми… ну, более образованными, чем я, мне становится неловко. В прошлом году, примерно в это время, я был в Пуэрто-Рико. Я остановился в «Конкистадоре», и мне довелось разговаривать с одним врачом и его женой, когда мы сидели у плавательного бассейна, и вот тогда я чувствовал себя совершенной обезьяной. Он был хирургом из Детройта или из Чикаго, не помню. Когда я вернулся домой, я начал искать слова по словарю, разгадывать кроссворды, чтобы пополнить свой словарный запас. Так что мне иногда бывает не по себе.

— Это тоже честное признание, — сказала Джессика.

— Ну, спасибо. А что еще ты ищешь в мужчинах?

— Зачем тебе знать?

Алекс пожал плечами.

— Я мужчина. Я сижу с тобой здесь, так что мне, естественно, хочется узнать, каким я тебе кажусь.