У меня слова застревают в глотке. Вот как? Значит, мама ошибалась?

– Что? Погоди… Это ты давал ей травку? А маман говорила…

Бенни стонет:

– Мама была не в себе, она ничего не понимала. Нет, Ван, нет никаких причин злиться на Нину. Ее мать – та еще штучка, это правда. Но мне Нина ничего плохого не сделала. А я здесь по той же причине, из-за которой погибла мама. У нас с ней какие-то дефектные гены, из-за которых нарушился химический баланс в мозгу. И никто в этом не виноват.

Никто не виноват? Я открываю и закрываю рот. Я судорожно ищу еще какую-нибудь причину ненавидеть Нину Росс. Я в растерянности. Я словно бы выронила нить волшебного клубка, и тропинка, по которой я шла, исчезла. Но чем же она тогда занималась в те годы? Кроме того, что не была такой, как мы? «Странная и не нашего круга» – так написала о ней маман. О…

Персонажи мультфильма на экране визжат и воют.

– Но все же… ты же не станешь спорить с тем, что она выдала себя за другую и назвалась Эшли Смит? Зачем бы ей это делать, если она не задумала что-то дурное? И не забывай: она украла деньги у Майкла!

Бенни вздергивает брови:

– Ты в этом уверена?

– О чем ты?

У меня премерзко сосет под ложечкой. «Он параноик, – говорю я себе. – Он просто бредит».

– Я одно хочу сказать: не уверен, что ты хорошо разбираешься в людях, сестренка.

– Речь не обо мне, – возражаю я. – А о твоем здоровье. И такая маниакальная фиксация на ней для тебя не полезна.

Бенни протягивает мне полупустую баночку с йогуртом и ложкой:

– Насчет моего здоровья… Вряд ли мне теперь дадут вилку. Разве что под наблюдением санитаров. Про нож я уже не говорю. Мне двадцать девять лет, а я не могу треклятую еду на тарелке порезать.

Я обнимаю Бенни за плечи. Даже такой он все равно мой брат, мой Бенни, неуклюжий, угловатый малыш, которого я всегда должна была оберегать.

– Хочешь поехать со мной и жить вместе? – неожиданно для самой себя спрашиваю я. – Я была бы так рада, если бы ты согласился.

Но могла ли я привезти его в Стоунхейвен, чтобы он там жил со мной? Может быть, не все так безнадежно? Я всегда считала, что в одиночку мне с Бенни не справиться. Но ведь теперь у меня есть Майкл! Вдвоем мы смогли бы позаботиться о Бенни. И у нас снова будет семья!

– Не знаю. – Бенни пожимает плечами. – Тут не так уж плохо, если честно. И безопасно. Никаких голосов.

– О Бенни.

Я еще крепче обнимаю его. Я не знаю, что еще сказать.

Он кладет голову мне на плечо:

– С Рождеством, чтоб его, сестренка.



Вернувшись в Стоунхейвен два дня спустя, я обнаруживаю, что Майкл поправился от гриппа, но пребывает в необъяснимо кислом настроении. В кухне бардак. Я дала помощнице по хозяйству неделю отпуска на праздники, а Майкл, судя по всему, успел использовать все кастрюли и сковородки, какие были в доме. Мы забыли полить рождественскую сосну, и теперь повсюду валяется опавшая хвоя. Сосновые иглы хрустят у меня под ногами, когда я иду по комнатам в поисках мужа.

Я нахожу его у камина в библиотеке. Он сидит, сгорбившись, в кожаном кресле, с лэптопом на коленях. У него шея замотана шарфом, на голове – вязаная шапка.

Я жду, что он встанет и обнимет меня, наговорит слов про то, как он по мне скучал, но он не отрывает глаз от экрана компьютера. Только едва заметно поворачивает голову в знак того, что заметил меня.

– Как съездила? – спрашивает он таким тоном, будто я вернулась из поездки в магазин за продуктами.

– Хорошо.

Он наказывает меня за то, что я его оставила одного на Рождество? Я не очень понимаю, что происходит.

Указываю на шерстяную шапку:

– Тебе не кажется, что это немного чересчур?

Майкл поднимает руку и прикасается к шапке с таким видом, будто забыл, что надел ее:

– Да тут холодрыга жуткая. Ты уверена, что здесь вообще работает центральное отопление? Я поставил обогрев на восемьдесят градусов, а толку никакого.

Я представляю себе счет за отопление, который получу в следующем месяце, и морщусь.

– Котел старый, ему шестьдесят лет, – говорю я. – А в доме почти двадцать тысяч квадратных футов площади.

Глядя на экран, Майкл корчит рожицу:

– Что ж, значит, нам нужно будет заменить котел.

Я смеюсь:

– А ты представляешь себе, сколько это будет стоить?

Майкл смотрит на меня пристально и недоверчиво:

– Серьезно? Тебя беспокоит стоимость центрального отопления?

Раньше он никогда не говорил со мной таким тоном – насмешливым и унижающим. И я понимаю, что сейчас самое время открыть ему глаза на мое материальное положение, но я слишком раздражена.

– Ну, так не тебе же платить по счету, – говорю я сквозь зубы. – Как хочешь. Ходи в шапке и с шарфом. Может быть, принести тебе одеяло? Чашку чая? Грелку?

Тут до Майкла доходит, что он меня расстроил. Выражение его лица меняется, становится мягче. Он протягивает руку, берет меня за запястье и усаживает к себе на колени:

– Прости. Наверное, так на меня погода действует. Столько снега. Так холодно. Это слишком сильно напоминает мне Ирландию. – Он притягивает меня ближе к себе. – Я всю неделю был один, и это было так ужасно. Я скучал по тебе. Просто невыносимо было без тебя. Больше не уезжай, ладно?

Его запах – запах специй и мыла, – тепло его кожи под моей ладонью… «В любых отношениях случаются трения, – напоминаю я себе мысленно. – А мы еще только в самом начале пути, так что все нормально». Я могу продолжать возмущаться, но гораздо проще ответить на просьбу Майкла о прощении.

– Не уеду, – бормочу я, уткнувшись в рукав его теплой рубашки.



И все-таки… Я выгружаю сумки из своей машины, и на глаза мне попадается новенький BMW – подарок, который я сделала мужу в порыве чувств, желая его утешить. Почему я так робею, почему так боюсь рассказать ему, что я вовсе не так богата, как он думает? Опасаюсь, что он перестанет меня так сильно любить? Не поверит, что мы с ним одного круга? Потому что я до сих пор переживаю: если я не буду Ванессой Либлинг, богатой наследницей, то стану никем?

Я сажусь на переднее сиденье BMW и вдыхаю аромат Майкла, впитавшийся в кожу обивки сидений за время его поездки в Орегон. Ключи он оставил в зажигании – это скорее знак доверия, нежели лени. Я включаю радио, и, к моему изумлению, из динамиков начинает звучать музыка в стиле хип-хоп. Мой муж, презирающий поп-культуру… как он тогда назвал себя?.. эстетом, вот как… и он любит слушать Кендрика Ламара[116]? Я готова поклясться: он утверждал, что слушает только джаз и классику.

Может быть, вот этот звоночек удивления сработал на манер сонара, рисующего карту и заполняющего «белые пятна» в моем понимании Майкла. Это заставляет меня включить навигатор. Я вывожу на дисплей историю поездок и быстро пролистываю, искоса поглядывая на дверь дома. В перечне не так много адресов. Машина мало где побывала. Супермаркет, хозяйственный магазин, итальянский ресторан в Тахо-Сити, где мы вместе были на прошлой неделе, еще несколько мест в этом городке. Я понимаю, что ищу адрес Майкла в Портленде. Именно туда он первым делом должен был отправиться после переговоров в банке, поэтому я листаю историю поездок до конца.

И моя рука замирает. Пальцы словно бы бьет электрическим током. Первый адрес, по которому мой муж отправился на новой машине, вовсе не Орегон.

А Лос-Анджелес.

Глава тридцать первая

Ванесса

Неделя шестая

– Что ты делал в Лос-Анджелесе?

Майкл застывает на пути в кухню, с утренними газетами под мышкой. Его волосы припорошены снегом. У него появилось новое занятие по утрам. Он едет по шоссе до супермаркета и покупает там пачку газет, которые в итоге валяются по всему дому, прочитанные наполовину. Я успеваю заметить, что одна из газет – «Лос-Анджелес Таймс».

Майкл осторожно кладет газеты на кухонный островок, рядом со вчерашними газетами и тарелками, оставленными здесь после вчерашнего ужина. Ужинали мы, разогрев замороженную пиццу. Ни у меня, ни у Майкла не было желания мыть посуду, а домработница приходила не каждый день.

– Лос-Анджелес? – произносит Майкл так, словно речь о каком-то экзотическом острове. – С чего ты взяла, что я был в Лос-Анджелесе?

– Увидела в истории твоей поездки в машине. Это был самый первый адрес, который ты посетил.

Лицо Майкла покрывается лиловыми пятнами. Он злобно смотрит на меня, стиснув зубы.

– Это что же такое, Ванесса? Ты шпионишь за мной? – Он обходит кухонный островок и останавливается около меня – слишком близко. Его грудная клетка от возмущения тяжело вздымается и опускается. – Мы женаты всего месяц, а ты уже успела превратиться в ревнивую жену? Что дальше? Начнешь читать мои эсэмэски и мейлы? Черт побери!

Майкл сжимает и разжимает кулаки. Его руки дрожат так, словно ему не терпится пустить их в ход.

– Майкл, ты меня пугаешь, – говорю я шепотом.

Он опускает глаза, смотрит на свои кулаки и разжимает их. Я вижу белые полумесяцы в тех местах, где его пальцы вдавливались в ладони.

– А ты пугаешь меня. Я думал, у нас особые отношения, Ванесса. Господи, что случилось с доверием?

– Ну, конечно, у нас особые отношения. – Что же я наделала. Я переступаю через себя и принимаюсь извиняться: – Нет, клянусь тебе. Я не шпионила. Я по ошибке наткнулась на эту историю поездки… Просто… я не поняла, ведь ты сказал, что едешь в Портленд… а навигатор показал Лос-Анджелес.

Майкл тяжело дышит.

– Я был в Портленде.

– Но Портленда нет в твоем маршруте…

– Потому что мне не нужен навигатор, чтобы ехать в Портленд! Я знаю, черт побери, как добраться до собственного дома.

Он по-прежнему возвышается надо мной, и я кажусь себе крошечной в облаке его ярости. И я думаю: «Если я совсем разозлю его, он может уйти, и я опять останусь совсем одна».

– Ладно, – говорю я, ненавидя себя за то, как жалко звучит мой голос. – Но я все равно не понимаю, при чем тут Лос-Анджелес в истории твоего маршрута.

– Бог мой, Ванесса. Я. Не. Знаю.

Он плюхается на табуретку и закрывает лицо руками. Я беспомощно встаю рядом с ним. Неужели я все разрушила? В кухне тихо, слышно только тяжкое дыхание Майкла.

И вдруг он поднимает голову, смотрит на меня и улыбается. Берет меня за руку и усаживает к себе на колени:

– А знаешь что? Может быть, машину произвели в Лос-Анджелесе? А оттуда переправили в Рино. И тот адрес, что ты видела, это, наверное, дилерская контора в Лос-Анджелесе, вот так.

– О… – Облечение накатывает волной. – Ну да, в этом есть смысл.

Майкл смеется:

– Глупая ты моя гусыня. А ты что подумала? Что у меня любовница в Лос-Анджелесе? Что я веду двойную жизнь? – Он проводит рукой по моей щеке и качает головой.

И правда, о чем я только думала? Что Нина в Лос-Анджелесе и он поехал ее разыскивать? Что он вернулся с горой своих вещей, которые, быть может, никогда не находились в Портленде? И это означало бы… что, по крайней мере, часть его истории – вранье?

Но я предпочитаю его версию событий, хотя она и кажется мне чуть слишком притянутой за уши.

Я накрываю его руку своей и прижимаю теснее к своей щеке:

– Я не так много о тебе знаю, понимаешь? Мы до сих пор мало знакомы.

– Моя Ванесса, мы знакомы по-другому. – Он приподнимает пальцами мой подбородок, чтобы посмотреть мне прямо в глаза. – Я от тебя ничего не скрываю, любовь моя. Я для тебя – открытая книга, клянусь. Если тебя что-то беспокоит, просто спроси. Только тайком не подсматривай, ладно?

– Не буду, – обещаю я и утыкаюсь носом в шею Майкла – мне кажется, что нет места на свете безопаснее.

А он снова приподнимает пальцами мой подбородок и целует меня, а потом берет на руки и несет наверх, в спальню. Вот так. Вопрос закрыт. Мы оба рады идти по жизни дальше.



Все хорошо. Все хорошо. Все хорошо.

Мы смешиваем мартини, готовим ужин, болтаем насчет планов на завтра – канун Нового года. Решено: мы уедем из дома, ради разнообразия, и отправимся в какой-нибудь хороший ресторан. Все меняется, начинается что-то новое. Мы готовы выбраться из кокона в большой мир. Мы улыбаемся, смеемся, предаемся любви, и все прекрасно.

Мне так кажется.



Канун Нового года. Я вернула из ссылки еще одно платье – шерстяное, от Александра Вонга, с кожаными деталями. Колготки, сапоги до колен. Ничего вызывающего. В конце концов, это Тахо. Большинство людей, скорее всего, придут в ресторан в джинсах.

Майкл выудил из одной из дорожных сумок, привезенных из Орегона, костюм – очень современный, от Тома Форда, что меня искренне удивляет. Пиджак идеально лежит на плечах и груди Майкла, костюм прекрасно скроен. Майкл привычными движениями одергивает манжеты рукавов сорочки. Такое впечатление, что он рожден для нарядной одежды, а не для простонародных лохмотьев, в которых я его видела раньше. И кто мог предположить, что мой муж, ученый, такой модник? Признаться, я очень этому рада.

Мы как будто играем в наряды, примеряем на себя роли мужа и жены для первого совместного выхода в свет. Майкл застегивает молнию на моем платье. Я поправляю узел на его галстуке. Мы смеемся над тем, какие мы обычные люди, какие домашние. Я пьяна от шампанского и счастлива. В Стоунхейвене я никогда не чувствовала себя такой счастливой с тех пор, как умерла моя мать, а мой брат попал в психиатрическую клинику. Вот о чем я мечтала много лет. Наконец я дома.

У нас зарезервирован столик в Тахо-Сити, в ресторане на берегу. Там будут живая музыка и танцы. Я сажусь на пассажирское сиденье в машине Майкла. Набирая адрес на панели навигатора, я замечаю, что история поездок стерта дочиста. Я молча откидываюсь на спинку сиденья. Майкл включает радио. Из квадрафонической системы доносятся звуки мягкого джаза. Майкл наклоняется и берет меня за руку. Я улыбаюсь, глядя в ветровое стекло. Мы выезжаем из гаража.

История поездок стерта. Адрес в Лос-Анджелесе пропал.

Но он не исчез, потому что я успела его запомнить. Я успела его запомнить и вчера, ближе к вечеру, когда Майкл заснул после бурного секса, я ввела этот адрес в поисках в картах Google. Поэтому я уже знаю, что по этому адресу находится вовсе не дилерская контора BMW. По этому адресу находится маленькое бунгало во дворике, поросшем виноградом, на холмах, в восточном районе Лос-Анджелеса.

Почему я так рада, когда вижу, что ресторан, где мы собрались встретить наступление Нового года, устроен в семейном стиле? Нас провожают к одному из длинных общих столов, мы сидим в окружении незнакомых людей. Они, подогретые вином, воспринимают нас с Майклом с нескрываемым любопытством и никак не дают нам поговорить с глазу на глаз. Я так давно не разговаривала ни с кем, кроме Майкла и Бенни, что у меня голова кружится от такого обилия контактов с людьми.



Майкл решительно обнимает меня за плечи и гордо объявляет всем, кто готов слушать, что мы с ним молодожены. Это была любовь с первого взгляда, страстный, сногсшибательный роман. Роль Нины Росс в нашей истории тихо и незаметно выброшена в мусорную корзинку. Майкл – писатель, но почему-то он обожает фразы-клише.

Он заставляет меня поднять руку и положить на стол так, чтобы все увидели кольцо.

– Это фамильная драгоценность, наследство от моей бабушки, из нашего замка в Ирландии.

Так приятно быть смущенно краснеющей новобрачной. Все восхищаются нами. Шепот сомнений в глубине моего сознания утихает. Может быть, на самом деле все хорошо? Может быть, мой истерзанный разум неправильно интерпретирует знаки?

Женщина, сидящая рядом со мной, – пожилая супруга венчурного капиталиста из Пало-Альто, утопающая в бриллиантах, – притягивает мою руку поближе к себе, внимательно разглядывает кольцо и немного странно улыбается.

– Первые месяцы супружества самые лучшие – когда вы оба погружены в забытье, – говорит она мне и легко пожимает мои пальцы. – Наслаждайтесь этим временем, пока это возможно. Потому что шоры со временем упадут, и то, что вы увидите потом, окажется не так уж симпатично.

Я смотрю на нее в испуге: что она знает? Но конечно, по ее глазам ничего прочесть невозможно. Ее взгляд спокоен и дежурно добр, и тут мои страхи вдруг возвращаются ко мне.

Я пытаюсь утихомирить их выпивкой.

Еда хороша, коктейли крепки, компания приятная. Майкл просто обезумел. Заказывает на всю компанию «Jameson Rarest Reserve»[117] и провозглашает общий тост за наше супружество. Потом заказывает еще одну бутылку. Мы танцуем под оркестр, играющий свинг. Майкл довольно умелый танцор – вот удивительно! Незадолго до боя часов официанты разносят шампанское «Просекко» за счет заведения. У меня перехватывает дыхание, от выпивки кружится голова, я полностью отдаюсь звучанию духовых и позволяю мужу водить меня в ритме свинга по все более неровным кругам. Но вот наступает полночь, и все на танцевальном пятачке приветствует наступление Нового года дружными криками.

Майкл крепко обнимает меня и целует:

– Прощай, прошлое, здравствуй, будущее. Мое будущее – это ты! Сейчас и во веки!

То ли дешевое шампанское смешалось с дорогим виски, то ли сказались резвые танцы, но как только Майкл снова принимается кружить меня, мне кажется, что меня вот-вот стошнит.

– Думаю, мне пора домой, – выдыхаю я.

Майкл уводит меня с танцпола:

– Конечно. Сейчас.

Около нас возникает официант с чеком.

Майкл ищет бумажник:

– Две тысячи сорок два доллара. Боже… Пожалуй, второй раз угощать всех мне не стоило. – Он хохочет так, словно его ничто не заботит, но вот его рука замирает на полпути до кармана. – О, черт! Совсем забыл. Моя кредитная карточка, мне же пришлось ее заблокировать… из-за… ну, ты сама знаешь из-за чего. Из-за нее.

Я протягиваю руку к своей вечерней сумочке.

– Ничего страшного, – говорю я и подписываю чек.

При этом у меня сводит спазмом желудок от чудовищной суммы, и я снова гадаю, когда же и как же мне сообщить Майклу насчет нашего финансового положения. Дело в том, что, как бы он ни заверял меня в том, что ему плевать на деньги, я начинаю подозревать, что это не совсем так. Нам нужно поехать в Ирландию поскорее, чтобы Майкл вступил в права наследства.

Я протягиваю официанту свою кредитную карту и замечаю, что жена венчурного капиталиста наблюдает за нами с другого конца зала. Она едва заметно улыбается и отворачивается.

Мы выходим из зала. За окнами идет снег. Майкл идет за машиной, чтобы мне не понадобилось шлепать по слякоти в дизайнерских туфлях. Я жду в фойе и смотрю за окно на замерзшую улицу. Я чувствую, что кто-то подходит ко мне сзади, оборачиваюсь и вижу жену венчурного капиталиста. Она берет меня за руку и приподнимает мои пальцы повыше, чтобы мы обе видели кольцо.

– Оно не настоящее, – тихо произносит она. – Оно не настоящее, и это не старинная вещица. Очень хорошая подделка, но уж точно не фамильная драгоценность.

Я долго смотрю на кольцо.

«Может быть, он сам не знает?»

– Вы уверены?

Дама сжимает мою руку:

– Милочка, мне ужасно жаль сообщать вам плохую новость. Но это так.

К выходу из ресторана бесшумно подъезжает BMW, и я жду, когда Майкл войдет в фойе и заберет меня, но он остается за рулем. Я стою в холодном фойе и жду, пока у меня в желудке прекратится спазм. Майкл жмет на клаксон. Три коротких гудка пронзают беззвездную ночь.

Жена венчурного капиталиста морщится:

– Надеюсь, вы подписали брачный контракт.

С этими словами она исчезает. Я надеваю на голову шарф и закрываю лицо его краем до самых глаз, чтобы Майкл не заметил выражения моего лица. Я готовлюсь к долгой дороге до Стоунхейвена.

Чувство у меня такое, словно я возвращаюсь в тюрьму.



Теперь Майкл часами говорит в кабинете по телефону, плотно закрывая дверь, так что я, проходя по коридору, слышу только его приглушенный голос. Он пытается разыскать Нину и спасти свои деньги, а для этого ему приходится часами разговаривать с юристами, частными сыщиками и представителями властей в Орегоне.

Когда я не сплю, я ложусь на диван у камина в библиотеке, открыв альбом на пустой странице, где я ничего не в силах нарисовать. Я снова вляпалась. Я не нашла ту любовь, которая смогла бы все исправить. Но на этот раз мрачное бормотание в глубине моего сознания – это не слова о моей никчемности. Это слова о страхе. Еле слышный шепот: «Что ты натворила!»

Безмолвие, слабость, тошнота. После Нового года я не сделала ни одного наброска. Я остро ощущаю собственное тело – тяжелые движения кишечника, сухость глазных яблок под веками. Стоит мне взять карандаш, как я ощущаю кости в кисти руки и то, как они давят на карандаш. Это невыносимо.

И я ничего не делаю. Лежу на диване, кутаясь в теплые одеяла. Руки выше запястья снова начали покрываться зудящими красными пятнами, и я расчесываю их через ткань платья. При этом я совершенно не чувствую боли.

Именно в библиотеке меня находит Майкл в четвертый день наступившего нового года. Он возникает на пороге библиотеки с чашкой чая для меня – розовой, фарфоровой, из лучшего бабушкиного сервиза:

– Любовь моя. Ты выглядишь ужасно. – Он ставит чашку на журнальный столик и укрывает мои ноги одеялом. – Я съезжу в ресторан и куплю тебе куриного бульона с лапшой, хорошо?

Я неприязненно ежусь:

– Может быть, попозже. У меня почти совсем нет аппетита.

– Тогда пей чай. «Чай с молоком и медом лечит от всех болезней» – так говорила моя ирландская бабушка Элис. Она-то, конечно, к себе в чай еще и виски подливала – может быть, поэтому у нее было такое крепкое здоровье.

Майкл смеется и подает мне чашку, но я уже начала уставать от рассказов о его бабушке в Ирландии. Еще один повод для сомнений – да существовала ли она вообще? Чай такой горячий, что я немедленно ставлю чашку на столик.

Майкл подцепляет пальцем каплю, упавшую на столик, и вытирает палец о джинсы:

– Ты себя как чувствуешь? Может, поговорим?

– О чем?

Он усаживается на диван рядом со мной и кладет руку мне на ногу ниже колена:

– Понимаешь… Я говорил с частным детективом, помнишь? Так вот, он кое-что нащупал. Он думает, что Нина в Париже и роскошно живет на те деньги, которые она украла у меня. Но пока она там, я ничего сделать не смогу. Мы должны найти способ, чтобы вернуть ее в Штаты. Если понадобится, за шкирку притащить, чтобы выдвинуть против нее обвинения. Юрист предложил мне нанять одного человека из этих… их называют «решалами». В общем, они в этом деле мастера.

– В каком деле? Похищении людей?

– Она воровка и мошенница, – продолжает Майкл. – Почти наверняка она оттачивала свое мастерство несколько лет. Выдавала себя за других женщин, чтобы подобраться к богачам, а потом грабила их. Она украла мои деньги, и я уверен – она и тебя собиралась ограбить. Почти уверен: за этим она меня сюда и привезла в первую очередь. Этот дом ведь битком набит ценностями, верно? Думаю, она намеревалась набить карманы кое-чем, прежде чем смыться отсюда.

В этом есть смысл. Я киваю.

– Так вот, – продолжает Майкл. – Она заслуживает наказания, и я не против – пусть ее вырубят и засунут в частный самолет.

– «Вырубят»? Это как? В смысле – напоят до бесчувствия? Или мы говорим о снотворном?

Пальца Майкла, лежащие на моей ноге, сжимаются и разжимаются, сжимаются и разжимаются. За те два месяца, что он прожил в Тахо, волосы у него отросли почти до плеч. Он стал заправлять пряди за уши, и мне это не очень нравится.

– Честно говоря, я думал, что ты будешь рада тому, что она получит по заслугам. Не понимаю, почему ты сомневаешься. Разве ты сама не пыталась отравить ее?

Безусловно, он прав. Я помню, как налила в коктейль Нины визин, но теперь мне кажется, что это было так давно. Тогда я жаждала мести, это верно. Но теперь это кажется мне невинной шуткой. Ночь в обнимку с унитазом, подумаешь. Это не был яд, строго говоря! Потом я увела у нее жениха (и в придачу кольцо), но это была любовь, а потому простительно. А похищение… нет, это звучит совсем уж жестоко и противозаконно. Я представляю себе, как Нина приходит в себя на борту самолета, со связанными руками, и не понимает, где находится. Не нравится мне этот образ. Он пугает.

– Похоже, дело не такое простое, – негромко бормочу я. – И с правовой точки зрения сомнительное. И дорогое.

Майкл проводит рукой вверх и вниз по моей ноге:

– М-м… Вот именно об этом мне и нужно с тобой поговорить. «Решала» – частный сыщик и юрист… Они не работают бесплатно.

Я понимаю, к чему он клонит:

– Тебе нужны деньги.

– На время. Пока я не верну свои финансы.

– Сколько?

– Сто двадцать.

Я с облегчением отвечаю:

– Сто двадцать долларов? Конечно. Сейчас возьму чековую книжку.

Майкл смеется. Просто само очарование.

– Нет, милая. Сто двадцать тысяч долларов.

Я снова беру чашку с чаем и делаю глоток, обжигающий язык. Чай слишком крепкий и слишком сладкий. Темный узел у меня в животе скручивается все туже.

– Майкл, может быть, тебе стоит просто забыть об этом? Потратить такую серьезную сумму на погоню за диким гусем… А сколько денег она похитила у тебя? Не думаю, что это стоит таких затрат.

Майкл смотрит на меня в упор:

– Тут дело принципа. Она должна ответить за содеянное.

– Но кроме того, она, между прочим, нас познакомила. Так, может быть, просто решим, что счет равный, и будем жить дальше?

– Если мы ее не остановим, она будет продолжать грабить других людей. А виноваты в этом будем мы.

– Но разве эта работа не для полиции?

Майкл вскакивает и начинает ходит по комнате из угла в угол:

– Я звонил в полицию. Они мне сказали, что у них руки связаны, потому что у нас был объединенный счет, так что я сам виноват. То есть наказать Нину могу только я сам. То есть мы с тобой. – Он хватает кочергу и тыкает в догорающие поленья. Во все стороны летят искры. – Ванесса, я не могу поверить, что ты споришь со мной из-за этого. При том, сколько у тебя денег!

Момент настал.

– На самом деле денег у меня нет.

Майкл смеется:

– Очень смешно.

– Никаких шуток, Майкл. Я говорю совершенно серьезно. У меня денег не так много. Я не могу тебе помочь.

Он поворачивается, вертя в руке кочергу. Тени от пламени в камине пляшут на его лице.

– Ты хочешь сказать, что у тебя нет при себе наличных.

– Нет. Я хочу сказать, что денег нет практически вообще. – Я ставлю чашку на столик, чай выплескивается и обжигает мне руку, оставив красное пятно. Я прижимаю к руке губы. Мне хочется высосать боль. – У меня есть дом. А с наличными очень плохо. К тому времени, когда умер папа, он был почти банкротом. Мой трастовый фонд почти пуст. Мои акции в «Корпорации Либлинг» потонули. В данный момент все, что у меня есть, уходит на содержание Стоунхейвена. Ты хотя бы представляешь себе, сколько стоит содержание такого поместья? Сотни тысяч долларов в год! Ты никогда не гадал, почему твоя семья продала свой замок?

Майкл ошарашенно смотрит на меня:

– Ты шутишь. Ха-ха, точно шутишь? Отличная шутка. Ты решила меня разозлить, да?

– Никаких шуток. Надо было сказать тебе об этом раньше, но я никак не могла найти момент. Прости.

– Вот оно что. Этим все объясняется…

Голос Майкла стихает, а я гадаю, что же этим объясняется. Он стучит по паркету концом кочерги, в сторону при каждом ударе летят маленькие кусочки дерева. Всякий раз при этом я вздрагиваю.

– Ладно. Но дом. И все, что в нем. Это же все стоит… сколько? Несколько миллионов? Десятки миллионов?

– Наверное.

– Ну так продай дом.

Неужели он действительно предлагает мне продать дом, чтобы заплатить за вендетту против Нины Росс?

– Может быть, когда-нибудь и продам. Но не сейчас. Не ради этого. – Я немного медлю, размышляю, а потом… Да, это будет издевка, но удержаться не могу! Я поднимаю руку. – Я могла бы продать кольцо, – произношу я осторожно. – Как думаешь, сколько оно стоит? Наверняка цифра шестизначная.

Я слежу за лицом Майкла. Но если он и знает правду, то хорошо это скрывает. Он произносит сквозь зубы:

– Кольцо моей бабушки мы продавать не будем. Это наследство.

– Ну, так и этот дом мы продавать не будем. Это наследство, доставшееся мне от моей бабушки.

– Но тебе здесь даже не нравится!

– Все намного сложнее.

Майкл взвешивает кочергу в руке. Я снова ощущаю знакомый укол страха в самое сердце. Что у него на уме? – гадаю я. – Но ведь рано или поздно нам потребуются наличные. Надо их где-то раздобыть, Ванесса. Сейчас или позже.

– Но ты вроде бы говорил, что у тебя уйма денег в трастовом фонде в Ирландии, – намекаю я. – Сейчас самое время их оттуда взять.

Майкл швыряет кочергу в камин и шагает к двери.

– Мне нужно уйти из этого чертова дома. Проедусь, – мрачно говорит он, порывисто выходит из библиотеки, а через минуту я слышу, как хлопает парадная дверь.

Я думаю, привезет он мне куриный суп, как обещал, или нет. У меня такое чувство, что не привезет.

Я беру чашку и делаю глоток чая. Как только жидкость попадает в желудок, его снова скручивает спазмом, я чувствую во рту вкус желчи. Я едва успеваю добрести до ведерка для бумаг в углу, как мой желудок начинает извергать выпитый чай. Ведерко сделано из тисненой кожи. Белесо-коричневая жидкость мгновенно впитывается в кожу и уродует ее. Нужно поскорее выбросить это ведерко, пока меня не стошнило снова.

Я лежу на полу, прижавшись щекой к холодному паркету. «Сопоставь все», – подсказывает мне шепотом знакомый внутренний голос, и я вспоминаю о визине, который я подлила в мартини Нине. Я думаю о том, какой беспомощной и ошарашенной она себя чувствовала, когда ее выворачивало наизнанку в кустах около дома. Я думаю об этом, и эти мысли больше не доставляют мне мстительной радости. Теперь у меня совсем другие мысли: чему суждено случиться, то непременно произойдет. Может быть, мы с Ниной каким-то образом оказались вовлеченными в бесконечный цикл событий и гонялись друг за дружкой по кругу и хватали одна другую за хвост.

Не могу избавиться от мысли о том, что мы обе гоняемся не за тем, за кем надо бы.



Проходит день, потом еще один, и разговор о деньгах не возникает вновь. Я надеюсь, что Майкл просто-напросто отказался от вендетты против Нины. Но я все чаще и чаще ловлю себя на том, что наблюдаю за ним и вижу, как он ходит по дому и трогает разные вещи как-то уж слишком по-хозяйски. Он рассматривает мебель и произведения искусства со вниманием, которое я раньше приписывала любопытству, а теперь гадаю – не инвентаризацией ли он занялся?

Как-то раз я застаю его в парадной гостиной перед комодом эпохи Людовика IV. Майкл стоит со смартфоном в руке, и я готова поклясться, что он только что сфотографировал комод. А когда я открываю гардероб в спальне и заглядываю в шкатулку, где храню последние из драгоценностей матери (там нет ничего особо ценного – скорее это сентиментальные вещички, вроде ее любимых сережек – бриллиантовых «капелек» и «теннисного» браслета, который мне маловат)… У меня паранойя или шкатулка передвинута дюйма на три влево?

Однако после нашей стычки Майкл ведет себя просто идеально. Приносит мне чай в постель (а я, после того как на днях меня вырвало, не могу смотреть на чай без подозрений и первым делом пробую его кончиком языка на привкус визина, но никакого привкуса нет). Без моих просьб Майкл наводит порядок в кухне. Массирует мне спину, когда я жалуюсь на усталость. И я должна признаться, что он прав: нам действительно нужны деньги – хоть на похищение Нины, хоть на оплату счетов. Но почему же тогда я так упорно сопротивляюсь продаже хотя бы малой части антиквариата? Может быть, я просто ищу причины злиться на Майкла, потому что у нас произошла первая настоящая ссора, и я боюсь, что виновата в ней я.

А потом я слышу, как он храпит в кровати рядом со мной, и не могу заснуть из-за голосов у себя в голове, и мне в голову приходит еще одна ужасная мысль: не потому ли я так захотела Майкла, что он принадлежал Нине, а теперь он мой, и я начинаю терять к нему интерес? А может быть, любовь ярче всего вспыхивает именно тогда, когда ускользает, становится бриллиантом, который подвешен высоко – казалось бы, вот-вот дотянешься, но не получается… А если дотянешься и схватишь, блеск сразу тускнеет и на ладони у тебя просто серый камешек.



Нет-нет, я люблю его, люблю! Я просто должна его любить, потому что если не люблю, тогда для чего все это?



И все-таки… Между нами встала стена, и теперь мы живем вместе, но по отдельности. Я ложусь спать раньше Майкла, а когда просыпаюсь по утрам и вижу, что его нет в постели, радуюсь этому. На большую часть дня он запирается в кабинете и выходит только поесть или прогуляться ненадолго. Чем же он там занимается?

Я задаю себе этот вопрос, потому что совершенно уверена: он не пишет книгу.

Сегодня утром, после ланча, я ввела несколько строчек из его книги в поисковую строку Google.

Когда я смотрю в зеленые глаза на ее кошачьем лице, слова и миры мечутся внутри меня.

Я закрыла глаза, пока поисковик еле слышно жужжал, и молилась: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пусть я ошибусь!» Но я не ошиблась. Вот, пожалуйста, на второй странице найденных результатов: лесбийский любовный рассказ студентки-искусствоведа по имени Четна Чизолм, опубликованный в антологии под названием «Экспериментальная беллетристика для влюбленных». Майкл попросту кое-что изменил по мелочи, тут – имя, там – глагол, чтобы звучало более по-мужски, крепче. Но рассказ однозначно один и тот же.

Какая я дура. Я это прекрасно понимаю, но все же мне так хочется сомневаться. «Он не хотел показывать тебе свои черновики. Говорил, что не любит показывать незаконченные произведения. Но может быть, ты до него докопалась, и он решил показать тебе хоть что-то, чтобы ты отстала. Может быть (какая я оптимистка!), то, что он пишет на самом деле, намного лучше?» И тут я вспоминаю другой отрывок, который он приписывал себе, – строчки из стихотворения, которое он мне читал в постели в первый день после свадьбы.

«Мы всегда будем вдвоем, всегда только ты и я, единственные на земле, чтобы жизнь началась сначала»[118].

Эти строчки нашлись намного проще. Стихотворение «Siempre» – «Всегда». На самом деле стихотворение это оказалось весьма известным. Я его, наверное, читала в старших классах школы или в колледже. А сразу не вспомнила. Ну, дура. Во время ужина, когда мы с Майклом едим стейк с жареной картошкой, я спрашиваю, как продвигается работа над книгой. – О, просто отлично, – отвечает он, энергично сыпля соль на мясо. – Просто семимильными шагами двигаюсь.

– Как думаешь, когда ты ее закончишь?

– Ну… на это могут уйти годы. Вдохновение невозможно подтолкнуть. Сэлинджер писал «Над пропастью во ржи» шесть лет. Нет, я не сравниваю себя с Сэлинджером. Я не он. А вообще, кто знает – вдруг да?

Майкл смеется и засовывает в рот кусочек стейка. Волосы он связал на затылке в конский хвост, и стали заметны залысины на висках.

Я гоняю мясо по тарелке и смотрю, как жир застывает маленькими стекловидными капельками.

– А знаешь… я тут вспоминала те стихи, которые ты мне читал на следующий день после свадьбы. «Мы всегда будем вдвоем, всегда только ты и я, единственные на земле, чтобы жизнь началась сначала».

Майкл довольно улыбается:

– Отличные строчки. Их наверняка написал гений.

– Неруда, верно? Это написал Неруда, а не ты?

Глаза Майкла вспыхивают, он меняется в лице и словно бы принимается перебирать умственный каталог в поисках нужной карточки.

– Неруда? Ну нет, – произносит он. – Я же говорил тебе: это я написал. А Неруда мне никогда особо не нравился.

– Я спрашиваю, потому что эти стихи я, кажется, читала, когда училась в университете.

Майкл жует кусок стейка, и по его подбородку течет жир. Он прижимает к губам салфетку и говорит через нее:

– Думаю, ты что-то перепутала.

– Эти стихи сочинил не ты, но в этом нет ничего ужасного. Просто скажи мне правду.

Майкл кладет на стол салфетку и пронзительно смотрит на меня светло-голубыми глазами. Просто-таки сверлит взглядом. Как я могла считать его глаза чистыми и распахнутыми? Сейчас они стена, прячущая все то, что происходит у моего мужа в голове.

– Детка, в чем дело? – спрашивает он тихо и ласково, словно я – робкий зверек, которого он не хочет напугать. – Неприятно об этом говорить, но… ты начинаешь беспокоить меня этими дикими, параноидальными выходками. Сначала Нина, потом подозрения с машиной, а теперь еще это. Ты не думаешь, что тебе нужна… помощь? Не стоит позвонить психиатру?

– Психиатру?

– Ну… – произносит Майкл на манер ковбоя, усмиряющего лошадь. – У вас же в семье это имеет место. У твоего брата шизофрения. И твоя мать была психически больна, верно? Просто подумай об этом. Стоит подумать.

Я смотрю на него и не могу решить, то ли плакать, то ли смеяться. Потому что… откуда мне знать? А вдруг у меня и правда паранойя – симптом той самой психической болезни, которая сразила половину моей семьи? Как мне понять, не схожу ли я с ума?

– Нет, – решительно отвечаю я. – Со мной все в порядке.

* * *

Я ухожу в ванную комнату при своей спальне и закрываю за собой дверь. Я звоню в полицейский участок в Тахо-Сити. Дежурный соединяет меня с детективом, который, судя по голосу, ужасно устал. Он спрашивает, какие у меня проблемы.

– Мне кажется, что мой муж – жулик, – говорю я.

Детектив смеется:

– Я знаю много женщин, которые так говорят про своих мужей. Поточнее можно?

– Я думаю, что он не тот, за кого себя выдает. Он сказал, что он – писатель, но оказывается, он – плагиатор. А еще он подарил мне кольцо и сказал, что это наследство, семейная реликвия, а на самом деле оно – подделка. – Мне кажется, что я слышу на лестнице шаги, поэтому я перехожу на шепот: – Он лжет. Обо всем. Я так думаю.

– У него есть какие-то документы?

Я задумываюсь. Я не держала в руках водительское удостоверение Майкла, но оно у него должно было быть, когда мы женились, верно? А в нашем свидетельстве о браке, которое мы получили поздней ночью в Рино у какого-то окружного чиновника, в нем же четко написано – Майкл О’Брайен. Я мысленно возвращаюсь в ту ночь, перебираю воспоминания, оставшиеся после того, как развеялся туман, порожденный текилой… Да, я помню: он протягивал чиновнику свое водительское удостоверение и мое.

– Да, – отвечаю я. – Но ведь водительское удостоверение может быть фальшивым, правда?

Я понимаю, как все это звучит для детектива. И когда он снова начинает говорить, его голос звучит громче и увереннее – он словно бы обращается к кому-то, кто находится в его кабинете. И у меня сердце уходит в пятки.

– Послушайте, вы про развод не думали?

– А вы не могли бы провести расследование? Не могли бы потом сказать мне, права я или нет? Разве полиция не для этого существует?

Детектив тактично кашляет.

– Простите, но, на мой взгляд, ваш супруг не нарушил никакого закона. Если он вам досаждает, просто выгоните его. – Я слышу, как он что-то записывает на бумаге. – Послушайте, скажите мне, как вас зовут. Имя и фамилия. Я запишу вкратце наш разговор, а вы мне дадите знать, если что-то случится и вы захотите получить запретительный судебный приказ.

Я готова произнести «Ванесса Либлинг», но представляю себе неловкое молчание на другом конце провода… или, хуже того, сдавленный смех: «Еще одна из семейки Либлингов вляпалась. Все они психи».

И я вешаю трубку.

* * *

Я звоню Бенни в клинику. Его голос звучит лучше, чем при нашей встрече две недели назад. Он словно бы вынырнул на поверхность озера лекарств, которые его глушат. Не исключено, что он их попросту перестал принимать.

– Ну, как супружеская жизнь? – спрашивает Бенни. – Впрочем, не надо, не отвечай. Поговори со мной о чем-нибудь другом.

– Хорошо, – отвечаю я. – У меня к тебе серьезный вопрос. И не такой уж приятный.

– Валяй.

– Как ты понял, что ты… психически болен?