– Вы его знаете?
— Позвольте откланяться, месье!
– Знаю.
И мадемуазель Фрикет, покинув главного врача в полном отчаянии, убежала к себе в комнату.
– Вы знаете, что его сегодня утром избили?
Вскоре к ней вернулось обычное спокойствие, оно не раз помогало свершать героические поступки, приводившие в изумление даже людей не робкого десятка.
– Да? Нет, не знаю. У вас есть сигареты? Я свои оставил там.
«Что это я? — спросила она себя, думая о Карлосе и Долорес. — У меня целых полдня для спасения Необходимо вытащить их отсюда, вытащить любой ценой»
– Я не курю, – покачал головой детектив.
И девушка тотчас отправилась к полковнику и его сестре, намереваясь сообщить им о положении дел.
– Я тоже не курил. Но, вы знаете... – Кастаньеда пожал плечами, – одно бросаешь, другое цепляется.
Карлос и Долорес выслушали все с присущей им стойкостью, как те, кто целиком посвятил себя борьбе за независимость родины. Придя к выводу, что случившееся с Фрикет под корень подрубает планы побега, Карлос спокойно сказал:
Он улыбнулся. Улыбка широкая и заразительная. Пепе был всего года на три-четыре моложе Дельгадо, но сейчас вдруг стал похож на подростка.
— Теперь, когда все, на мой взгляд, потеряно, надеюсь, дорогая благодетельница, вы не откажете вашим вечным должникам в последней услуге.
– Я кололся раньше. Вы в курсе?
— Пожалуйста, говорите…
– Да, я слышал.
— Достаньте немного яда… чтобы быстро и наверняка положить конец мучениям, уготованным для нас тиранами.
– Я бросил.
— Да вы что! Ни в коем случае!
— Вы отказываетесь? — с удивлением воскликнула Долорес.
– Об этом я тоже слышал.
— Да. Во всяком случае до тех пор, пока останется хоть малейшая надежда избежать каторги.
— На что же вы надеетесь?
– Вы удивлены?
— На то, что мы удерем от этих идальго
[39], более спесивых и грубых, чем солдафоны из Померании
[40]. Видите ли, мне запрещают!.. Бог ты мой, со мной обращаются как с солдатом, опоздавшим на поверку! Посмотрим!
– Удивлен.
— Тогда скажите хоть, что нам делать, чтобы оказаться на свободе…
– Я тоже, – Кастаньеда снова улыбнулся.
— Ничего… Абсолютно ничего! За дело примемся мы с Мариусом… Потерпите до полуночи: когда раздастся бой курантов, будьте начеку… Полночь — время преступлений и побегов.
Полицейский также ответил ему улыбкой.
Фрикет, подавив гнев, успокоившись и вновь обретя уверенность, попрощалась с друзьями.
– Ну, так что вы от меня хотите?
Главное — не унывать! Не терять надежды!
– Его здорово избили, – продолжал Дельгадо, – обе ноги сломаны, лицо, как котлета.
Вечером она о чем-то пошепталась с Мариусом. Потом они потихоньку обошли весь госпиталь, осмотрели подвальные помещения, куда никогда не заглядывали, побывали в зловонных закоулках, где еще с прошлого века скопились кучи мусора.
– Да вы что? А кто?
– Четверо мужчин.
В одиннадцать часов Мариус, дыша как кашалот
[41], чуть не орал от счастья. Гримируясь при свече, он почти до неузнаваемости изменил внешность. Черную бороду, торчавшую словно комок пакли, провансалец выкрасил в ярко-рыжий цвет, столь часто встречающийся в Испании. То же самое он проделал с лохматыми иссиня-черными бровями и с волосами, торчавшими во все стороны подобно колючей проволоке. Маленькой губкой матрос смывал перед зеркалом лишнее и дико хохотал.
– Надо же! – Пепе покачал головой.
— Черт побери! Это я или нет… Сейчас поищу: «Эй ты, Мариус!.. Где же ты?» Вот это да, мадемуазель, здорово! А краска-то, она хорошая?
– Прямо на крыльце его дома. Он шел в церковь.
— Месяца три продержится.
– Да? А где он живет?
— Здорово! Здорово! Даю голову на отсечение, что легавые, когда сообщат мои приметы, ни дьявола не угадают. Вот это химия, мадемуазель!
– На Южной Шестой.
Да уж, без химии при побеге не обойдешься. С помощью таких трюков мы обводили вокруг пальца мальгасийцев
[42] и итальянцев из Массауа…
[43] Хорошо… Никто вас не узнает, и это главное. А все остальное готово?
– Ах, да! Точно! Напротив кондитерской, верно?
— Готово, мадемуазель.
– Да. Я вот что хотел у вас спросить. Вашему брату кажется, что этих четверых попросили избить Хуэрту.
— Тогда пошли за нашими пленниками.
– Я вас не понимаю.
Провансалец сунул под мышку три пакета средних размеров и пошел за девушкой по боковым коридорам, освещавшимся только еле-еле горящими газовыми горелками.
– Когда я спросил вашего брата, кто не любит Хуэрту, он сказал: «Любит – не любит, но бить его не станут».
Дело шло к полуночи. За несколько минут до боя часов Фрикет вбежала в небольшое помещение, где томились патриоты. Едва она успела объяснить, что им предстоит сделать, как вдали послышались звуки тяжелых шагов, голоса, отдающие приказания, звон металла. Фрикет сжалась.
– Ну, и что это значит?
— Это за ними… Солдаты идут Охранники… Поздно… Бог мой! Слишком поздно!
– Это значит...
Шаги приближались. В конце коридора блеснули штыки. Фрикет резко бросила полковнику и Долорес.
– Да ничего это не значит, – вдруг сказал Кастаньеда. – Это значит, что ваш брат считает, что Хуэрту избили по чьему-то поручению.
— Быстро! Быстро! За мной!
– С чего вы это взяли? Просто он так выразился, вот и все. Мой брат ничего не хотел этим сказать.
Карлос, все поняв, проворчал:
– Допустим, что хотел. Допустим на минуту, что кто-то хотел, чтобы Хуэрту избили по чьему-то поручению. И допустим этот кто-то попросил тех четверых оказать ему услугу.
— Живыми нас не возьмут. Яду! Умоляю вас.
– Ну, ладно, допустим.
— Ну же, идите! Скорее!
– Так вот. Кто эти четверо, вы случайно не знаете?
Фрикет чуть не силком выпихнула их в главный коридор. Там, к несчастью, горел яркий свет. Мариус протянул руку и погасил горелку. Стало темно как в склепе. Все четверо с бьющимися сердцами, ничего не видя, кинулись бежать, стараясь не шуметь. Вдали забрезжил огонек. Фрикет извлекла из кармана ключ, открыла какую-то дверь и прошептала:
– Не-а. Слушайте, мне правда хочется курить. Вы подождете? Я схожу за сигаретами.
— Каменная лестница. Двадцать ступенек… Спускайтесь! И ничему не удивляйтесь.
– Сигареты подождут, Пепе. Там в больнице лежит человек с перебитыми ногами и расквашенным лицом.
Она замкнула дверь изнутри и тоже пошла вниз.
– Оно, конечно, так, – Пепе секунду подумал. – Но, может быть, этому человеку нужно было быть поосторожнее? Может, тогда никто и не хотел бы его избить?
На лестничной клетке стоял сладковатый, тошнотворный запах. Ступеньки были скользкие, словно в камерах или каменных мешках.
– Кто хотел его наказать, Пепе?
Нашим патриотам было не занимать смелости. Их не напугал бы, кажется, никакой сюрприз. Но и они невольно вскрикнули: на столах лежали десятка два окоченевших трупов, в мертвящем свете еле горящих рожков они выглядели жутко.
– Вы сплетни любите?
— Морг! — пробормотала Долорес, чьи нервы были на пределе.
– Люблю.
— Не бойтесь! — успокоила Фрикет.
— Знаете, — воскликнул Карлос, — такого кошмара не увидишь даже на поле битвы!
– Хосе толкал кое-что, вы знаете?
— Баста! — сказал Мариус. — Все это ерунда Я здесь лежал.
– Знаю.
В полном изумлении полковник посмотрел на матроса, волосы и борода у того горели огнем. Это несколько отвлекло Карлоса.
– Травку. До сих пор. Но постепенно человек понимает, что сильные препараты выгоднее. Это только вопрос времени.
— Что, полковник, не узнаешь? Это химия. Спросите лучше у мадемуазель — она все объяснит.
– Ну?
— Честное слово, его не узнать!
– Так, может, кто-то не хотел, чтобы Хосе отравлял район? Я не утверждаю. Но подумать, по-моему, над этим можно.
— Верно, — сказала Фрикет. — Это уже мой третий побег… с помощью химии. При первом я прибегала к фосфору — кабил
[44] Барка, мой зебу
[45] Майе и я горели как факелы. При втором я превратилась в негритянку, применив концентрированный раствор ляписа. Ну а теперь Мариус, умывшись перекисью водорода, стал не то кирпичного, не то морковного цвета. Делаем что можем. Ну, как? Вам лучше, Долорес?
– Да, подумать можно.
— Да, лучше. Спасибо, дорогая. Но ведь мы не пробудем здесь долго? Дышать нечем… Как-то очень не по себе. Мне кажется, что я умираю…
– А может, Хосе волочился за чьей-нибудь женой? Может, у кого-то красивая жена, а Хосе к ней подъезжал? Может, кто-то решил переломать ему ноги, чтобы он не мог цепляться к чужим женам и продавать дрянь местным пацанам? И ему помяли морду, чтобы он это понял. Чтобы не нравился чужим женам. И чтобы пацаны от него шарахались.
— Мы вскоре уйдем. Поймите, в госпитале сейчас обшаривают каждый уголок. Наверняка ваше исчезновение уже заметили… Мариус!
Кастаньеда помолчал.
— Да, мадемуазель!
– По-моему, можно над этим подумать.
— Приподнимите плиту.
– Да, можно, – согласился Дельгадо.
Стало слышно, как с трудом сдвигается с места какой-то тяжелый камень.
– Вряд ли вы найдете этих парней. Да и зачем?
— Готово, мадемуазель.
– То есть?
В одном из углов мрачного помещения появилось отверстие, через него мог бы пролезть не очень крупный человек. Оттуда доносился еще более тяжелый и тошнотворный запах.
– Он сам нарвался. Тут все справедливо. Вы же тоже ее защищаете, справедливость?
Фрикет зажгла свечу и первой смело полезла в дыру. Когда ее почти не стало видно, она ровным, но решительным голосом приказала:
– Да, защищаем.
— Мариус и вы, полковник, понесете пакеты с одеждой и оружием. Долорес спустится сразу за мной, а Мариус полезет последним, прежде поставив на место каменную плиту.
– Ну, вот и я о том же.
— Есть, мадемуазель! — отозвался Карлос. — Скажите только, где мы?
Дельгадо смотрел на Пепе.
— В сточной канаве, которая ведет или, по крайней мере, должна вести к морю.
– Что, не так?
– Да нет, наверное, так.
ГЛАВА 6
Детектив встал из-за стола, кивнул, задвинул стул обратно и попрощался:
Тяжелый путь. — Прилив. — Страх утонуть. — В ловушке. — Железная решетка. — Дьявольский труд. — Все на воде. — Посадка в шлюпку. — Мариус убивает человека, не испытывая никакой жалости. — Плавание. — Причалы. — Кто идет?
– Приятно было познакомиться. До встречи.
– Выпьем чего-нибудь? – предложил Кастаньеда.
Беглецы брели, пригнувшись, по тесному коридору, невольно касаясь плечами скользких стенок. Вскоре им стало не хватать воздуха. Ноги по щиколотку вязли в липкой зловонной грязи, образовавшейся от разложения всякой дряни. Голову ломило от боли. В глазах мелькали горящие мотыльки. Грудь давило. Все были в полуобморочном состоянии.
– Спасибо, у меня еще час до конца службы.
Еще не вполне поправившийся после ранения, Карлос выбивался из сил. Идя за ним, Мариус чувствовал, что полковник вот-вот упадет. Матрос уперся ему в спину, чтобы не дать свалиться.
Дельгадо направился к выходу. Кастаньеда помахал на прощание рукой.
Долорес, позабыв о болях в еще не совсем залеченной руке, цеплялась за Фрикет. Никто не жаловался, хотя от отвратительного воздуха всем делалось дурно.
Капек курсировал от бара к бару на Стеме с восьми часов вечера. Уже было двадцать минут двенадцатого. Его сердце екнуло, когда в двери «Ромео» на Двенадцатой улице вошла чернокожая девушка в красном платье. Девица проплыла мимо мужчин, сидящих на высоких стульях у стойки, и устроилась в дальнем конце у телефонных будок, закинув ногу на ногу. Калек дал ей десять минут, чтобы она смогла осмотреть всех мужчин в заведении, а потом прошел мимо нее к телефонам. Он позвонил в дежурку, попал на Финта из новой смены.
Только Фрикет иногда говорила:
— Потерпите немного!.. Еще несколько шагов, и мы будем у цели.
– Чем занимаешься?
Судя по всему, проход, случайно ею обнаруженный, когда француженка пыталась разобраться, куда стекает вода из канализации, был недлинным, во всяком случае не особенно длинным.
– Да-а, кручусь тут, – ответил Капек.
– Я думал, ты давно дома.
Подавая пример другим, девушка, однако, тоже страдала. Тем более что шла она первой, почти на ощупь: свеча здесь, где почти нечем было дышать, едва горела. К тому же в любой момент можно было упасть в какую-нибудь рытвину. Всех мучили тошнота, нехватка воздуха, стаи шнырявших повсюду крыс, которые взбирались вверх по ногам и даже касались лица холодными лапами. А если добавить ко всему ужасное ощущение, что тебя замуровали… Бороться с ним почти невозможно, для людей же нервных, с живым воображением это вообще невыносимое страдание. Слов не было, все происходило будто в кошмарном сне.
– На пенсии отдохнем.
Спотыкаясь, задыхаясь, почти теряя сознание, боясь в любую минуту шлепнуться в омерзительную грязь, беглецы прошли еще метров двадцать. И вдруг до них донесся плеск волн.
– У меня тут намечается задержание. Если повезет.
— Море! Мы спасены!
– Помощь нужна?
Проход стал значительно шире, воздух — не столь зловонным. Плеск волн слышался все явственнее. Казалось, вода прибывает.
«Да ведь это же прилив», — подумала Фрикет, на минуту остановившись передохнуть. Рукавом вытерла пот, который ручьем тек по лицу.
— Боже! Вода поднимается! — воскликнула в ужасе Долорес.
— Да, — ответила Фрикет. — Вперед!.. Вперед!.. Надеюсь, мы успеем… Мы чуть не задохнулись, а теперь еще утонуть… Это уж слишком!
Сточная канава расширилась настолько, что можно было спокойно идти вперед. Жара снаружи спала. Уменьшились испарения. Но вода поднималась все выше и выше, доставая уже до колен.
— Ну-ка, скорей! — крикнула Фрикет спутникам, те все еще с трудом продвигались по грязи. В страхе девушка ускорила шаг, последние метров десять она уже бежала, держа свечу в руке. И вдруг остановилась, закричав от злости и отчаяния. Беглецы ринулись к ней, превозмогая усталость, и, остановившись в свою очередь у входа, тоже закричали. Они увидели тяжелую железную решетку, которая полностью перекрывала отверстие подземного канала. Такую преграду им было не преодолеть!
Долорес в отчаянии зарыдала. Полковник сжал зубы, а Мариус изверг поток ругательств на разных языках. При других обстоятельствах они бы вызвали смех: уж очень были смачны и красочны.
— Ох! — воскликнул он наконец. — Я готов поджарить полсотни проклятых испанцев со всеми их потрохами, если мы когда-нибудь выберемся из этой дыры! Полковник, отныне я на вашей стороне… Да-да, я буду бороться за свободную Кубу.
— Спасибо, друг.
— А сейчас, мадемуазель, отойдите-ка, пожалуйста, — я осмотрю эту дурацкую решетку. Я должен ее согнуть!.. сломать!.. вырвать! А то здесь, ей-богу, как-то неуютно.
Девушки подались назад. Провансалец передал им пакеты с оружием и одеждой. Потом подошел к решетке, покрытой столетней ржавчиной. Ухватился за железные перекладины и сильно дернул, пытаясь выломать. Напрасно. Решетка устояла, хоть и была старой.
— Чтоб у тебя кишки повылезали! — проворчал Мариус. — В этой хреновой стране все сделано из дерьма и грязи… Все держится на соплях… Кроме этой проклятой железки.
А вода все поднималась и была уже выше колен. Неужели, почти достигнув цели, они погибнут, захлестнутые волнами!
Мариус, ругаясь, тянул изо всех сил. Полковник решил помочь, но мешала рана, да и слаб он был, еле держался на ногах.
Прошло минут пятнадцать. Вода доходила всем уже до пояса, а Долорес, которая была меньше ростом — даже по грудь. Еще немного, и конец.
Мариус постарался собраться с силами, снова ухватился за железные прутья и, набрав воздуха, опять потянул на себя решетку, да так, что у моряка кости затрещали. Никакого результата!
— Тысяча дьяволов и дьяволят! — прорычал он. — Не могу! Не могу! Это сверх моих сил!
В голосе звучали отчаяние и ярость.
Приливом уже на две трети закрыло проход. Фрикет по грудь в воде, подняла руку со свечой. Ее как будто озарило:
– Нет.
— Мариус! Не тяни на себя! Толкай от себя! Давайте все толкнем от себя! Изо всех сил!
Все четверо навалились на решетку в ожидании сигнала Мариуса.
— Внимание! — произнес матрос. — Готовы?
— Да.
— А ну давай!
Послышался глухой треск. Решетка сразу же поддалась. Падая, она увлекла за собой беглецов, и неожиданно они оказались у моря, которое плескалось у подножия старинного здания. Прекрасные пловцы, они ничуть не испугались. Те, кто держали свертки, поплыли рядом, помогая друг другу. Все проявили завидное хладнокровие: никто не вскрикнул, не произнес ни слова.
Друзья плыли, не зная точно куда, как вдруг Мариус натолкнулся на какой-то натянутый канат.
— Черт! — проворчал он. — Тут веревка, прикрепленная к стене… Нужно посмотреть, что там на другом конце.