— И ты не знал, что она собиралась сделать аборт?

— Нет.

Клинг все это время внимательно смотрел ему в лицо. Затем он сказал:

— По пути сделаем две остановки, Холстед. Во-первых, зайдем к миссис Гленнон, а во-вторых, заглянем к Лессерам на шестой этаж. Может быть, ты — везучий сукин сын.

Да. Арнольду Холстеду по жизни везло.

Он был «временно безработным» с августа, но когда-то ему крупно повезло с женой, которая оказалась искусной кружевницей по бисеру и взвалила на себя бремя по содержанию такой большой семьи, чтобы он мог спокойно сидеть дома и смотреть в окно спальни на улицу. Он изнасиловал шестнадцатилетнюю девочку, но ни сама Эйлин, ни ее мать не донесли об этом случае в полицию, потому что, во-первых, Луиза Холстед была близким другом их семьи, а во-вторых, что еще важнее, Гленноны боялись, что Терри неприменно убьет Арнольда, если когда-нибудь узнает об изнасиловании.

Да. Мистеру Холстеду повезло.

В этом районе вообще жили люди, у которых полно личных проблем и неприятностей. Миссис Гленнон родилась здесь и знала, что дни свои тоже закончит здесь. Она также знала, что заботы и неприятности будут преследовать ее и не оставят до конца жизни. С этой мыслью она давно смирилась. Поэтому она не видела смысла причинять еще и боль своей подруге — Луизе Холстед, может быть, единственной близкой ей душе в этом жестоком и враждебном мире. И вот теперь, когда дочь ее была мертва, а сына задержали за нападение на полицейского, она не захотела обвинить Холстеда в убийстве дочери и, отвечая на вопросы Клинга, сказала правду, как все и было.

Она сказала, что он ничего не знал ни о беременности ее дочери, ни об аборте.

Арнольду Холстеду очень повезло.

Миссис Лессер с шестого этажа сказала, что Луиза и Арнольд поднялись к ним в квартиру в четыре сорок пять в пятницу днем. Они вместе поужинали и после этого сели играть в карты. Так что, ни при каких условиях он не мог находиться вблизи того магазина, где произошли все эти убийства.

Да, повезло Арнольду Холстеду.

Теперь ему грозило лишь обвинение в изнасиловании, а не в убийстве. Правда, еще перед этим «везунчиком» открывалась перспектива провести ближайшие двадцать лет за решеткой.

Глава 14

Похоже, что дело было глухое. Оно зашло в тупик и умирало, как до этого умерли жертвы преступлений, описанных в нем.

Дело замерзало вместе с городом и его жителями, когда промозглый ветер ноября внезапно ворвался и покрыл реки коркой льда.

Это мертвое дело и этот холод стали постоянными спутниками детективов из восемьдесят седьмого участка. Ни от одного, ни от другого невозможно было отделаться. Детективы носились с этим делом целыми днями, а потом в голове «забирали» его домой на ночь, чтобы утром «принести» обратно на работу и снова им заняться. Но дело неуклонно превращалось в «глухаря», и все это понимали.

Но умирало не только дело, умерла еще и Клэр Таунсенд.

— Это дело определенно должно быть связано с ней! — говорил Мейер Мейер своей жене. — Иначе просто не может быть, ведь так?

— Может. Сто раз по-другому может быть, — сердилась Сара. — Просто вы ослепли. Зациклились на том, что это девушка Берта, и дальше никуда. Вы просто слепцы.

Мейер редко ругался с Сарой, но это дело уже так достало его, и вдобавок жена переварила стручковую фасоль, превратив ее в кашу, что он потерял терпение.

— А ты кто такая! — вскричал он. — Тоже мне нашлась Шерлок Холмс!

— Не кричи на мамочку, — вступился Алан, его старший сын.

— Закрой свой рот и кушай свою стручковую фасоль! — закричал Мейер. Затем он повернулся к Саре и сказал:

— Здесь столько всего накручено! Тут и беременная девочка и…

Сара сначала бегло осмотрела детей, потом метнула предупредительный взгляд на Мейера.

— Ладно, ладно, — сказал он. — Если они еще не знают, откуда берутся дети, то, видимо, пришло время им рассказать.

— А откуда берутся дети? — спросила Сюзи.

— Помалкивай и ешь свою фасоль, — сказал ей Мейер.

— Ну, давай, расскажи им, откуда берутся дети, — сердито сказала Сара.

— Откуда, папа?

— Это сам господь наградил нас, мужчин, этими прекрасными, понимающими, щедрыми и великодушными созданиями, понимаете, дети. А еще господь наделил этих чудных, мудрых и чувствительных созданий способностью производить на божий свет детишек, чтобы усталый мужчина, придя с работы домой, мог сразу попасть в их окружение и радоваться жизни.

— Да, но откуда появляются детишки? — спросила Сюзи.

— Спроси у своей мамы.

— А я могу иметь ребенка? — захотела узнать Сюзи.

— Пока не можешь, дорогая, — сказала Сара. — Но потом сможешь.

— А почему мне нельзя завести одного сейчас?

— Сюзи, замолчи, — прервал ее Джефф, который был на два года младше, — что ты в этом понимаешь?

— Это ты в этом ничего не понимаешь, — возразила Сюзи. Тебя вообще никто не спрашивает. Твое дело помалкивать.

— Заткнись, дура, — сказал Джефф.

— Не смей разговаривать со своей сестрой в таком тоне, сделал ему замечание Мейер. — Ты пока не можешь иметь ребенка, Сюзи, потому что ты еще слишком маленькая. Тебе сначала надо стать женщиной. Как твоя мама. Которая понимает, что когда мужчина приходит с работы домой…

— Я просто хотела сказать, что никто из вас не пытается взглянуть на это дело непредвзято. Вы все как будто вовлечены в глупую мстительную погоню за уликами, которые можно любым способом связать с Клэр, выпуская из виду другие возможности.

— А какие возможности, по-твоему, у нас остались, не соизволишь ли прояснить? Мы зашли в тупик с этим делом по всем направлениям. И не только с Клэр. А по всем направлениям. По поводу всех. Всех жертв и членов их семей, и их родственников, и их друзей. Сара, ничего не осталось, мы все перекопали. И мы опять вернулись к Клэр и Гленнонам, и доктору Мэдисон, и…

— Я уже слышала эту историю много раз, — сказала Сара.

— Ничего страшного. Послушай еще разок — не умрешь.

— Простите, можно мне выйти из-за стола? — спросил Алан.

— А десерт ты разве не хочешь?

— Я хочу посмотреть «Спасателей Малибу».

— «Спасатели Малибу» подождут, — сказала Сара.

— Мам, фильм же идет…

— Кино подождет. А ты съешь свой десерт.

— Пусть он идет, если ему хочется посмотреть этот фильм, — сказал Мейер.

— Послушайте, детектив Мейер, — сердито сказала Сара, может быть, вы и считаетесь великим сыщиком, который одним взглядом «раскалывает» матерых бандитов, но здесь — мой дом, и я провела сегодня три часа у плиты, готовя вам обед, поэтому я бы не хотела, чтобы моя семья разбегалась…

— И между прочим, переварила фасоль, — сказал Мейер.

— Фасоль не пригорела!

— Она не пригорела, она переварилась!

— Но не пригорела же. Есть можно. Алан, сиди смирно, не ерзай. Ты будишь есть свой десерт даже в том случае, если он полезет у тебя из ушей!

Семья заканчивала обед в тишине. Дети вышли из-за стола, и скоро из гостиной раздались веселые звуки детской передачи.

— Прости меня, — сказал Мейер.

— И ты меня тоже прости. У меня нет права вмешиваться в твою работу.

— Может быть, мы правда слегка ослепли или потеряли нюх, — сказал Мейер. — А разгадка, возможно, кроется где-нибудь у нас под носом. — Он горестно вздохнул. — И я устал, Сара. Я чертовски устал.


ОБОЙЩИК


Стив Карелла взял лист бумаги и написал это слово печатными буквами. Он немного подумал и под ним написал:


МАЛЯР
ШТУКАТУР
ОБИВЩИК
(?)


— Я не могу больше придумать слов похожих на «обойщик», сказал он Тедди. Тедди подошла к тому месту, где он сидел, и заглянула в его лист. Она взяла бумагу своей нежной рукой и подписала: ОТДЕЛОЧНИК? ОБЛИЦОВЩИК?

Карелла кивнул, затем горестно вздохнул:

— Кажется, мы заигрались. — Он отложил листок в сторону, и Тедди забралась ему на колени. — Весьма вероятно, что это слово вообще не имеет ничего общего с этим делом.

Тедди внимательно следила за его губами — она отрицательно покачала головой.

— Ты думаешь, что имеет..? — спросил Карелла.

Она утвердительно кивнула.

— Вообще-то, должно иметь. С какой стати умирающий стал бы произносить это слово с последним вздохом? Но… знаешь, Тедди, в этом деле столько всего перемешалось. Например, эти события, связанные с Клэр. Иногда кажется…

Тедди неожиданно накрыла ладонями его глаза.

— Что?

Теперь она накрыла ладонями свои глаза.

— Да, возможно, мы ослепли, и что-то упускаем, — сказал он. Он снова поднял листок бумаги. — Ты думаешь, здесь кроется какая-то игра слов? Но зачем каламбурить человеку, который отправляется на тот свет? Он, ведь, сказал нам то, о чем думал в свои последние минуты? О, боже мой! Ничего не понимаю. Давай-ка, попробуем разобрать это слово. — Он взял в руки другой лист бумаги, дал карандаш Тедди, и они вместе принялись рассматривать варианты слова ОБОЙЩИК.

— Все я застрял, — сказал Карелла.

Тедди посмотрела на словоформы Кареллы и затем пересчитала буквы в слове «обойщик».

— Ну и сколько? — шутливо спросил Карелла.

Она показала ему семь пальцев.

— Семь, — сосчитал Карелла. — И что это нам дает?

Она пожала плечами.

— А может, написать его задом наперед? — спросил Карелла. — Это на что-нибудь похоже?

Тедди посмотрела и отрицательно покачала головой.

— Давай-ка, вернем буквы на свои места. Значит, обои. А обои бывают бумажными и тканевыми, ведь так?

Она кивнула.

— Обои, бумага, ткань, — он пожал плечами. — Тебе что-нибудь приходит на ум?

Тедди отрицательно покачала головой.

— Может быть, он пытался сказать нам, что человек, который устроил бойню в магазине, носил какую-нибудь обойную или бумажную фамилию, а?

Лицо Тедди выразило сомнение.

— Обои, — снова начал перечислять похожие слова Карелла, — обивка, бумага, ткань. Перед смертью он должен был выбрать самый короткий вариант, ведь так?

Тедди стала что-то быстро показывать руками. Карелла следил за ее знаками: Может быть, Уиллис его не вполне расслышал или не так понял. А вдруг умирающий свидетель говорил что-то совсем другое.

— Например?

На листке бумаги она написала: БОЙЩИК.

— Как человек, который что-то оббивает?

Тедди утвердительно покачала головой.

— Бойщик. — Он немного поразмыслил над этим словом. — А что? Может быть. — Он пожал плечами. — А может, он говорил нечто вроде «отбойщика». — Он взглянул на ее лицо и понял, что для Тедди все эти слова — «обойщик», «бойщик», «отбойщик» одинаковы, потому что она читает по его губам. Он придвинул к себе лист бумаги и написал: ОТБОЙЩИК.

— А кто такой «отбойщик»? — спросила знаками Тедди.

— Я сам не знаю, — сказал он. — Наверное, это человек, который что-то отбивает… может, чечетку?

Тедди широко улыбнулась.

— Да. У вас, у итальянцев всегда были проблемы с произношением, — сказала она ему жестами.

— Вота, истина правда твоя! — рассмеялся Карелла. — Как она говорица, у бедная масса Векслер не был корош произношений, потому что он не был итальяно. — Он отложил карандаш. — Ну, иди ко мне. А как ты думаешь, не пора ли нам проверить на прочность обивку на нашей кровати? — Он взял ее на руки и понес в спальню.

Никто из них не знал, насколько близко они подошли к желанной истине.



Ноябрь.

Деревья потеряли свой лиственный наряд.

В одиночестве он блуждал по улицам, и злой холодный ветер нещадно трепал его белокурые волосы на непокрытой голове. На территории, находящейся под опекой его полицейского участка, проживало девяносто тысяч человек, а во всем городе — восемь миллионов. И кто-то из них был убийцей его Клэр.

Кто же? — Этот вопрос сидел в его голове мучительной болью, не давая покоя ни днем, ни ночью.

Он стал замечать за собой новую привычку — заглядывать в лица прохожих. Каждого встречного он невольно воспринимал как потенциального убийцу и тщательно изучал его лицо и глаза в поисках неведомого ему самому намека или улики. В толпе он высматривал белого мужчину чуть выше среднего роста, без шрамов и родимых пятен, нормального телосложения, одетого в темное пальто и серую шляпу, и желательно также, чтобы он носил темные очки.

Это в ноябре-то?

Слишком многого хочешь.

Кто же это?

Попробуй — угадай.

Леди, леди, это — я.

Леди, леди, это — я, я… стрелял и убил. Это я оставил в твоем боку эти зияющие раны, это я залил твоей кровью весь пол в магазине, это я забрал твою жизнь и опустил тебя в могилу.

Но кто ты?

Кто ты, мерзкая гадина?

Он не слышал ничего кроме гулкого эха своих шагов по тротуару. Вокруг него загорались и гасли огни неоновых реклам, машины гудели и проносились мимо, раздавались шумные голоса и смех людей. Но ничего этого он не слышал — ему слышался лишь мерный ритм его шагов и доносящийся откуда-то издалека тихий голос Клэр:

— А я купила себе новый бюстгальтер.

— Неужели?

— Если бы ты видел, Берт, как он мне идет. Ты меня любишь, Берт?

— Ты же знаешь, что люблю.

— Тогда скажи мне об этом.

— Я сейчас не могу.

— А попозже скажешь?

На глаза ему вдруг навернулись слезы. Он вдруг так остро почувствовал всю безвозвратность утраты Клэр и свое отчаяние, что ему показалось, что сейчас он упадет и умрет прямо здесь на тротуаре.

Он вытер глаза и вдруг вспомнил, что так и не успел сказать ей в последний день, что любит ее. Хуже всего то, что такой возможности у него больше уже не будет.



Но им, наконец, повезло. И повезло несколько раз. Прежде всего, повезло в том, что, когда позвонила жена Джозефа Векслера, к телефону подошел Стив Карелла. Повезло, что трубку не снял Берт Клинг, который сильно сочувствовал этой женщине и в процессе долгого общения с ней научился настраивать свой слух под нее и воспринимать этот жуткий акцент без наводящих вопросов. Повезло, что на звонок не ответил Мейер Мейер, который сам был выходцем из той среды, где люди говорили с похожим акцентом, и он мог пропустить мимо ушей тот важный ключ к разгадке, который она обронила в разговоре. И повезло в главном что Карелла так долго возился со словом «обойщик» и его вариантами, что он, подобно голодному хищнику, уже был подсознательно готов ухватить любой намек или похожее слово, которое поможет разгадать эту загадку. Сильно повезло, что разговор происходил по телефону, а не лично с глазу на глаз. Аппарат создавал некий барьер между говорящими. А поскольку Стив никогда не видел этой женщины и не беседовал с ней раньше, то ему оставалось только старательно вслушиваться в каждое слово и каждый звук, который приходил к нему по проводам.

— Алло, тут говорит миссис Векслер, — сказал голос по телефону.

— Да, мадам, — ответил Карелла.

— Я жена от своего мужа Джозеф Векслер, — сказала она.

— Да-да, миссис Векслер. Как вы поживаете. Меня зовут детектив Карелла.

— Здравствуйте, — сказала она, — мистер Карел, я бы не стал беспокоить вас… Я знаю, что вы заняты.

— Ничего страшного, миссис Векслер, слушаю вас.

— Вот, знаете ли, когда пришел ко мне ваш детектив, я отдала ему пачку разных счетов и платежей, как он сказал, чтобы вы имели возможность их пересмотреть. Так, я желаю теперь получить их обратно, знаете.

— Ох, простите нас, пожалуйста, — извинился Карелла, конечно, их давным-давно должны были вам вернуть.

— Это есть не беда, — сказала миссис Векслер. — Я бы не подумала вас беспокоить из-за этих счетов, так они вчера мне прислали второй счет из ремонта, где чинят и красят обивку машин, и тут я, однако, стала вспоминать, что этот счет я еще не платила.

— Я прослежу, чтобы все счета были немедленно отправлены к вам, — сказал Карелла. — Простите, это наше упущение.

— Спасибо. А то я хочу платить их как можно скорее…

— Что-что? — вдруг переспросил Карелла.

— Пардон? Что вы спросить?

— Ну, человек из ремонта, который прислал счет?

— Я не совсем вас понимать, мистер Карел?

— Вы сказали, что вам прислал второй счет тот человек из ремонта машин, как его…?

— А-а… обивщик и красильщик машин. Человек, который чинит и красит снаружи обивку машин. Ну, да. Он прислал мне второй счет. А что с ним?

— Миссис Векслер, а… то, как ваш муж говорил и подбирал слова, похоже на то, как вы говорите?

— Что?

— Ну, ваш… муж говорил так же, как вы?

— А как же, конечно, бедняжка моя. Мы так похожи. Он, знаете, был очень хороший. Дорогой мой…

— Берт! — вскрикнул Карелла.

Клинг оторвал глаза от бумаг на столе.

— Пошли, — сказал Карелла. — До свидания, спасибо, миссис Векслер. Я вам скоро перезвоню. — Он с грохотом бросил трубку на рычаг.

Клинг уже почти пристегнул кобуру с револьвером.

— А в чем дело?

— Кажется, он попался.

Глава 15

На задержание отправились втроем, хотя в данном случае наверное хватило бы и одного.

Прибыв на место, Браун, Карелла и Клинг прежде всего переговорили с Батистой, хозяином гаража. Они протиснулись в маленькую конторку Батисты, где помещалось только его ветхое кресло на колесах, и беседовали там с ним почти шепотом. По мере развития разговора глаза Батисты все больше округлялись от удивления. Он позабыл, что курил сигару, и она, потухнув, глупо торчала в уголке его рта. Время от времени Батиста послушно качал головой. Когда же вся полицейская троица достала револьверы — глаза на лице Батисты и вовсе чуть не вылезли из орбит. Он рассказал им, где находится Бадди Мэннерс, и его попросили оставаться в конторке, пока все не закончится. Он понимающе кивнул, вынул потухшую сигару изо рта и сел в свое древнее кресло. На лице его сохранялось выражение крайнего изумления и озабоченности, он даже на время потерял дар речи — мир привычных криминальных сериалов перешагнул через экран телевизора и неожиданно вошел в его жизнь.

Мэннерс на заднем дворе мастерской занимался покраской автомобиля. В правой руке он держал краскораспылитель, на нем были темные очки. Краска мелким облачком вырывалась из распылителя и ложилась на борт машины, покрывая его в черный цвет. Детективы подошли к нему, держа в руках револьверы, Мэннерс взглянул на них, задумался в нерешительности на секунду, затем продолжил заниматься своим делом. Своим видом он показывал, что ему нечего бояться и нечего скрывать. Пусть тут хоть целый полк полицейских разгуливает с пушками наготове, он будет неспешно выполнять свою работу. Браун первым нарушил тишину — он уже один раз виделся с Мэннерсом.

— Ну, привет, мистер Мэннерс, — сказал он как-то по-житейски.

Мэннерс выключил пульверизатор, сдвинул очки на лоб и, прищурившись, уставился на полицейских.

— Ну, привет, — сказал он. — Я вас как-то сразу не признал. — Он ничего не сказал о револьверах в их руках, хотя не заметить их было нельзя.

— Вы всегда носите темные очки от солнца, когда работаете? — по-будничному спросил Браун.

— Иногда ношу. Но не всегда.

— А зачем?

— Ну, знаете. Иногда эта краска разлетается в разные стороны. Когда покраска небольшая — я особо не переживаю, очки не надеваю. Но если работы много, я обычно надеваю очки. — Он усмехнулся. — Вы даже себе не представляете, как они сокращают износ слизистой оболочки глаз.

— Ага, — приветливо спросил Карелла. — А на улице вы тоже носите темные очки?

— Ну, конечно, — ответил Мэннерс.

— А 13-го октября в пятницу вы тоже были в темных очках? — мирным тоном спросил Карелла.

— Ха, ну вы и спросили. Да разве упомнишь? Когда вы сказали?

— В середине прошлого месяца, — тем же любезным голосом спросил Карелла.

— Возможно. Кто его знает? У нас ведь в прошлом месяце было много солнца, так? Наверное, носил. — Он сделал паузу. — А в чем дело?

— А как по-вашему, зачем мы сюда пришли, мистер Мэннерс?

Мэннерс пожал плечами.

— Откуда я знаю. Может, разыскиваете угнанные машины или еще чего-нибудь.

— Нет, попробуйте угадать еще раз, мистер Мэннерс, — сказал Браун.

— Хе, да не знаю я.

— Мы считаем, что вы — убийца, мистер Мэннерс, — сказал Карелла.

— Вот даже как?

— Да, мы полагаем, что вы вошли в магазин на Калвер-авеню вечером…

И тут Клинг прервал вопрос Кареллы. Он неожиданно вышел вперед, оставив за спиной Брауна и Кареллу, схватил Мэннерса за комбинезон и со всей силы бросил его спиной на борт машины.

— Ну, выкладывай! — крикнул Клинг.

— Что выкладывать? Отпустите…

Клинг ударил его. Это не была звонкая пощечина, нанесенная с целью унизить или оскорбить обидчика. Это не был честный мужской удар в челюсть. Клинг ударил его рукояткой своего револьвера. Удар пришелся Мэннерсу по лбу, чуть выше правого глаза. Из открытой раны сразу хлынула кровь. Мэннерс был явно не готов к такому повороту событий. Он стал бледен как полотно. Он потряс головой, чтобы как-то прийти в себя и уставился на Клинга, который всем телом навалился на него и уже занес правую руку с револьвером, чтобы нанести второй удар.

— Ну, выкладывай, — сказал Клинг.

— Я… я… не знаю, что…

Клинг нанес второй удар. Он коротко размахнулся и резко опустил револьвер на голову Мэннерса. Удар пришелся в то же самое место над бровью. Так примерно работает боксер, когда видит, что у соперника рассечена бровь: он целенаправленно бьет в одно и то же место, стараясь окончательно сломить его. Затем, опустив револьвер, но крепче ухватив Мэннерса за комбинезон другой рукой, Клинг сказал:

— Ну, говори.

— Ах, ты тварь… тварь пога… — начал было говорить Мэннерс, и тут же получил третий удар Клинга. На этот раз рукоятка револьвера пришлась ему по переносице и превратила нос в кровавое месиво, из которого показались белые осколки кости.

— Будешь говорить? — спросил Клинг.

Мэннерс взвыл от нестерпимой боли. Он пытался как-то высвободить руки, чтобы прикрыть свой искореженный нос, но Клинг крепко держал его. Клинг напоминал бесчувственного робота, который стоял над своей жертвой и крепко держал его за горло. В мертвых глазах этой бесчувственной машины не было ни малейшего сочувствия. Револьвер был снова готов к действию.

— Говори.

— Я… я…

— Зачем ты это сделал? — спросил Клинг.

— Он… он… ой, боже, мой нос… господи… боже…

Боль становилась нестерпимой, и он ловил ртом воздух, пытаясь как-то совладать с этой пыткой. Его руки тянулись к лицу, но Клинг не давал поднять их. По его лицу текли слезы вперемежку с кровью из рассеченной раны на лбу и разбитого всмятку носа. Клинг занес руку для четвертого удара.

— Нет! Не надо! — взмолился Мэннерс. — Не надо! — И тут его прорвало, как плотину с водой: слова ринулись стремительным потоком из его рта, торопливо наседая друг на дружку, срываясь с его дрожащих губ в надежде предвосхитить неминуемую угрозу следующего удара, — все это напоминало жалкую истерику раненого и запуганного животного. — Приходит сюда этот паршивый жиденок и говорит мне, что, видите ли, цвет ему не подходит… эта жидовская рожа… колер ему показался неправильно подобран… я прямо здесь, на этом самом месте, хотел его придушить… чтобы мне из-за этой мрази пришлось переделывать всю свою работу… мерзкая тварь… ублюдок… какое право имеет этот мерзкий жиденок указывать мне… а я его предупреждал… я говорил ему, что ему это с рук не сойдет… приехал тут… раскомандовался… ублюдок… а сам еще человеческому языку не научился… картавая обезьяна… вот я пошел за ним и убил его… убил его, убил его, я убил его!

Рукоятка револьвера ударила его прямо в рот, разбив губы и выбив несколько зубов. Мэннерс повалился рядом с машиной, казалось, потеряв сознание от боли, но Клинг был безжалостен и раз за разом продолжал наносить ему жестокие удары.

Не меньше пяти минут ушло у Кареллы и Брауна, чтобы оттащить Клинга от этого человека. К тому времени тот был едва жив. Во время всей этой экзекуции Карелла мысленно составлял рапорт, в котором описывалось, как этот Мэннерс оказывал сопротивление при аресте.

И снова — рутина.


Обвинение в совершении убийства первой степени
ОБВИНИТЕЛЬНЫЙ АКТ 1
Большое Жюри Айсолы настоящим актом предъявляет обвинение подсудимому в совершении убийства первой степени, которое было осуществлено следующим образом:
Подсудимый, находясь в Айсоле 13 октября, совершил преступное, умышленное и сознательное деяние с применением огнестрельного оружия, т. е. пистолета, посредством коего он нанес разнообразные ранения Херберту Лэнду, которые послужили причиной смерти вышеуказанного Херберта Лэнда в тот же день — 13 октября.



ОБВИНИТЕЛЬНЫЙ АКТ 2
…преступное, умышленное и сознательное деяние с применением огнестрельного оружия, т. е. пистолета, посредством коего он нанес разнообразные ранения Энтони Ла-Скала…



ОБВИНИТЕЛЬНЫЙ АКТ 3
… от которых вышеуказанный Джозеф Векслер…



ОБВИНИТЕЛЬНЫЙ АКТ 4
… Клэр Таунсенд скончалась от полученных ран.


Проза полицейского бытия. Рутина кругом.

Лучи декабрьского солнца, проникавшие сквозь металлическую решетку дежурной комнаты, падали на обшарканный деревянный пол мертвыми белыми пятнами. Солнечные пятна сливались с тенями — высокими тенями мужчин; холодный будет декабрь в этом году.

Звонит телефон.

За окнами слышится городской шум.

— Восемьдесят седьмой полицейский участок, детектив Карелла слушает.

В этой дежурной комнате свои ритуалы и проза жизни. Как время прекращает свой бег для тех, кто занимается рутинной работой, так оно замерло здесь для этих полицейских.

Все они исполняют свои роли в классическом обряде кровопролития и жертвоприношения.


Перевод с английского Ю.А. Быкова