— Полтинник заработать хочешь?
— Смотря за что.
— За риск, требующий мужского характера.
— Шутишь, дядя.
— Слушай меня внимательно. Эти подъезды сквозные. С улицы заходишь, во двор выходишь. Полтинник я даю тебе сразу, после дела получишь еще один. Бегаешь ты быстро, по длинным ногам вижу. Сыграем в эстафету. Вот тебе ключ от девятого ящика на почте. Войдешь — сразу справа, второй в верхнем ряду. Открываешь, берешь письма, выходишь на улицу и даешь газу. Рви во весь опор. Добегаешь до первого подъезда, набираешь код, захлопываешь за собой дверь, выскакиваешь во двор, прошмыгнешь в третий подъезд, отдашь мне письма, и домой. До вечера во двор не выходишь, но сотня остается в твоем кармане.
— Годится. Только я живу в шестом подъезде. Там меня и ждите.
— Договорились.
Сержант продолжал отсиживать задницу на жестком стуле. Он решил, что работа закончена, но ему приказали оставаться на месте. Больше всего его поразил новый абонент девятого ящика — мальчишка. Дворовый парень мелькнул перед глазами и исчез. Он так быстро вошел, открыл ящик, схватил письмо и пропал, что наблюдатель не сразу сообразил, что ему делать. Пока он доставал рацию, момент был упущен. Парню и бежать не имело смысла. Когда лейтенант получил сообщение по рации, никого вокруг не было.
Добрушин взглянул на конверт.
— Что, только одно письмо?
— Только одно.
— Странно. Ладно, дружок, вот тебе вторая половина. До вечера ни шагу из дома.
— А за мной никто не гнался.
— Это не имеет значения. Ты же не хочешь, чтобы тебя узнали и отняли деньги.
— Вопросов нет.
— Я сразу понял, что ты мужик с головой. Будь здоров.
Добрушин сунул ключ и письмо в карман и покинул убежище.
Через пять минут он остановил машину возле почты и направился в отделение. Проходя мимо лейтенанта, он кивнул ему. Тот ответил.
Сержанта майор заметил не сразу и прямиком направился к нему. Подсев рядом, Добрушин спросил:
— Клюет рыбка?
— Дважды. Второго упустил. Пацан какой–то попался. Я обалдел от неожиданности. И первый тоже на Калгана не похож. Я очень хорошо запомнил его рожу. Горелов мне его фотографию показывал.
— А с чего вы взяли, что Калган сам на почту будет ходить? Ты думаешь, он такой простачок?
— А если он такой умный, то почему абонентный ящик на свое имя оформил? Мы с Гореловым вчера договор его видели на аренду.
У Добрушина едва ноги не отнялись. Об этом он вовсе успел позабыть. Ведь это он арендовал ящик, оплатил его и подписал договор. Но при чем тут Калган? Бред какой–то!
— Послушайте, сержант, а может, у вас галлюцинации?
— Нет, товарищ майор. Горелов даже подпись сверял. На протоколах сохранились росчерки Калгана. Точно. Это он оформлял ящик на свое имя. И в газете давал объявления под своим именем. Либо слишком наглый, либо думает, что среди нашего брата одни козлы работают.
— Однако сам не пришел.
— Страхуется, но у Горелова есть еще одна задумка. Какая, не знаю, но он его заманит в капкан.
— Палыч парень головастый.
— Я тоже так думаю.
— Ну ладно, бди. Я тут мимо проходил и решил глянуть, как дела. Честно говоря, и не предполагал, что рыбка клюнет. А тут целый аквариум плещется.
Добрушин встал и вышел из здания почты. У него голова шла кругом, и в какой–то момент ему показалась, что у него поехала крыша.
Он сел в машину и двинулся к винному магазину. В этом случае водка отрезвляет.
Горелов не думал о водке, он думал совсем о другом и ни с кем из сотрудников советоваться не хотел, кроме начальника райотдела.
Сидя перед Саранцевым в его прокуренном кабинете, Горелов говорил тихо и с волнением.
— Понимаете, товарищ полковник, я не хочу наводить тень на плетень, но утечка информации имеет место. Впервые я понял это, когда у меня побывал свидетель, а вечером того же дня его убили. И убил тот самый Роман, о котором рассказывал старик. Теперь нам доподлинно известно, что Калган вылавливает женщин по объявлениям. И работает он в нашем районе. И ящик абонировал на нашей почте. Чем–то мы его спугнули. Теперь он убирает сообщников. Игорь Косых и Иван Радько работали на него. Конечно, речь идет о предварительной версии, но Калган в курсе расследования. И кто–то из наших выносит сор из избы, который становится достоянием Калгана.
— Кто виноват?
— Пока у меня нет стопроцентных доказательств, я не могу порочить имена достойных людей. Но это уже не вопрос. Максимум через неделю я объявлю это имя на утренней оперативке и выложу на стол доказательства. А пока позвольте мне действовать по собственному усмотрению.
— Действуй, Палыч. Только я твоим басням не верю. Я своих людей знаю как облупленных. И знаю, кто на что способен. Взятки, укрывательства — это мелочи. С этим везде свыклись. Но пособничество особо опасному преступнику — дело серьезное.
— Поэтому я хочу сто раз отмерить и один раз отрезать.
— Что еще?
— Я хочу устроить капкан Калгану. Но так, чтобы в нашем райотделе никто не знал об этом. Хочу просить вашего содействия. Если Главное управление пойдет нам навстречу, то мы выловим Калгана в ближайшее время. Нам нужна интересная женщина лет сорока, опытный оперативник, умеющая постоять за себя. Умная, ловкая, находчивая и без комплексов.
— Что значит «без комплексов»?
— А то значит: если бандит захочет с ней сначала переспать, а потом убить, то она должна пойти на такой шаг ради интересов дела.
— Ну ты даешь, Палыч. У нас нет сотрудниц в таком возрасте, чтобы не имели мужей и детей. Попробуй предложи такое майору с Петровки Наташе Лапиной, тут же по морде схлопочешь невзирая на погоны.
— Надо искать. Майор Наташа может не согласиться, а кто–то поймет, что речь идет о поимке особо опасного преступника, который режет людей, как свиней. Калган — маньяк. Наша задача его остановить и прекратить кровопролитие. Просто сотрудница милиции должна быть готова к любому обороту. Мы имеем дело с человеком очень хитрым и непредсказуемым.
Саранцев помолчал, потом сказал:
— Я выйду на начальство и посоветуюсь. Ничего обещать не буду. Слишком щекотливый вопрос. Ну а меня ты, надеюсь, не считаешь несуном информации?
— Я знаю, кто он. Это не вы.
— Хорошо, спасибо. Буду помалкивать.
Возле кабинета Горелова поджидала дежурная бригада с почты. Результаты неутешительные. «Мерседес» скрылся, мальчишка исчез, ничего не осталось.
— Владелец «мерседеса» не Калган. Он мог нанять человека. Тут и смысла нет искать, хотя не помешает. Мальчишка — это уже серьезней. Но это не главное. Мне не понятна логика Калгана! Почему первый оставил письмо? И зачем посылать второго за этим письмом? Складывается впечатление, будто ящиком пользуется не один человек.
6
Зрительный зал опустел наполовину. По рекомендации Нодия Максиму временно запрещалось ездить в Снегири. К тому же материала на Добрушина было более чем достаточно. Не имело смысла рисковать ради лишних фотографий, особенно если речь шла не о клиентах фирмы.
Ник–Ник занимал облюбованный им клен. Сегодня он обвился датчиками, сидел в наушниках с биноклем в руках. А рядом на суку висела винтовка с оптическим прицелом, заряженная шприцем со снотворным. Таким оружием пользуются охотники африканских заповедников, которые отлавливают крупных хищников для зоопарков.
Перед тем как взобраться на свое просмотровое место, Ник–Ник завалил дерево в сотне метрах от дачи, где шла дорога к Рождествено. Теперь там проехать невозможно. Правда, сначала он пропустил машину Добрушина с Катей, а потом завалил путь к отступлению. Огромная береза подгнила у корней, и ее падение можно посчитать закономерным. На этот счет Ник–Ник не беспокоился. С другой стороны поселка в кустарнике стоял купленный им недавно джип. Машина не новая, недорогая, но необходимая. А еще в трех километрах его ждал мотоцикл с коляской, также замаскированный. В коляске под брезентом покоилось колесо от «шкоды», которое соответствовало стандартам колес «фольксвагена».
Когда Добрушин и Катя зашли в дом, Ник–Ник перемахнул через забор и прикрепил чип к внутренней стороне переднего левого колеса. Закончив все приготовления, он взобрался на дерево и приготовился к работе. Вооружившись биноклем, наблюдатель прильнул к оптике и затаил дыхание.
Шампанского на столе не было. Катя терпеть не могла бабские напитки и предпочитала коньяк. Правда, в отличие от предыдущих случаев, на скатерти появилась ваза с розами. Ради дела Добрушин разорился. Желание женщины для него закон, пока женщина является плодоносящим деревом.
— И все же в тебе есть что–то такое необычное, — рассуждал Добрушин, разливая коньяк в рюмки. — То, что я не встречал в других женщинах.
— То, о чем ты говоришь, со знаком плюс или минус?
Катя осматривалась по сторонам, но по ее выражению лица трудно было понять, нравится ей здесь или нет.
Эта дама во всем казалась Добрушину загадочной и непонятной.
— Мне все в тебе нравится.
— Ох–ох–ох! Приятно слышать, но я еще не таю как свечка.
Она встала, взяла с камина свою сумочку, достала из нее телефонную трубку и, забыв закрыть, бросила ее обратно на камин.
— Вот тебе подарок от меня. Сотовый телефон. Сзади наклейка с его номером. На счету пятьсот баксов. Как кончится, заплачу еще. Но я хочу разговаривать с тобой тогда, когда мне в голову взбредет, а не ждать твоего звонка. Такой расклад тебя устраивает?
— Ты щедрая женщина.
— Я такая, какая есть. Не привыкла отказывать себе в удовольствиях.
— Я уже понял. Не имею ничего против. К сожалению, сам себе я не могу позволить такую роскошь. Но скоро мы можем поменяться местами.
— Не говори гоп, пока не перепрыгнул. Твое богатство меня не интересует. Ты меня интересуешь с другой стороны.
— Готов проявить себя со всех сторон.
— Всему свое время. Деньги я тебе привезла, они в сумочке. — Катя подошла к окну и открыла его. — Какой здесь чудный воздух. Просто сказка. — Повернувшись к нему, она спросила: — Надеюсь, потолок не обрушится нам на голову. Хибара требует серьезного ремонта.
Он ее почти не слышал. Добрушин не мог оторвать взгляда от сумочки, из которой торчала пачка купюр и рукоятка пистолета. Он не мог спутать ее ни с чем другим.
Добрушин подошел к комоду, включил проигрыватель и поставил пластинку. Заиграл вальс. Мягкий, мелодичный, ласковый, но эта музыка действовала на него совершенно иначе. Он чувствовал прилив крови, мышцы напряглись, и в эту минуту он напоминал тигра, готовящегося к прыжку. В воспаленном мозгу возникали образы обнаженных женщин, и ему хотелось вспарывать им животы и душить. Он не понимал, что с ним, но безобидная музыка будила в нем звериные инстинкты. Когда пластинка заканчивалась, волна ярости отступала и он успокаивался, но дыхание еще долго оставалось порывистым, а пульс учащенным.
— Давай потанцуем? — предложил он, глядя на сумочку из крокодиловой кожи.
— С ума сошел. Вальсы будешь отплясывать со старыми клячами. Мне ритм подавай. А потом, у меня нет настроения к танцулькам.
Он подошел к комоду и взял сумочку.
— Ты позволишь?
— Конечно. Можешь взять свои деньги. Только на такси мне оставь. Ты сейчас хлебнешь еще пару рюмок и потащишь меня в постель, а я не в том настроении. Сегодня я не останусь. Предпочитаю выспаться дома.
Он вынул пистолет и осмотрел его.
— Серьезная штука. Стоит на вооружении израильской армии.
— Слишком серьезная, так что будь осторожен. Может выстрелить.
Он положил пистолет на камин и вынул деньга.
— Сколько здесь?
— Десять кусков. К концу месяца вернешь. Я взяла их из кассы. Подруга вернется из отпуска, деньги должны лежать на месте.
— Об этом не беспокойся. Я человек слова.
— А куда ты денешься.
Эти слова резанули его. «Куда ты денешься?» Куда надо, туда и денется. Никто не может ограничить его свободу. Никто не смеет ему указывать и учить. Он независим и сам знает, как жить. Такое обострение самолюбия он раньше не испытывал. Все происходило оттого, что он в последнее время начал испытывать дискомфорт. Перестал спать по ночам, раздражался по пустякам, и главное, что подкашивало его уверенность в себе, — он перестал понимать, что с ним творится и что творится вокруг. Его окружали сплошные тайны, мистические, непонятные, из ряда вон выходящие загадки. Будто над ним стояла какая–то третья сила, способная управлять его судьбой и подводить его к пропасти, как слепых на картине Брейгеля.
Он вновь взял в руки пистолет и повернулся лицом к Кате.
— А если я выстрелю?
— Вся деревня сбежится, сделай музыку громче.
Она засмеялась. Семен вынул обойму.
— Да, штука серьезная.
— А ты думал, я с пугачом ходить буду, когда ношу в сумочке такие деньги! Я умею за себя постоять.
— Да, ты баба не промах.
Он вставил обойму на место и передернул затвор.
— Роман, прекрати. Это не игрушка. Положи пистолет на место.
Он вытянул руку и нацелился ей в грудь.
— Нажал на спусковой крючок — и нет человека.
Катя криво усмехнулась.
— Если бы это было так просто. Туг одной храбрости мало. Нужна жажда свершения. Уверенность, фанатизм…
Она не договорила, он выстрелил. Выстрелил трижды, не забыв при этом сделать звук проигрывателя на полную мощность. Две пули легли в цель, третья, как он думал, вылетела в открытое окно. Катю снесло, будто на нее накатила огромная волна. Она отскочила назад, ударилась о стену и рухнула на ковер. Ее грудь была разорвана пулями в двух местах, кровь заливала белую шелковую блузку.
Добрушин отвернулся. Не глядя на труп, он подошел к столу и выпил несколько глотков коньяка прямо из горлышка.
Он еще не сознавал до конца, что сделал, но мысли бежали вперед. У него нет черной пленки, и он панически боялся того места, где хоронил своих женщин. За последние дни он так и не решился пройти в тот конец сада, откуда сбегали покойницы.
И что теперь ему делать?
Он вновь приложился к бутылке. Ему мешала музыка, которая держала его в напряжении. Добрушин остановил проигрыватель, ушел в дальний угол комнаты и сел в кресло. Алкоголь не действовал. Мышцы оставались скованными, а в голове мелькали эпизоды и лица погибших от его рук женщин. Нет, на этот раз он торопиться не станет. Слишком много ошибок им допущено. Он ходил по тонкой проволоке без страховки и боялся взглянуть вниз.
Ее нужно увезти из дома, и как можно дальше. Леса контролируются. Район на особом режиме.
Разумеется, для него лично никаких преград нет, но сколько можно дразнить голодных псов! Надо дать им передышку.
Добрушин собрался с духом и медленно подошел к лежавшей на ковре женщине. Мертвее не бывает.
Две черные дыры в груди пугали его. Впервые у него тряслись руки. Он повидал немало трупов на своем веку и к смерти относился философски, но сейчас он сам, своими руками оборвал жизнь человека. Почему этого не происходило, когда нож протыкал тело Ирины или когда он нанизал на нож Леночку? Вроде бы это не он их убивал, а безжалостная пружина. А тут ему пришлось целиться, как в тире. Нажал на спусковой крючок, и пуля разорвала грудь веселой жизнерадостной хохотушки. А по сути, сработала та же пружина.
У Добрушина разболелась голова. Он вернулся к столу и выпил еще коньяку, но, кроме ярости и злости на собственную беспомощность, ничего в его голове не родилось. Он сунул пистолет в сумочку и зашвырнул ее в дальний угол комнаты. Стопка денег осталась лежать на камине. Он долго смотрел на нее и не знал, что ему с ними делать. Почему они до сих пор здесь? Им пора исчезнуть. Или они пропадут после похорон? Таков ритуал. Нет, он трогать их не будет.
Добрушин склонился к полу и начал скатывать ковер, потом остановился, что–то сообразив, подошел к окну и, накинув конец ковра на покойницу, стал заворачивать тело в рулон. Он старался не смотреть на нее, пока она не скрылась в колючем ворсе залитого кровью ковра. Рулон получился небольшим. Пол покрывали несколько ковров размером два на полтора.
Подтащив рулон к дверям, Добрушин вышел в сад. Уже стемнело. Он сел в машину и подал ее задом к крыльцу. Открыв багажник, майор выбросил из него все лишнее и вернулся в дом. Когда он работал, то ни о чем не думал. Механические действия помогали ему отвлечься от глупых мыслей, нагоняющих страх. Он поднял с пола рулон и вытащил на крыльцо. Рулон не хотел сгибаться и влезать в багажник. Он взмок, пока ему удалось втиснуть непослушный куль и захлопнуть крышку.
Открыв ворота, Добрушин выгнал машину на улицу и свернул влево. Когда он вернулся закрывать створки, Ник–Ник уже слез с дерева с полной амуницией и двинулся вдоль кустов к противоположной стороне поселка, где в укрытии его ждал джип. Добрушин выключил фары и поехал вдоль улицы. Окна домов были погашены, поселок погрузился в сон. Сегодняшняя ночь подарила ему звезды и яркую луну. Через сотню метров машина едва не врезалась в дерево. Огромная береза перегородила дорогу. Добрушин выругался и начал разворачивать машину. Лицо заливал пот, и соленые капли лезли в глаза.
Он дергал машину то вперед, то назад, выкручивая баранку то влево, то вправо, боясь угодить в кювет, откуда без посторонней помощи не выбраться, а лишние свидетели ему не нужны.
Развернувшись, Добрушин поехал в обратном направлении. Через Жевнево к трассе пробираться дольше, но другого выхода не было. Машина скакала по ухабистой дороге и наконец выскочила на бетонку. Добрушин свернул влево и начал набирать скорость.
Гаишник вырос, как гриб. Он стоял на перекрестке возле своего мотоцикла и махал жезлом. Майор чертыхнулся, затормозил и вышел из машины. Казалось, он готов был вылить на капитана всю накопившуюся в нем желчь.
— Я ведь так и сшибить могу. Чем я тебе не понравился, капитан? Или от скуки палкой машешь?
— Не шумите, майор.
— Ох, признал все же?
— Вас весь район знает. И я здесь не от нечего делать стою. Придется вам в объезд ехать. В километре отсюда цистерна с бензином перевернулась. Возможно возгорание, и завалилась она поперек дороги. Шофер удрал. Наверняка нажрался как скотина. Ждем пожарных из Снегирей. Так что я не виноват.
Добрушин немного остыл.
— Ну и как мне ехать?
— Налево. Доедете до реки Истры, вдоль берега через дачные поселки и налево по бетонке до Жевнева, а там знаете.
— Сговорились все, что ли, — бурчал Добрушин, возврщаясь в машину. — Там дерево, здесь козлы пьяные. Не страна, а сарай для отходов.
Мотор взревел, и он сорвал машину с места. И опять его поджидали неприятности. Не проехал он и полсотни метров, как лопнуло переднее колесо. Добрушин затормозил и со всей силы ударил кулаком по рулевому колесу. На глаза навернулись слезы. Такого отчаяния он не испытывал ни разу в жизни. Его спасала злость, иначе с ним началась бы истерика. Он сидел и скрипел зубами, слизывая соленые капли языком.
К машине подбежал капитан.
— Не очень радостное событие для человека, торопящегося домой. Давайте я вам помогу.
— Брось, капитан. Ничем ты мне не поможешь. Накрылся я медным тазом. Когда–то это должно было случиться. Вот и случилось.
— Запаска в багажнике?
— Запаска дырявая. Неделю назад проколол.
Капитан обошел машину вокруг и вернулся к водительскому окошку.
— Колесо от «шкоды» должно подойти. Так?
Добрушин с надеждой и мольбой в глазах посмотрел на гаишника.
— Послушай, парень, мне тебя Господь Бог послал. Ну говори, что придумал.
— Тут в полукилометре деревенька есть. Там мой шурин живет. У него «шкода». Вы за перекрестком последите, а я смотаюсь в деревню. Десяти минут мне хватит, а вы пока домкрат доставайте и скатывайте колесо. Я мигом обернусь. Своих надо выручать.
— Я тебе памятник поставлю, капитан.
Через несколько секунд затрещал мотор мотоцикла. Добрушин перекрестился.
— Неужели выкручусь?
Он выскочил из машины, открыл багажник и выдернул из него скрученный ковер. В нем открылось второе дыхание, появились силы и какой–то сумасшедший азарт. Он взвалил на себя ковер и спустился по тропинке под откос. Лес проходил в двух десятках метрах. Все, что его волновало, так это ковер, который могли признать. Никаких часов на Кате не было. Дешевые пластмассовые побрякушки, юбка без карманов и блузка. На эти вещи он стал обращать внимание при встрече. Ну а сумку он сожжет в камине. С пистолетом тоже проблем не будет.
До леса он так и не дошел. Судьба разбрасывала ему подарки по дороге. В лунном свете красовалась избушка с покатой крышей. Он подошел ближе и увидел колодец. Открыв скрипучую дверцу, он всмотрелся в черноту. Цепь висела на вертушке, но ведра на месте не оказалось. Заброшен и забыт. Лучшей могилы не придумаешь.
Добрушин впихнул в небольшое окошко наполовину размотавшийся куль и толкнул его.
Через секунду он услышал всплеск воды.
— Пронесло! Пронесло! Будь я проклят, пронесло!
Он захлопнул дверцу и бросился к машине. К его счастью, домкрат он не выбросил из багажника, но ключи лежали в ящике с инструментами, оставленном у крыльца.
Капитан сдержал слово и вернулся через десять минут. Добрушин еще не успел приподнять машину. Он вытащил из коляски колесо и подкатил к машине.
— Баллонного ключа у меня тоже нет.
— С ключами проблем не будет. Обойдемся накидным. Без инструмента я ездить не привык. Нас иномарками не балуют.
После замены колеса Добрушин похлопал гаишника по плечу и сказал:
— Век тебя не забуду.
«Это точно!» — подумал Ник–Ник.
— Поеду назад. Не судьба мне сегодня в Москву вернуться.
— Бывай здоров, майор.
Как только «фольксваген» отъехал, Ник–Ник бросился к колодцу. Как получилось, что он о нем не подумал? Ведь при изучении окрестности ему пришлось не раз наткнуться на заброшенную шахту. Как ему в голову не пришло подумать об исключительном склепе!
Откинув крышку, он сунул голову в черноту и крикнул:
— Катюша! Ты жива? Катя!
Глухое эхо повторяло его слова.
— У меня ноги свело, — послышался слабый голос из глубины того света.
— Держись, милая. Прикрой голову и прижмись к стенке.
Николай начал раскручивать барабан, разматывая цепь.
— Цепляйся и держись.
— Руки не слушаются.
— Тогда обмотайся вокруг талии. Готово?
— Не уверена, но я постараюсь.
Ник–Ник схватился за ручку и начал накручивать цепь на барабан. Он чувствовал тяжесть, значит, она держится. И так держится, что он с трудом оторвал ее пальцы от цепи. Бедняжку так колотило, что она не могла слово сказать, зуб на зуб не попадал. Он долго ее растирал, потом отнес в джип, стоявший за поворотом, и включил печку.
— Сейчас найдем самогонки или магазин. Должны быть ночные магазины на станции.
Мотоцикл остался ржаветь в кустах, а джип на бешеной скорости полетел по дороге, где якобы свалилась цистерна с бензином. Ник–Ник в спешке забыл сбросить с себя рубашку с капитанскими погонами, но кого это волновало среди ночи.
Добрушин вернулся в дом на «автопилоте» без осознания того, что делает. А вел он себя странно, кроме того, что допил коньяк и выпил бутылку водки из своего запаса. Он разделся, разгуливал по дому голым и пел блатные песни. Сообразил хоть окно закрыть, на большее ума не хватило. Он пододвинул стул к камину, сел против огня и начал кидать в пламя по одной стодолларовой бумажке.
— Это за Машу, это за Раечку, это за Людочку, это за дядю Васю, это за Леночку, это за Ирочку, это за Катеньку. А это за меня — мудака яйцеголового.
После последних слов он бросил всю пачку в огонь. Языки пламени охватили деньги, и листочки начали корежиться, а на пьяной физиономии майора гуляла блаженная улыбка.
Когда Добрушин закончил свою песню, в пятидесяти километрах на подъезде к Москве Катя завела свою песню. Напившись самопальной водки, она потеряла контроль над собой и вещала спящему народу любимый свой шлягер: «Зачем вы, девочки, красивых любите?» Ник–Ник не мешал. Он следил за дорогой и радовался, что его подружке уже не холодно.
В дом он заносил уже спящую Катю на руках. Она обняла его за шею и мурлыкала во сне что–то ласковое.
Добрушин эту ночь спал на полу возле камина, и ему тоже не было холодно. Мороз по его коже пробежит тогда, когда он очнется. Но это случится утром, а сегодняшний день кончился.
7
О смерти Игоря Косых Добрушин узнал в райотделе, где не был несколько дней. У него кошмарно болела голова. Он едва очнулся утром и тут же поехал в Москву. Вчерашний день всплывал в памяти короткими эпизодами, и каждый из них заставлял его вздрагивать. От неминуемой гибели его спасла случайность. Повезло. Но свое везение он уже воспринимал как закономерность. Тут не Бог, тут дьявол подстилал ему соломку, когда он падал головой вниз. Всевышний за такие грехи наказывает, а не защищает. Впрочем, Добрушин не верил ни в Бога, ни в дьявола. Просто существует какая–то непонятная сила выше нашего понимания, и она всем управляет. Не может человек по собственной воле сжечь деньги. Большие, в его понимании, деньги. Им руководила чужая воля.
— Семен Семеныч…
Добрушин очнулся и взглянул на Саранцева.
— Я понимаю ваше состояние, но вы нам не скажете, когда в последний раз видели Игоря Косых?
— Скажу. В начале месяца. Я заходил к нему на пять минут, возвращал долг. У него сидел какой–то приятель, и я не стал задерживаться.
Горелов достал из папки фотографию и протянул майору.
— Не этот случайно?
Добрушин внимательно рассмотрел снимок.
— Думаю, он. Очень похож, только на нем были очки. Сильная близорукость.
— Это Иван Радько. Убит в тот же день, что и Игорь Косых. Труп обнаружен на Курском вокзале в зале ожидания. Личность скользкая. Оба эти убийства связаны, и ниточка привела нас к Людмиле Вельяминовой.
Горелов рассказал подробности и заключил.
— Мы считаем, что доктор Косых и Иван Радько так или иначе связаны с Калганом.
— Что скажешь, Добрушин? — спросил Саранцев.
— Я воздержусь, товарищ полковник. Мне надо переварить полученную информацию.
— Переваривай. Как дела идут в Снегирях?
— Рано еще докладывать. Дней через пять–шесть, не раньше. Но в носу нам ковырять времени нет.
— Зато у нас тут есть любители поковырять в носу. Лейтенант Горелов вычислил Калгана. Тот абонировал почтовый ящик у нас под носом. И посадил туда команду из оболтусов. Ящик вскрывался дважды, но посыльные Калгана с ловкостью исчезали, а с ними и шесть писем вдовушек. Ждите следующую жертву. За Калганом не заржавеет. Что узнали о машине, лейтенант?
Горелов пожал плечами.
— Номер «мерседеса» фальшивый, а точнее ворованный. Он принадлежит двадцать первой «Волге», которую хозяин продал на запчасти.
— А что за «мерседес»? — спросил Добрушин.
— Черный «Мерседес С–280». Не бог весть какая редкость в Москве. Такой можно купить за двадцать пять тысяч долларов в очень хорошем состоянии.
— А водитель? Точнее, курьер?
— В том–то и дело, что его никто не запомнил. Кожаная куртка, короткая стрижка, средний рост. Остальные данные отсутствуют. Водитель классный. В три минуты ушел от наших ребят. А вторым курьером вовсе был мальчишка. Ему досталось одно письмо.
— Вы проверили почту? — спросил Добрушин.
— И даже не думали об этом. Мы ждали Рукомойникова и хотели взять его с поличным. Но Полковник обвел нас вокруг пальца. Теперь он этим ящиком пользоваться не станет, а снимет себе другой, на подставное имя. И подписываться будет Петром, а не Романом. Я взял газеты за последний месяц и посчитал. Семьдесят шесть мужчин средних лет дают схожие объявления. И ни одного совпадения индексов почтовых отделений. Такого количества сотрудников даже Петровка не соберет. А если учесть осторожность Рукомойникова, то шансов у нас нет.
— Ты прав, Палыч, — сказал полковник, — так что наш с тобой разговор и твои идеи зависли в воздухе.
Горелов ничего не ответил.
Совещание закончилось. Добрушин даже в свой кабинет не заходил, сел в машину и уехал.
Горелов задержался в кабинете Саранцева.
— Что хочешь сказать, Палыч?
— Хочу сказать, что Калган так просто не сдаст свои позиции. Объявления — его хлеб.
— И что из этого? Ты только что сам разложил все по полочкам.
— Не все, товарищ полковник. Есть еще одна идейка.
— Выкладывай, неугомонный ты наш.
— Калган не сегодня, так завтра арендует себе новый ящик. В Москве более трехсот отделений связи. Нужно разослать телефонограммы и факсы всем начальникам почтовых отделений. Им ничего не стоит проконтролировать новых арендаторов. Не в каждом отделении есть свободные ячейки. Их очень мало. Два–три десятка на одно отделение. Все, как правило, заняты. А нам нужно выяснить, где появились новички за текущую неделю. Уверяю вас, таких найдется не более десятка. А это уже реальная цифра, которую можно контролировать.
— Любишь ты себе работенку подбирать с особым уклоном. Не возражаю. Дам тебе трех человек и колупайся как хочешь. У нас каждая единица на счету.
Горелов довольно улыбнулся. Он и на это не рассчитывал.
Тем временем Добрушин остановил машину возле стройки. Он долго прогуливался по грязным ухабам стройплощадки, пока не приглядел для себя то, что искал. Штукатуру было около пятидесяти. Нормальный мужик, без особых изъянов. Добрушин отозвал его в сторону.
— Скажи–ка, приятель, из каких ты мест? Молдавия, Украина, Белоруссия, Казахстан?
— С документами у меня все в порядке. Зарегистрировали. На прошлой неделе проверка была.
— Я не об этом. Живешь где?
— Квартиру на троих снимаем.
— Сколько получаешь?
— Около двух тысяч.
— Телефон в квартире есть?
Дэфид аб Хью, Брэд Линавивер
— Есть.
— Будешь получать еще пятьсот без налогов, если согласишься на непыльную работенку.
— От работы не отлыниваем, а что делать нужно?
DOOM: По колено в крови
— Письма получать на почте и мне передавать. Оформишь абонентный ящик на свое имя и будешь ходить один раз в день за письмами. Я буду тебе звонить два раза в неделю и говорить, куда ты должен их принести.
— И за это пятьсот рублей?
— Без вычетов.
— Договорились.
Когда первые люди высадились на Фобосе, эти ворота уже были там… Тяжелые, неподатливые, выглядевшие совершенно чуждыми для землян, они в течение двадцати лет оставались лишь безмолвным памятником, надежно хранящим тайны своих создателей. Но наступил день, и ворота ожили… Капрал морской пехоты Флинн Таггарт, личный номер 888 — 23-9912, был одним из лучших бойцов двадцатого века. Судьба забросила его на Марс, а вернее сказать, в ад, и ему не оставалось ничего другого, как драться, защищая человечество.
Добрушин проинструктировал штукатура, которого звали Петром, дал ему деньги на аренду и назвал несколько районов, в которых следует искать свободные ячейки. Записав его телефон, Добрушин вернулся к своей машине. В его кармане до сих пор лежало непрочитанное письмо, переданное мальчишкой. Он достал конверт и вскрыл его.
«Уважаемый Роман! Меня зовут Нина. Я очень добрая, ласковая и всем обеспеченная женщина. Мне не хватает только близкого друга, которому я могла бы подарить всю свою любовь и нежность. Давайте встретимся. А вдруг это судьба? Может, мы созданы друг для друга? Я хочу верить в то, что это так. Вы мне уже приснились, и я знаю, как вы выглядите. Высокий, стройный, с голубыми глазами и темными волнистыми волосами. Не так? Может быть, и я вас не разочарую. Я ни в чем не нуждаюсь, у меня есть все, кроме вас, и я предвижу нашу встречу и жду ее с нетерпением».
Дальше значился телефон.
ПРОЛОГ
— Дура! Чего только не прочтешь, но, по описанию, она меня точно обрисовала. Надо бы взглянуть на это чучело. Все равно никакого выбора нет.
Он заметил, что начал разговаривать вслух.
Ближе к аду, чем Кефиристан, на Земле, пожалуй, места не сыскать.
8
Добрушин особо не церемонился. Он позвонил Нине со своего сотового телефона и спросил, где она живет. Предложение сводилось к следующему: «Если хотите, я к вам приеду, а нет, так увидимся как–нибудь в другой раз». Она даже не задумывалась, а сразу назвала свой адрес. И опять его новая пассия жила в его районе, будто в остальных все живут счастливо и радостно.
Это я заявляю со всей ответственностью. Мне пришлось провести в тех краях последние восемнадцать месяцев, когда мы сдерживали натиск Народной армии освобождения Кефири — прозванной ее бойцами «Косой славы», — чтобы не дать ей возможности расправиться с правыми хорастистами и поддерживавшими их переселенцами из Азери, с юга (стремившимися сохранить свои анклавы), которые вели «грязную войну» против кубинских коммунистов и перуанских наемников… Такая вот там сложилась обстановочка! В общем, в этом клубке противоречий, сплетенном из миллиона тайных и явных опасностей, поджидающих вас на вершине мира — в северных отрогах Каракорума, между Афганистаном и узбекским Самаркандом, — сам черт ногу сломит.
Дом Нины он нашел быстро. Оставив машину во дворе, он вошел в подъезд и поднялся на шестой этаж.
В детском скверике, разбитом посреди двора, сидели двое парней и пили пиво из горлышка.
— Что скажешь, Матюха?
Мы только что продрались через скалистое ущелье — местные жители с присущим им простодушием ласково называют его на своем языке «рваная рана» — и вошли в небольшой мусульманский городок Низганиш, разрозненные строения которого невесть как угнездились на склонах горного хребта высотой в 2200 метров.
— Тачка без сигнализации. Такую копейкой открыть можно.
— И я про то же. Дело сделаем и бросим ее где–нибудь в центре, а там на твою пересядем. Главное не засветиться.
Открывшаяся взору панорама повергла меня в ужас. Несмотря на то, что за все это время мне много раз доводилось подниматься в горы, охотясь на членов «Косы славы» и их дружков из «Светлого пути», к виду того, что осталось от Низганиша, я, надо признаться, готов не был.
— Погоди, не торопись. Он может выйти через пять минут. Тут спешка ни к чему.
Добрушин звонил в дверь и уже заранее ненавидел ту, которая его ждала. Он не любил слащавых писем и приторных женщин, заранее представляя, как они будут себя вести, о чем говорить и таять, подобно сахару в чашке с чаем.
Зрелище походило на полотна Босха. Повсюду на земле, как обгрызенные кукурузные початки, валялись оторванные конечности, обезглавленные и изуродованные тела — я молил Бога лишь о том, чтоб их уничтожили звери, — двери и стены в пятнах крови, будто здесь совершалось жертвоприношение агнцев… с той лишь разницей, что то была кровь людей, а не ягнят…
То, что он увидел, было лучше той нарисованной собственным воображением картинки. Толстенькая, мякенькая, с пышным бюстом и размалеванной физиономией. До чего же он докатился.
Итак, разрешите представиться: капрал Флинн Таггарт, рота «Фокс» (или попросту «лисы») 15-го легковооруженного десантного полка морской пехоты Соединенных Штатов, личный номер 888-23-9912. Но парни зовут меня Флай, если только в этот момент не мочатся.
— Здравствуйте, Роман. Здравствуйте, мой сон.
Потрясенные увиденным, «лисы» разбрелись по городку, без особого успеха пытаясь прикинуть по разрозненным кускам человеческой плоти, каковы были потери. Вершину горы совсем некстати покрывало облако густого тумана, и все вокруг застилала легкая пунцовая пелена, скрадывавшая звуки шагов. Как будто мы шли по обложенному ватой коридору, повсюду натыкаясь на кошмарные отметины войны, особую жестокость которой придавала неистребимая ненависть одного племени к другому, отбрасывающая людей к доисторическим временам первобытной дикости, когда еще не знали бронзы и не умели обрабатывать землю.
— Приветствую вас, Нина. Извините, что без цветов, но я замотался. Сумасшедшая работа.
В тумане почудилось едва уловимое движение.
Она провела его в свою обитель. Жилплощади здесь хватало, но развернуться было негде. Не квартира, а антикварный магазин. Ковры, картины, торшеры, бра, зеркала, столики, пуфики, тумбочки, секретеры, статуэтки, не хватало только ценников. Все свободные плоскости были заняты цветами, а все мягкости — развалившимися жирными котами. Да и сама хозяйка в цветастом платье увешалась золотыми побрякушками с таким усердием, что ее от тяжести к земле тянуло.
В гостиной был накрыт стол, очень похожий на тот, который накрывала его жена по четвергам. Добрушин вспомнил, что он сегодня еще не ел, и, кроме изжоги, не испытывал никаких ощущений.
Промелькнувшая тень, зыбкие очертания неясных контуров — и больше ничего. Сержант Гофорт еле слышно присвистнул, и мы замерли как вкопанные. «Лисы» чертовски хорошо подготовлены даже для легковооруженных десантников.
— Вы очень гостеприимный человек, Нина.
Подле меня остановился Гэйтс; он слегка коснулся моей руки и молча показал сначала налево, потом направо. Мне тут же стало ясно, что он имел в виду: чем бы ни были эти тени, они оставили нам лишь путь к отступлению — впереди и с флангов мы были окружены.
— Гостей только не бывает. Садитесь, угощайтесь и рассказывайте.
— Что вас интересует.
Я бросил взгляд в сторону сержанта: ему в ухо что-то нашептывала Арлин Сандерс, наш разведчик — самый «легкий» из всех легковооруженных десантников морской пехоты. Эта девушка обладала способностью растворяться во мраке ночи так, что даже оборотень не нашел бы ее след. Арлин была моим лучшим другом.
— Все. Все, что вы захотите рассказать.
Ему вообще разговаривать не хотелось. Он молча ел семгу, заглатывал маслины, пил коньяк, закусывал лимоном, а она болтала и болтала, не закрывая рта, глядя на него, как на идола, которому поклонялась всю свою жизнь.
Она могла бы стать мне даже больше, чем другом — и как-то раз так оно и случилось, — но продолжения не последовало. Мы остались друзьями. После мы никогда не говорили о той ночи. Как бы то ни было, у нее с Доддом еще раньше сложились вполне определенные отношения, а я не отношу себя к любителям разрушать налаженные связи.