— Что — просто смех? — спросил Хоуз.

— Ну, такая фамилия и все такое. Вы понимаете. Он просто чучело. Сдается мне, больше он сюда не вернется.

— Да, это вряд ли, — согласился Хоуз. По-видимому, решил он, у соседки Смита тоже ветер в голове гуляет, уж больно она бессвязно выражается и постоянно перескакивает с одного предмета на другой. О чем это она говорила?

— Он кто — вор?

— Мы не знаем. А он сам ничего не рассказывал вам о себе?

— Нет. Ничего. Он вообще не отличался разговорчивостью. Да и потом, он ведь был здесь всего несколько раз. И даже тогда, казалось, все время торопился. Однажды я в шутку сказала: наверное, тут у него летняя дача. Понимаете, я ничего такого не имела в виду. А он говорит: да, здесь, мол, его убежище. Ну и чучело! Надо же — Смит! — И девица снова расхохоталась.

— А он не говорил вам, кем он работает? И вообще — чем занимается?

— Нет. — Соседка скрестила руки на груди. — Пойду-ка я лучше накину что-нибудь на себя, — объявила она. — Я дремала, а тут началась пальба. Я так испугалась, что сбежала вниз прямо в ночной рубашке. Ну и вид у меня, правда? — Она хихикнула. — Лучше пойду надену что-нибудь. Приятно было побеседовать. А знаете, вы совсем не похожи на шпика.

— Спасибо, — поблагодарил Хоуз. Наверное, она сделала ему комплимент?

На пороге девица обернулась:

— Надеюсь, вы его сцапаете. Вряд ли его так трудно будет найти. Сколько в городе типов вроде него?

— Вы хотели спросить — сколько в нашем городе Смитов? — не понял Хоуз.

Соседка удивленно посмотрела на детектива: с чего бы он так разволновался?

— Вы тоже — тот еще тип, — сообщила она на прощание.

Он проводил ее взглядом. Потом пожал плечами, закрыл за собой дверь квартиры «Смита» и спустился вниз, на улицу. Домовладелица все еще рыдала.

Хоуз приказал одному из патрульных не пускать никого в квартиру номер 22, пока ее не осмотрят эксперты-криминалисты.

Потом вернулся в участок.



Пять часов вечера.

Когда Хоуз вошел в комнату, Карелла сидел за столом и пил кофе из бумажного стаканчика. Уиллиса и Мейера еще не было. В отделе было тихо.

— Здорово, Коттон, — сказал Карелла.

— Привет, Стив, — отозвался Хоуз.

— Говорят, ты угодил в перепалку на Двенадцатой?

— Угу.

— Ты цел?

— Как огурчик. Вот только опять упустил гада.

— Выпей кофейку. У меня скоро стол рухнет от телефонных звонков. Человек пятьдесят доложили о пальбе. Значит, он снова ушел?

— Угу, — промычал Коттон.

— Что ж. — Карелла пожал плечами. — Сливки? Сахар?

— Немножко.

Карелла налил в стаканчик кофе и подал его Хоузу:

— Расслабься. Можем немного отдохнуть.

— Сначала мне нужно позвонить.

— Куда?

— К ребятам, которые выдают лицензии на ношение оружия. — Он высыпал на стол содержимое своих карманов. — Вот что я нашел у него в квартире. Как по-твоему, к «люгеру» они подойдут?

— К чему же еще? — сказал Карелла. — Конечно, к «люгеру» и ни к чему другому.

— Хочу проверить, кто в нашем районе покупал лицензию на покупку «люгера». Кто знает, может, тут нам повезет.

— И не надейся, — возразил Карелла. — Никогда ничего не бывает слишком просто, Коттон.

— Попытка не пытка, — отозвался Хоуз и посмотрел на настенные часы. — Господи! Уже пять. Остается три часа. — Он пододвинул к себе телефон и позвонил. Закончив говорить, жадно отпил большой глоток кофе и, закинув ноги на стол, сказал Карелле: — Они перезвонят. Ух-х-х-х!

— Как думаешь, кончится когда-нибудь эта чертова жара?

— Хотелось бы надеяться.

Два детектива молча пили кофе. В данный момент им не нужно было общение. Их заливали лучи яркого солнца, которое проникало сквозь зарешеченное окно и испещряло пол золотыми треугольниками. Гудели электровентиляторы, перегоняя с места на место прозрачный воздух. Издалека, снизу, с улицы, доносились привычные городские шумы. Они сидели в тихой комнате, и на некоторое время стали не полицейскими, ломающими головы над трудным делом в самый жаркий день в году. Они были просто двое друзей, которым приятно попить кофе в тишине.

— У меня сегодня свидание, — сообщил Хоуз.

Карелла улыбнулся:

— Симпатичная девушка?

— Она вдова, — ответил Хоуз. — Очень хорошенькая. Я познакомился с ней сегодня днем. Или утром? В общем, до обеда. Блондинка. Очень хорошенькая.

— А Тедди — брюнетка, — сказал Карелла. — У нее черные волосы. Очень черные.

— Когда ты меня с ней познакомишь? — поинтересовался Хоуз.

— Не знаю. Когда хочешь. Сегодня мы с ней хотели сходить в кино. Она замечательно читает по губам. Ей нравятся фильмы так же, как и слышащим.

Хоуз больше не удивлялся тому, как спокойно Карелла говорит о физическом недостатке своей жены Тедди. Она с рождения была глухонемой, но данное обстоятельство, видимо, ничуть не мешало ей быть счастливой. Хоуз много слышал о ней от других детективов участка, и у него создалось впечатление о Тедди как о живой, интересной, яркой и чертовски красивой молодой женщине. И надо сказать, он был весьма недалек от истины. Кроме того, Карелла был ему симпатичен, и он заранее готов был полюбить Тедди. Хоузу в самом деле хотелось с ней познакомиться.

— Говоришь, сегодня вы идете в кино? — переспросил Хоуз.

— Угу, — ответил Карелла.

Хоуз некоторое время колебался. Может, имеет смысл познакомиться с Тедди именно сегодня? Или лучше наслаждаться обществом Кристины Максвелл в одиночестве? Кристина Максвелл победила, доказав правильность старого изречения: джентльмены предпочитают блондинок.

— У нас сегодня первое свидание, — извиняющимся тоном произнес Хоуз. — Когда мы с ней познакомимся получше, давай как-нибудь устроим парное свидание.

— Заметано, в любое время, как скажешь, — согласился Карелла.

В комнате снова наступила тишина. Снизу, из канцелярии, слышался треск пишущей машинки Мисколо. Два детектива молча пили кофе. Какими мирными казались эти несколько минут отдыха, выпавшие из общей гонки, — краткая передышка в беге наперегонки со временем.

Передышка скоро закончилась.

— Что тут у вас? Загородный клуб? — крикнул Уиллис, врываясь в комнату.

— Ты только посмотри на них! — вторил ему Мейер. — Мы корячимся, носимся по всему городу, а они тут кофеек попивают!

— Брось, — сказал Карелла.

— Как вам это нравится? — продолжал Уиллис, не в силах сразу затормозить. — Коттон, я слышал, тебя подстрелили. Дежурный сказал, что ты у нас герой.

— Ничего подобного, — ответил Хоуз, жалея о внезапно прерванной тишине. — Он промахнулся.

— Жаль, жаль, — произнес Уиллис.

Детектив Уиллис был низкорослый и щупленький с виду — жокей по телосложению. Но Жиртрест Доннер говорил о нем сущую правду: с Уиллисом шутки были плохи. Он знал дзюдо так же хорошо, как и Уголовный кодекс, и мог сломать руку практически одним взглядом.

Мейер шумно придвинул стул к столу.

— Хэл, сходи налей нам кофе, ладно? У Мисколо, наверное, уже вода закипела.

Уиллис тяжело вздохнул:

— Мужик, я устал…

— Давай-давай! — подтолкнул его Мейер. — Старших надо уважать.

Уиллис снова вздохнул и поплелся вниз, в канцелярию.

— Как сходил в бар, Стив? — поинтересовался Мейер.

— Что?

— В «Паб». Разве он не так назывался? Кто-нибудь его опознал?

— Нет, никто. А бар совсем неплох. В начале Тринадцатой. Загляни туда, если окажешься неподалеку.

— Тебе там хоть налили? — полюбопытствовал Мейер.

— Естественно, — ответил Карелла.

— Вот пьяница!

— Да я получил-то всего пару пива.

— Больше, чем у меня было с завтрака, — заявил Мейер. — Куда, к черту, запропастился Уиллис с кофе?

Зазвонил телефон. Хоуз снял трубку.

— 87-й участок, Хоуз. — Он послушал. — А, Боб, привет. Секунду. — Он передал трубку Карелле: — Тебя, Стив. Это О\'Брайен.

— Привет, Боб, — сказал в трубку Карелла.

— Стив, я до сих пор таскаюсь за этим Самальсоном. Он только что вышел из супермаркета. Сидит в баре через дорогу — по-моему, зашел пропустить стаканчик, прежде чем идти домой. Хочешь, чтобы я и дальше его пас?

— Погоди, Боб.

Карелла положил трубку на стол и нажал кнопку интеркома.

— Слушаю, — отозвался голос лейтенанта Бирнса.

— Пит, О\'Брайен на проводе, — сообщил Карелла. — Ты хочешь, чтобы он и дальше пас Самальсона?

— Восемь вечера уже есть? — спросил Бирнс.

— Нет.

— Тогда пусть пасет. Вели Бобу не отходить от клиента, пока тот не завалится спать. А вообще-то лучше бы для верности последить за ним всю ночь. Если он замешан в деле, наш поганый стрелок может заявиться к нему.

— Ладно, — откликнулся Карелла. — Но потом ты его сменишь, Пит?

— Ах, черт, вели ему позвонить мне, когда Самальсон войдет к себе в квартиру. Я попрошу прислать ему на смену кого-нибудь из 102-го.

— Хорошо. — Карелла отключился и поднял трубку: — Боб, ходи за ним, пока он не войдет в квартиру. Потом позвони Питу, и он пришлет кого-нибудь из 102-го участка, чтобы тебя сменили. Он хочет, чтобы за клиентом следили всю ночь.

— А если он сейчас не домой? — предположил О\'Брайен.

— Ну что тебе сказать, Боб?

— Черт! А я сегодня вечером собирался пойти на бейсбол.

— А я — в кино. Слушай, так или иначе, к восьми все будет кончено.

— Для нашего стрелка — да. Но Пит считает, что он может быть связан с Самальсоном.

— Боб, на самом деле он так не считает, но хочет на всякий случай везде, как говорится, подстелить соломки. Этот Самальсон явно чего-то недоговаривает.

— По-твоему, киллер пойдет прятаться на квартире парня, которого уже допрашивали в полиции? Притянуто за уши, Стив!

— Сегодня жарко, Боб. Может, у Пита шарики за ролики заехали.

— Конечно, но куда… Ах ты, ублюдок! Вышел из бара! Я перезвоню попозже. Слушай, сделай милость!

— Что такое?

— Прикончи дело к восьми. Я хочу успеть на игру.

— Попробуем.

— Он уходит. Пока, Стив! — О\'Брайен повесил трубку.

— О\'Брайен, — объяснил остальным Карелла, — ноет и жалуется. Ему надоело таскаться хвостом за Самальсоном. Говорит, что это нелепо. И я тоже так считаю. У Самальсона нет такого душка.

— Что значит «нет такого душка»? — не понял Мейер.

— Не знаешь? У всех воров в нашем городе определенный запах. У Самальсона этого запаха, или душка, нет. Если он повязан с нашим киллером, я готов съесть его поганый бинокль!

Снова зазвонил телефон.

— Не иначе как Самальсон, — сказал Хоуз. — С жалобой на О\'Брайена, который его преследует.

Улыбаясь, Карелла снял трубку.

— 87-й участок, детектив Карелла, — сказал он. — Да, пожалуйста. — Он прикрыл микрофон рукой. — Из отдела выдачи лицензий. Хочешь, я послушаю?

— Будь другом.

— Давайте, — сказал Карелла в трубку. Некоторое время он слушал, что ему говорят, затем повернулся к Хоузу: — В участке зарегистрировано сорок семь «люгеров». Переписать имена всех владельцев?

— Мне только что пришло в голову, — сказал Хоуз.

— Что?

— Когда выдают лицензию, на обратной стороне есть отпечатки. Если…

— Ничего, — сказал в трубку Карелла. — Ничего страшного. Спасибо большое. — Он положил трубку. — Если бы наш писатель, — он повернулся к Хоузу, — приобрел лицензию на ношение оружия, его отпечатки имелись бы в досье. Следовательно, у нашего парня лицензии нет.

Хоуз кивнул.

— Стив, у тебя когда-нибудь выдавался такой день?

— Какой?

— Когда ты делаешь ошибку за ошибкой, — уныло пояснил Хоуз.

— Я ведь знал, что ты звонишь в отдел выдачи лицензий. Разве я пытался тебя остановить?

Хоуз вздохнул и посмотрел в окно. В это время вошел Уиллис с кофе.

— Пожалуйста, сэр, — сказал он, кланяясь Мейеру. — Надеюсь, сэр, вы всем довольны.

— Я оставлю тебе большие чаевые, — пообещал Мейер, взял стаканчик и откашлялся.

— А я хочу дать тебе хороший совет, — отозвался Уиллис.

— Какой?

— Не становись полицейским. Часы тянутся медленно, зарплата маленькая, да еще приходится быть на побегушках у сотрудников.

— Кажется, я простудился, — заявил Мейер. Он полез в задний карман и достал коробочку пилюль от кашля. — Летом я всегда простужаюсь. Летние простуды хуже всего, и я всегда их подхватываю. — Он положил таблетку на язык. — Кто-нибудь хочет?

Никто не ответил. Мейер положил коробочку обратно в карман. Потом взял стаканчик и стал маленькими глоточками пить кофе.

— Тихо как, — сказал Уиллис.

— Ага.

— Думаете, он имеет в виду какую-то конкретную Леди, конкретную женщину? — спросил Хоуз.

— Не знаю, — откликнулся Карелла. — Но наверное, да.

— Он использовал псевдоним Джон Смит, — сообщил Хоуз, — когда поселился в той квартире. Там нет ни одежды, ни продуктов.

— Джон Смит. Шерше ля фам! — воскликнул Мейер. — Ищите женщину!

— Мы целый день только и делаем, что шершим эту самую ля фам! — отозвался Хоуз. — Я уже выдохся.

— Остынь, парень, — посоветовал Карелла и посмотрел на настенные часы. — Сейчас четверть шестого. Скоро все будет кончено.

И тут началось.

Глава 12

Все началось с толстухи в домашнем халате. Ее появление у решетчатой загородки знаменовало собой череду событий, не имевших непосредственного отношения к делу, однако ужасно некстати вмешавшихся в гладкий ход расследования. Если бы им дано было выбирать, колы 87-го участка врагам не пожелали бы такого развития событий. Ведь все они трудились ради того, чтобы предотвратить убийство, которое должно было состояться вечером. Но они вымотались, выполняя свою работу, а события, случившиеся в последующие пятьдесят минут, вовсе не складывались, не подходили к мозаике, которую они собирали. Они пришлись совершенно некстати. То, что произошло в ближайшие пятьдесят минут, ни на йоту не продвинуло полицейских в деле розыска Леди или человека, который грозился ее убить. Цепь событий началась в 5:15 в среду 24 июля. И закончилась лишь в пять минут седьмого того же дня.

Случившееся было лишь тратой времени, единственного, чем располагали детективы.

Толстуха в домашнем халате, запыхавшись, прислонилась к деревянной перегородке. Она держала за руку десятилетнего светловолосого мальчугана в синих полотняных штанишках и футболке в красную полоску. Это был Фрэнки Аннуци. Женщину распирали чувства; казалось, она вот-вот лопнет. Лицо ее побагровело, глаза метали молнии, губы сжались в тонкую линию, сдерживая готовый прорваться гнев. Она подлетела к перегородке, словно намереваясь снести ее до основания, но в последний момент резко затормозила. Пар, накопленный внутри нее, вырвался наружу. Толстуха раскрыла рот и заревела во всю мощь своих легких:

— Где тут лейтенант?

Мейер поперхнулся кофе и едва не подавился своей таблеткой. Он крутанулся на стуле. Уиллис, Карелла и Хоуз уставились на женщину так, словно она была духом самой Преступности.

— Лейтенант! — вопила толстуха. — Лейтенант! Где он?

Карелла встал и подошел к перегородке. Он сразу же узнал мальчика.

— Привет, Фрэнки. Чем я могу вам помочь, мэм? У вас…

— Не здоровайтесь с ним! — закричала женщина. — Даже не смотрите на него! Кто вы такой?

— Детектив Карелла.

— Вот что, детектив Карелла, я хочу поговорить с… — Вдруг толстуха опомнилась. — Tu sei italiano?

— Si, — ответил Карелла.

— Bene. Dove il tenente? Voglio parlare con…[1]

— Я не очень хорошо понимаю по-итальянски, — признался Карелла.

— Нет? Почему? Где лейтенант?

— Может, я смогу вам помочь?

— Вы задержали здесь Фрэнки сегодня днем?

— Да.

— Зачем?

— Чтобы расспросить его кое о чем.

— Я его мать. Я миссис Аннуци. Миссис Рудольф Аннуци. Я женщина честная, и муж мой порядочный человек. Зачем вы притащили сюда моего сына?

— Миссис Аннуци, сегодня утром ваш сын принес нам письмо. Мы разыскиваем человека, который дал ему это письмо, вот и все. Мы просто задали ему несколько вопросов.

— Вы не имеете никакого права! — закричала миссис Аннуци. — Он не преступник!

— Никто и не говорит, что он преступник, — заявил Карелла.

— Тогда что мой мальчик делал в полицейском участке?!

— Я же вам сказал…

Где-то в комнате зазвонил телефон. Звонок совпал с очередным воплем миссис Аннуци, так что до Кареллы донеслось только:

— Никогда, никогда в жизни меня так не унижали!

— Полно, успокойтесь, синьора! — посоветовал Карелла.

Мейер снял трубку.

— 87-й участок, детектив Мейер.

— Не смейте называть меня синьорой, я вам не бабушка! — Унизили! Унизили! Vergogna, vergogna! Его увезли на полицейской машине! Прямо на улице схватили! Он стоял с другими мальчиками, а ваш «черный воронок» подъехал к тротуару, оттуда вышли два копа и схватили его! Как…

— Что? — переспросил Мейер.

Миссис Аннуци повернулась в его сторону.

— Я говорю, два копа… — Тут она увидела, что он разговаривает по телефону.

— Ясно, выезжаем! — вскричал Мейер и быстро положил трубку на рычаг. — Уиллис, поехали! На углу Десятой и Калвер ограбление. Парень отстреливается от пешего полицейского и двух патрульных машин!

— Господи Иисусе! — воскликнул Уиллис.

Они выбежали, едва не сбив с ног миссис Аннуци.

— Преступники! — кричала она, пока два детектива сбегали вниз по лестнице. — Вы имеете дело с преступниками! Вы притащили моего сына в полицейский участок, словно какого-нибудь воришку! Он хороший мальчик, он… — Внезапно новая мысль пришла ей в голову. — Вы его били? Били дубинкой?

— Нет, нет, ну что вы, миссис Аннуци! — попытался остановить ее Карелла, но тут его внимание отвлекли чьи-то шаги.

Кто-то грохотал ботинками по металлической лестнице. Скоро на площадке второго этажа показался человек в наручниках. За ним, спотыкаясь, брел второй, с окровавленным лицом. Миссис Аннуци повернулась, следуя за взглядом Кареллы, как раз тогда, когда на второй этаж взошел патрульный, эскортирующий парочку мужчин. Патрульный толкнул в спину человека в наручниках. Миссис Аннуци раскрыла рот.

— Ах, боже мой! — воскликнула она. — Пресвятая Дева Мария и Иосиф!

Хоуз уже вскочил на ноги и подошел к перегородке.

— Миссис Аннуци, — заторопился Карелла, — может быть, мы с вами присядем вот здесь, на лавочке? Здесь мы можем спокойно…

— Что там у вас? — спросил Хоуз у патрульного.

— Его голова! Вы только посмотрите на его голову! — воскликнула миссис Аннуци, бледнея. — Не смотри, Фрэнки, — тут же добавила она, противореча самой себе.

Голова человека действительно представляла собой ужасное зрелище. Волосы слиплись от крови; кровь текла по лицу и шее, пачкая белую футболку. На лбу у него зияла открытая рана, и оттуда тоже текла кровь прямо по его носу.

— Этот сукин сын бил его бейсбольной битой, сэр, — объяснил патрульный. — Тот, окровавленный, — торговец наркотиками. Дежурный лейтенант подумал, что дело может быть связано с наркотой, и решил, что вам стоит его допросить.

— Никакой я не барыга, — возмутился окровавленный. — Я хочу, чтобы его отправили за решетку! Он ударил меня битой!

— Вы лучше отправьте его в больницу, — заметил Хоуз, глядя на окровавленного.

— Никакой больницы! Никуда не поеду, с места не сдвинусь, пока его не посадят! Он ударил меня бейсбольной битой! Этот сукин сын…

Сергей Юрский

Миссис Аннуци только охала и стонала.



Западный экспресс

— Давайте выйдем отсюда, — предложил ей Карелла. — Сядем на лавочку, хорошо? Я объясню вам, почему ваш сын оказался здесь.

Эти одинаковые продолговатые не очень толстые книжки без картинок, называемые “толстыми журналами”… Иногда они лежали в газетных киосках… случайно… где-нибудь в провинциальном аэропорту… Люди торопливо хватали местную “Вечерку” с объявлениями и кроссвордом, брали “Крокодил”, спрашивали

Хоуз втолкнул в помещение человека в наручниках.

“Комсомолку”, но ее уже разобрали… И вдруг какой-нибудь в очках… да еще с бородкой… сперва низко склонялся к прилавку, а потом распрямлялся резко и спрашивал: “Это последний

— Давай сюда! — велел он. Затем приказал патрульному: — Алек, сними с него браслеты. А вам, мистер, — обратился к окровавленному, — лучше поехать в больницу.

“Октябрь”Е А предыдущий есть? А этих сколько? Ну три штуки есть?

Давайте все!”

— Никаких больниц! — заявил потерпевший. — Пока его не приговорят и не посадят, я никуда не поеду!

Это было давно. Теперь киоски не торгуют журналами, которые по привычке называют*толстыми*. Торгуют гораздо более толсты-ми… на глянцевой бумаге… со множеством картинок, с такими соблазнами на обложке… Только никогда никто не купит сразу три экземпляра. Зачем? Они везде, на каждом шагу… И потом – это ведь для себя… Не дарить же!

А те – прежниетолстые – дарили! И это былхороший подарок.

Патрульный снял со второго наручники.

Это была частичка правды, отсвет Духа.

— Приложи к голове того парня хоть мокрую тряпку, — посоветовал Хоуз, и патрульный ушел. — Как вас зовут, мистер?

Множество граждан нашей страныгонялись за номерами “Нового мира”, и “Знамени”, и “Звезды”, и “Невы”, и “Простора”… и… и, конечно, “Октября”. Подбирали годовую подписку, одалживали друг у друга недостающие книжки, зачитывали, не отдавали, давали почитать другим… вырывали самое дорогое, не отделимое от жизни, соединяли, переплетали в единые тома.

— Мендес, — сказал окровавленный. — Рауль Мендес.

Так, именно так прочел я важнейшие книги моей жизни. Так – это только к примеру – прочел в “Октябре” “Жизнь и судьбу” Василия

— Ты, значит, торгуешь наркотиками, да, Рауль?

Гроссмана. Потом пришла перестройка и книгу издали – на хорошей бумаге, в твердом переплете. У меня есть эта книга. Странно, почему я ни разу ее не открыл? Гроссман продолжает меня волновать и тревожить. Но, когда я нуждаюсь в нем, странно – я залезаю в картонный ящик, что стоит в коридоре, роюсь там и нахожуте “Октябри”.

— Никогда в жизни не толкал наркоту! Поверьте мне, это враки! Тот парень просто подошел ко мне…

Толстые журналы (и “Октябрь” один из первых!) – университеты нашего поколения. Все в них – шрифт, состав, склонности, изменчивость в разные времена – это шифры, ключ к которым хранила и передавала друг другу вся мыслящая Россия.

Хоуз повернулся ко второму задержанному:

Не буду, категорически не буду о нынешних трудностях, о том, что “в наше непростое время”… о спонсорах, об их отсутствии… обо всем этом не буду. Я о присутствии! Они живы – нашитолстые журналы! И в ниххорошая нынешняя русская проза и поэзия! И публицистика. Читать стали меньше? Ну что ж, может быть.

Литература подождет. Важно, что она есть.

— Как ваше имя?

“ОКТЯБРЮ” – 75!Я лично знаю некоторых из тех, кто трудится в этом журнале. Привет вам, знакомые и незнакомые талантливые люди! Я рад, что вы не сдаетесь. Я счастлив, что вы не оставляете стараний и у васполучается. Я горд сотрудничать с вами! С праздником!

— Да пошел ты! — буркнул мужчина.

Западный экспресс

Хоуз пристально посмотрел на него:

Это был поезд из моего сна, из детской мечты, из тайных одиноких игр, когда, преодолевая скуку жаркого летнего дня и длину обязательного надоевшего пути по лесной тропе, сам был и паровозом, пыхтящим устало, и машинистом, неутомимым и суровым, и начальником всех станций, и местным мужиком, покорно пережидающим на солнцепеке у шлагбаума пробег длинного состава, и пассажиром, наивным и восторженным, которому все в новинку, который глупо и симпатично радуется названию каждой станции, любому перелеску, каждому мостику над неширокой речкой, стаду, прилегшему устало, копнам сена под легкими навесиками, двоению, троению, умножению рельсов на подъезде к большой станции и несравненному перестуку колес, под который все песни хорошо поются и щемят душу, а все мысли легчают и уносятся сквозь щель в окне вместе с кудрявым дымком от паровоза. Это был поезд из моего сна.

— Выложите содержимое ваших карманов сюда, на стол.

Весной 89-го года я ехал в одиночку через Европу.

Задержанный не шелохнулся.



— Я сказал…

Это был поезд из моего сна, из детской мечты, из тайных одиноких игр, когда, преодолевая скуку жаркого летнего дня и длину обязательного надоевшего пути по лесной тропе, сам был и паровозом, пыхтящим устало, и машинистом, неутомимым и суровым, и начальником всех станций, и местным мужиком, покорно пережидающим на солнцепеке у шлагбаума пробег длинного состава, и пассажиром, наивным и восторженным, которому все в новинку, который глупо и симпатично радуется названию каждой станции, любому перелеску, каждому мостику над неширокой речкой, стаду, прилегшему устало, копнам сена под легкими навесиками, двоению, троению, умножению рельсов на подъезде к большой станции и несравненному перестуку колес, под который все песни хорошо поются и щемят душу, а все мысли легчают и уносятся сквозь щель в окне вместе с кудрявым дымком от паровоза. Это был поезд из моего сна.

Весной 89-го года я ехал в одиночку через Европу.

Внезапно мужчина бросился на Хоуза, яростно размахивая кулаками. Хоуз одной рукой схватил его за шиворот, а другой ударил по лицу. Задержанный отлетел назад на несколько шагов, снова сжал кулаки и пошел на Хоуза. Хоуз быстро провел удар ему в солнечное сплетение, и задира скрючился от боли.

Москва – Смоленск

— Давай выкладывай, что там у тебя в карманах, мразь, — процедил Хоуз.

Влюбленность в железную дорогу охватила меня еще в раннем детстве и не иссякла до конца по сию пору. Поезда нравились мне на слух и на вид, на ощупь и на запах. Все служащие на железной дороге казались мне счастливцами. Я помню зеленую подмосковную станцию Битца. Даже не станцию, просто платформу с деревянной будочкой кассы.

Мужчина вывернул карманы.

Битца! Теперь это район Москвы. А тогда это была деревня, и до нее нужно было добираться поездом. Не электричкой – электрички появились позже, на моих глазах, а поездом – с паровозом, который пыхтел, гудел и тащил дребезжащие дачные вагоны.

— Вот так. А теперь отвечай, как тебя зовут.

Кондуктор выкликал: “Люблино, Люблино!.. Царицыно! Кто до

Царицына?.. Красный строитель!.. Следующая – платформа

Хоуз принялся рассматривать накопления, оказавшиеся в карманах задержанного.

Битца!.. Битца, следующая – Бутово!” Это я слышал, стоя уже на платформе вместе с мамой. Мы пересчитывали привезенные вещи – не забыли ли чего, а вагоны лязгали буферами, со скрежетом делали первые обороты колеса, и поезд уходил в далекое Бутово.

— Джон Бегли. Ты, сукин сын, если еще раз меня ударишь…

И как я завидовал всем, кто ехал дальше, в Бутово, Щербинку,

— Заткни пасть! — отрезал Хоуз.

Подольск и (страшно и сладко произнести!) в далекий Серпухов!..

Мне девять, десять, одиннадцать лет. 1944-й, 1945-й, 1946-й годы.

Бегли немедленно заткнулся.

Долго, долго моей самой любимой книгой были “Правила движения поездов по жезловой системе” – это относилось к железной дороге еще досветофорного времени. Именно на этой книжке воспитался мой консерватизм. Мне было жаль, что жезловая система отмирает и на путях ставят семафоры, а потом и светофоры. Как это примитивно: красный – нельзя ехать! желтый – скорость 16 кмчас, зеленый – можно ехать. И все! И нет собственной инициати-вы, нет этой ловкости, когда на ходу, свесившись с подножки, помощник машиниста накидывает жезл на руку дежурного по станции, а тот отдает ему другой, как эстафету, как победный символ права на движение, и начинается новый перегон.

— За что ты ударил его бейсбольной битой?

Здесь, на железной дороге, работают самые ловкие, самые ответственные люди. Единственно, кто на них похож,- это воздушные гимнасты в цирке. Там тоже полет трапеции рассчитан до долей секунды. И рассчитан не машиной, а человеческим опытом и талантом. Чуть раньше или совсем чуть-чуть позже ловитор промахнется, и гимнаст полетит в бездну на глазах ахнувшей толпы.

— Это мое дело, — сказал Бегли.

Ритм, создаваемый многими людьми, идеально чувствующими друг друга,- вот что такое железная дорога. Две полосы железа, обозначающие бесконечность, один божественно прекрасный, совершенно живой механизм – паровоз, и множество слаженно, нарядно, балетно трудящихся людей! Пассажиры нужны только как публика, восхищенно-благодарно аплодирующая этому ансамблю солистов.

— И мое тоже, — парировал Хоуз.

И шло лето. С патефоном в соседнем дворе, с фокстротами, доносящимися из-за забора. Синее платье в белый горошек, обтягивающее внезапно округлившиеся за последний год формы хозяйской дочки. Чего это она стала такая озабоченная? Куда это ее несет каждый вечер на каблучках, проваливающихся в глинистую землю? Ни на мое: “Привет! Чего это ты нарядная такая? День рождения, что ли?” – ни на запоздалые крики из окна ее матери – тети Нюры: “Чтоб, как стемнеет, дома быть, а то смотри!” – даже не оборачивается. Едкий дым из самоварных труб, набитых щепочками и сосновыми шишками.

— Он пытался меня убить, — пожаловался Мендес. — Нападение! Преступление против личности первой степени! Статья 240-я. Нападение с намерением убить.

Мелкая речка с густым кустарником на высоком песчаном правом берегу, где местная подрастающая шпана всегда караулит меня, чтобы избить за то, что, “когда в то воскресенье с отцом твоим на откосе купались, собаку на нас натравливал”, а у меня и собаки-то никакой нет, у соседей есть Рекс, так он на цепи сидит.

— Я не пытался убить его, — возразил Бегли. — Если бы я хотел его убить, он сейчас не стоял бы на своих ногах!

И опять – лучше нет, как уйти из-под маминого надзора, миновать обходом опасные кустики, где шпана притаилась, вброд через речку за отмель – на тот берег, потом топким лугом до большой пыльной дороги с колючим гравием и уж по ней мимо длинных сараев и насосной башни до долгожданной надписи на дощечке, прибитой к столбику,- БУТОВО.

— Откуда такие познания в Уголовном кодексе, мистер Мендес? — поинтересовался Хоуз.

Тут не просто платформа – тут станция. Пути разветвляются. Стоит маневровый паровоз серии “Щ”. Сидит машинист – виден в окошко – неподвижно сидит и смотрит как полоумный в одну точку – перед собой и немного ниже. То ли книжку читает, то ли спит с открытыми глазами. Паровоз слегка попыхивает, отдувается, а машинист сидит и не шевелится. А я стою у сарая за пустой заросшей колеей и смотрю снизу вверх, ожидая сам не знаю чего.

— Слышал, как ребята по соседству говорили, — ответил тот. — Да кто не знает о 240-й статье? Разбойное нападение и все такое.

Какой-то высшей милости. Какого-то снисхождения. Я и не надеюсь, скажем, быть позванным и влезть в вожделенную чумазо-зеленую будку. Я смутно надеюсь лишь на то, чтоб быть замеченным, чтоб образовалась хоть какая-то связь… чтоб прекратилась эта неподвижность и что-нибудь сдвинулось с места… машинист поднял бы глаза, повернул голову и подумал (бы): вот стоит у сарая мальчик… Чего он тут стоит? Подошел бы да помог мне подержать какой-нибудь рычаг, а я в это время поверну колесо реверса, потому что помощник на фронте, а одному справляться трудно. И он крикнул бы: “Эй, пацан!” Дальше я не пускаю свое воображение, ибо все, что дальше, просто немыслимо.

— В статье 240-й, Бегли, говорится о наказании за нападение первой степени, — пояснил Хоуз. — Можешь схлопотать десять лет. Но еще существует статья 242-я — нападение второй степени. Не менее пяти лет плюс штраф, но, может быть, удастся отделаться одним штрафом. Что выбираешь?

— Я не хотел его убивать.

— Он торгует наркотиками?

— Спросите его самого.

— Я тебя спрашиваю.