— Я сам был с ними, — почти что гордо ответствовал Вальедо.

— Так ты плавал с Табарешем? — задал Хорса вопрос, ответ на кой был и без того ясен.

— Да.

— Месьор Вальедо, не поведаете ли вы нам, кто же это такой, и знаком ли он с королем Конаном? — пустил в ход свою вежливость и хорошие манеры Тэн И.

— Поведаю, но времени у нас так же мало, как ума у акулы. Когда наступит полночь, вы должны будете немедля покинуть «Полночную звезду». Таков приказ Гонзало, — предупредил боцман. — Так вот. Табареш родом из Зингары, из маленькой рыбацкой деревушки неподалеку от границы с Аргосом. Гиблое местечко, но он сумел оттуда выбраться. Сначала плавал юнгой, потом наемным матросом, потом подался на Барахас. Там он во время бунта на одном из кораблей взял командование. Потом ему повезло — он ограбил какого-то толстопузого шемита и набрал себе лучших людей, что могли тогда дать Барахас. Надо заметить, отъявленное отродье, — уточнил боцман.

— А потом он поймал где-то на юге стигийца. Вот с тех пор ему стало везти уже несказанно. Я плавал с ним три года и знаю о чем говорю.

— Но ведь и его побеждали? Ведь так? — прервал боцмана гандер.

— Да, однажды это случилось, — важно кивнув, согласился Вальедо, — На севере Зингары, у границы с пущей, Табареш настиг корабль Гонзало, когда тот возвращался тяжело груженный после налета на купцов, ведших меновой торг с пиктами. У Табареша было четыре корабля, а у Гонзало — один-единственный. Весь экипаж или перебили или вытащили на берег и стали измываться. Ну, недосуг мне тут рассказывать, как это умеют на Барахас, — от Конана потом услышите. Выручило Гонзало то, что у него как раз на том месте было назначено свидание с Фрашку-старшим. И его счастье, что из выживших никто не успел проболтаться о том Табарешу. Фрашку издали увидел дым горящего корабля и смекнул, что дело плохо, а потому подошел под прикрытием побережья, чтобы его не заметили, и напал сразу с суши и с моря. Удрал только Табареш на одном корабле. Чутье у него и тут сработало под самый конец: взбрело в голову что-то искать на этом самом харасе! Он и ускользнул, и людей своих всех бросил, да. А Фрашку утонул через год, только младший его спасся с шестью матросами. А что про вашего короля, — вспомнил Вальедо о втором вопросе, — так это дело известное: набил Конан морду Табарешу как-то в Тортуге, на том знакомство и кончилось. Делить им было по сути-то нечего. А северян Табареш вообще не любил, вот и стал дерзить. Ну и все.

— Так, значит, Табареш колдун? — еще раз уточнил Хорса.

— Колдун, только в чем его сила, этого я не знаю. В Стигии спросите.

— А какие у него дела с Асгалуном? — Вопросы задавать гандер умел ловко.

— Золотые. Какие же еще? А на кой ему сдался ваш морской союз? — усмехаясь, отвечал боцман.

— А как нам устроить, чтобы, по твоим же словам, почтенный, ни нам, ни вам не столкнуться с Табарешем нос к носу? — задал Хорса последний вопрос, надеясь поставить сим победную точку.

— А кто тебе сказал, что я знаю, как это сделать? — тихо расхохотался Вальедо. Смех разобрал его так, что на глазах выступили слезы. — Думайте сами. Я просто сболтнул так, потому что это на руку и вам, и нам.

Нельзя сказать, что Хорса был обескуражен, но радости это ему не прибавило.

— Я сделаю это для кенига. И для себя, — еле слышно процедил он.

На океан меж тем опустилась ночь. Огней на нефе не зажигали, даже в каютах задраили порты, чтобы слабый огонек свечки или багровый отсвет жаровни не навел Табареша на след. Саэта и два хараса растаяли во мгле, но с утра их ожидали снова. Капитан Гонзало не спал, и было видно, как он расхаживает из стороны в сторону по корме. В хрустальной тишине, нарушаемой лишь полушепотом волн, резко прозвучал медный голос гонга.

— Болван! — тихо выругался Вальедо. — Ушибленный о скалу кальмар!.. Очень жаль, месьоры, но вам пора, — обратился он к Хорсе и Тэн И. — Трап подан.

— Прощай, Вальедо. Спасибо и на том, — отвечал Хорса, перелезая через фальшборт.

— До свидания, месьор Вальедо, — эхом поддержал его кхитаец.

— Да будет к вам благосклонен океан, — вздохнул старик. — Когда-то я попал в такую же переделку, и мне удалось выплыть.

Он уже было собрался подобрать трап, но увидел еще одного человека. Это был никто иной, как жрец-митраист, все это время неслышно просидевший рядом.

— Куда это ты, любезный? — похлопал Вальедо старца по плечу.

— Я ухожу с ними, — спокойно отозвался тот. — Все необходимое у меня с собой.

Вальедо, подумав мгновение, только плечами пожал: насчет жреца Гонзало не говорил ничего.

«В конце концов, они отвечают только перед своим Митрой, — рассудил мореход. — Пусть идет, если ему охота».

— Попутного тебе ветра, почтенный, — проводил он жреца, по сути, своего ровесника, помогая тому перебраться через фальшборт и твердо стать на трап.

— Да пребудет с тобой благословение Митры, почтенный, — отвечал жрец и с тем скрылся внизу.

Оттуда послышались изумленные, но приглушенные голоса и едва различимое ответное воркование старца. Ял отвалил от борта «Полночной звезды» столь неслышно, что даже стоявший прямо над ним Вальедо не мог точно определить момент отплытия.

— Они ушли, Гонзало. И с ними жрец, — доложил Вальедо капитану.

— Ладно. — Выражение задумчивости не покинуло лица бывшего пирата. — По словам туранца, скоро должен очнуться Седек. Свяжите его хорошенько, чтобы не убежал раньше времени. И сразу дайте знать мне. Я с ним побеседую без свидетелей.

— Слушаюсь, — отвечал привычно боцман, провожая взглядом стремительно падающую звезду.

Глава XII

Остров вынырнул из тумана перед вечером, сразу большой и высокий, словно таился до последнего в глубине и теперь мигом поднялся оттуда. Он появился тяжелой громадой гранитного своего скелета, прикрытого невнятно-серым плащом, из складок коего, как будто и впрямь сквозь ветхую изношенную холстину, пробивался свет каких-то огней — недобрый и желтоватый, точно глаз хищника, с синим кругом-гало вокруг.

— Ойсин, что это за земля? Конан уже собрался было укладываться спать близ кормы, завернувшись в шкуры, но видение загадочного берега, о коем спутники его не предупредили, своим призрачным дыханием мигом прогнало призраков сна.

Король вновь был бодр и вновь готов действовать.

— Земля? — с некоторым сомнением промолвил Ойсин.

— А что, разве это наваждение? — Конан на всякий случай протер глаза — остров остался на месте. Такой, как и был мгновение назад.

— Не помогло? — услышал он за спиной смешок Ллейра, сидевшего на руле, — Напрасный труд. Остров не исчезнет. Это не морок. Это Най-Брэнил, Блуждающий Остров.

— Какая мне разница, блуждающий он или бродячий. Потрогать-то его можно? — рассердился король.

— Самому не довелось, но, люди говорят, можно, — опять как-то неуверенно изрек Ойсин.

— Люди или саги? — уточнил Конан, уже уяснивший, что и для Ллейра, и в особенности для Ойсина разница между тем, что рассказали очевидцы, и тем, что рекут книги и предания, невелика.

— Ну, назвать их людьми, пожалуй, не будет неправильно, — согласился сам с собой Ллейр. — Некогда мой тезка достиг этого берега и высадился на него, о чем и повествует описание его плавания.

— И что он там нашел? — Конан мимо ушей пропустил упоминание о том, кем был или кем можно считать тезку доблестного Ллейра.

— Нашел замок, полный всяких красивых вещей и доброй пищи… — начал Ллейр.

— Это неплохо, — прервал его король. — А что за пища?

— Много жареной баранины и свинины, а также искусно сваренное пиво, — вкусно живописал Ллейр. — И еще сторожа всего этого.

— Как всегда, — вздохнул киммериец. — Как только встретишь что-нибудь приятное, непременно объявится сторож. Наверное, это был уродливый великан с дубиной или старый колдунишка, выживший из ума?

— Отнюдь нет, — улыбнулся Ллейр. — Это был кот.

— Кто? Кот? — не понял король. — Гигантский кот?

— Почему гигантский? — Ллейр в свою очередь не уразумел, чему так дивится Конан. — Обыкновенный рыжий кот, весьма даже средних размеров. Он был в самой главной зале того замка и играл, перепрыгивая со столба на столб. А всего столбов было четыре.

— Должно быть, кот сторожил пищу от мышей? — сообразил король. — А кто был хозяином замка?

— Об этом рассказчик умалчивает, — не оправдал надежд киммерийца на сколь-нибудь человеческое повествование Ллейр. — Так вот. Путники утолили голод и жажду и собрались плыть дальше, но один из них — молочный брат моего тезки — решил прихватить с собой одно из дивной красоты ожерелий, что были развешаны по стенам.

— Я бы тоже прихватил, — пожал плечами K°нан.

— И зря! — торжествующе возгласил Ллейр. — Л ведь мой тезка предупреждал, что делать сего не следует! Не прошел похититель и половины пути до выхода из залы, как кот прыгнул на него, превратился в рыжую молнию и испепелил на месте, после чего принял прежний кошачий облик и воротился на место. Тезка же мой повесил ожерелье туда, где ему и полагалось быть, успокоил кота ласковыми словами, и с тем продолжили они путь и вскоре достигли…

— Понятно, — перебил собеседника Конан. Ему вовсе не хотелось слушать, чего там еще достигли славные мореходы древности, поелику в устах умелого сказителя, какового Ллейр, безусловно, собой представлял, сага могла продолжиться до утра. — А в саге не сказано часом, как подойти к острову и где причалить?

— Нет, конечно, — как само собой разумеющееся заявил Ллейр. — Сага пишется вовсе не для того чтобы…

— Вечно у вас так, — посетовал Конан, опять прерывая повествование. — Что ни сага, то говорит не о том, что нужно, а если начнешь расспрашивать, то получается и того хуже, потому что, оказывается, и сочинялась она не для того, и не о том, и неизвестно когда, и вовсе не тем, кому ее приписывают…

— Не стоит так огорчаться, — подал наконец голос притихший было Ойсин. — Я знаю фарватер.

— Не хочешь ли ты сказать, Ойсин, что Блуждающий Остров таскает за собой рифы, скалы и мели? — удивился Ллейр.

— Разумеется, как и всякий приличный остров, — невозмутимо отвечал Ойсин.

— Так ты что, был здесь? — снова озадачился Ллейр. — Почему же ранее я об этом ничего не слышал?

— Нет, я здесь не был ни разу, — спокойно продолжал Ойсин, перебираясь к рулю и мягко ототстраняя товарища.

— Ну и откуда же ты помнишь фарватер? — усмехнулся киммериец. — Или о нем написано в другой саге?

— Нет, не написано, — хладнокровно проговорил жрец-воитель. — Через четверть лиги, если я не ошибаюсь, появится гряда рифов, и нам следует взять немного к северу, на северо-северо-запад, дабы войти в проход.

— Посмотрим, — сдержанно проворчал Конан. Спорить с Ойсином было бесполезно — он принадлежал к той же породе книжников, что и Евсевий. — И я надеюсь, что ты не ошибаешься.

Ветер гнал легкую карру, надувая парус точно грудь силача, и вскоре расстояние, названное Ойсином, было преодолено. Над водой справа по борту торчал, будто голова крокодила, черно-зеленый от водорослей камень. Более никаких свидетельств наличия рифа на поверхности не было, но опытный глаз моряка не мог обмануться: и Конан, и Ллейр заметили по цвету и характеру волн, что справа и слева по борту широкой — в пять локтей — стеной скрываются на небольшой глубине, такой, что даже карра вполне могла зацепиться дном, острые и твердые клыки рифов. А ширина прохода не превышала десяти локтей.

— Вот это да! — только и нашелся сказать Конан. — Так откуда же ты знаешь фарватер, Ойсин?

— Иногда следует читать не только книги, но и те знаки, что они оставляют, — не без гордости произнес Ойсин загадочную фразу. Особенно непонятной она оказалась для Конана.

— Я читаю плохо, — не стесняясь, но и не хвалясь, отвечал Конан. — А писать умею только свое имя да еще «немного небесполезных слов», как говорит Хорса. Мне как-то все не до книг, тем паче не до их следов. Ты скажи яснее: это магические знаки?

— Нет, вовсе нет, — покачал головой Ойсин. — Просто жители наших островов, как ты, наверное, заметил, — подмигнул он Конану, — все немного сумасшедшие. Когда находишься среди людей и, гм… всяких прочих, кто работает с книгами, пишет книги, читает книги, хранит книги, живет книгами, среди книг и ради книг, приходится иной раз видеть, как книга перерастает самое себя, и дабы постичь то, что должно было бы отыскаться в книге, следует искать искомый текст в проявлениях деятельности этих людей и, гм…

— Всяких прочих, — подхватил Конан. — Все равно ничего не понятно. Можно попроще?

— Попытаюсь, — кивнул Ойсин. Он и сам старался придать неясным своим соображениям более определенную форму. — Дело в том, что некто посчитал путь на Най-Брэнил запретным для простых смертных, сиречь для не сведущих в книжном знании. И сведения о том, как проникнуть на остров, не попали в рукописи. Но ведь как-то надо было их сохранять, чтобы тайна не была утрачена вовсе, — Ойсин, видимо, не решил для себя до конца рассматриваемый вопрос, посему последняя реплика прозвучала и как утверждение, и как сомнение одновременно.

— Стигийцы в таких случаях поступили бы просто: доверили бы секрет демону, да и дело с концом, — пояснил король. — Хотя они тоже книгочеи, вроде бы.

— Да, это было бы, конечно, проще простого, — пробормотал Ойсин, наклоняясь якобы затем, чтобы поправить обувь, а на деле пряча улыбку. — Но на Островах считают большим грехом общаться с демонами…

— И у нас тоже, — энергично поддержал Ойсина киммериец.

— А потому, — продолжил Ойсин, — иной раз полезно посмотреть на жизнь таких людей и на все, что они делают и творят, как на рукопись, поелику и основу деяний своих они черпают из рукописей.

— То есть… — Конан не мог обойтись без наводящих вопросов, иначе Ойсин завел бы разговор в такие дебри учености, что, пожалуй, и Евсевий сгинул бы в них вместе со всеми Палатами Мудрости. — То есть, если такой островитянин построил башню для наблюдений за светилами или, наоборот, проломил череп своему соседу, то все это неспроста, а потому, что он прочитал какую-нибудь ученую рукопись. А остальные вспоминают, где и когда они про это прочли, будто не расследуют преступление, а силятся разобрать тайнопись и получают от сего несказанное удовольствие, ровно как от приглянувшейся книги. А едва вспомнят, тут же рассказывают тем, кто не прочел, чтобы те не мучились слишком. А потом собираются где-нибудь вроде тех же Палат Мудрости и соображают, хороша была та рукопись или дурна, и не стоит ли написать еще одну, вдобавок к первой. Так?

— Наподобие, — закашлялся Ойсин. Приведенный киммерийцем пример был весьма наглядной иллюстрацией к построенной жрецом философии, и Ойсину немедленно захотелось показать, что прочтение произведений ученых мужей прошлого и современности не всегда ведет к столь недвусмысленным поступкам.

— Например, вот как я дознался, что проход в гряде рифов точно здесь, — приступил к объяснению Ойсин…

— Посмотрим-посмотрим! — подначил приятеля Ллейр.

— Знаешь ли ты храм с библиотекой на острове Семи Городов? — спросил его жрец.

— Кто же не знает о нем! — воскликнул Ллейр. — Вот уж превеликое вместилище книг! Только проникнуть туда затруднительно, а уж найти что-либо в его списках, кои составлял или величайший из мудрецов давних времен, или сумасшедший, — занятие и вовсе пустое и безнадежное! А книжники? Про них говорят, что это отнюдь не те, кто призван нести слово истины, но будто псы цепные, хранящие брошенную кость! Легче уговорить стражей Стеклянной Башни отворить врата, чем тех гордецов упросить отыскать нужное сочинение! А сам механизм этой махины? Я слышал, что там можно заплутать, как в лабиринте, и некоторые так и пропали там…

— Все верно, — прервал излияние справедливого негодования друга Ойсин. — Хотя это лишь толики истины, при этом истины, переданной многократно из уст в уста, а засим ставшей уже не вовсе истиной. Когда-нибудь, коли нынешний наш поход не окончится плачевно, мы отправимся туда вместе. А два года назад я побывал там один.

— Побывал?! — изумился Ллейр. — Тебя допустили в хранилище?

— И да, и нет. Это иная история, не имеющая схождений с тем, о чем я ныне толкую, — уклонился от ответа Ойсин. — Так вот, в здании той библиотеки — а это даже и не здание, поелику книгохранилище занимает тело целой горы и постройки на оной горе — комнаты и целые анфилады комнат не покоятся на месте, но приведены тем самым механизмом, о котором уже сложились легенды, в таинственное движение, никогда не прекращающееся. Не знаю, известны ли законы перемещения книжникам, но мне удалось разгадать пусть не все, но некоторую часть их. Но всяком случае то, что касается острова Най-Брэнил.

— И что же? — Ллейр и не пытался скрыть терзавшее его любопытство.

Тем временем Ойсин, за разговором не забывая о руле, удерживал карру под углом к ходу волн и вел суденышко вдоль границы, за которой характер колебаний водной хляби странно менялся: накатистые валы переходили в мелкую частую рябь, а цвет воды из серо-стального становился серо-черным.

— Водоворот. — Ойсин показал как раз туда, где море переменяло цвет. — Анфилада, где собраны сочинения о Най-Брэнил, блуждает по библиотеке, равно как сам остров скитается по Океану. Но, как бы то ни было, в искомую анфиладу — а значит, и на остров — ведет единственный путь. Все галереи, все отделения библиотеки украшены надписями, и если собрать первые буквы их, то выйдет как раз название той страны, книги о коей в тех галереях собраны…

— Погоди немного, — остановил ход повествования Ллейр. — А если бы кто захотел найти книги, допустим, о врачевании, а не о Зеленом острове, куда ему идти?

Вопрос показался резонным и Конану. Киммериец покуда мало прислушивался к речам Ойсина, но запоминал, как обычно, все.

«А все-таки о книгах стоит знать побольше, — подумал король. — Евсевий говорит, что за мое попечительство над библиотеками Тарантии меня будут помнить в веках. Может быть, но хорош же я окажусь, если сам не буду знать ничего о том, чему я способствую! Как видно, в этих пергаментах таится сила тысячи колдунов!»

— В этом еще одна хитрость устроителей, — кивнул, точно сам с собой соглашаясь, Ойсин. — Они размещали книги согласно реалиям и символике своего века. Так, ежели тогдашний Ахерон славен был своими звездочетами, то и труды прочих звездочетов ставились в те же комнаты, что посвящены Ахерону. А поскольку символом Заката был прежде папоротник, то и сведения о нем и сродных ему растениях поместили в закатном притине. Впрочем…

Тут Ойсин резко повернул лодку вправо, возвращая ее на курс северо-северо-запад. Полоса темной воды вскоре осталась за кормой. Остров приближался, и туманные его очертания приобретали весомость и облекались плотью.

— Впрочем, я ушел, кажется в сторону… В сторону от пути моего рассказа, — быстро добавил Ойсин. — В первой зале Най-Брэнил над первой дверью узрел я надпись, исполненную инкрустацией из опала: «Шестнадцатую часть отложи к прошлому и чрез четверть откроется десять».

— Что это еще за околесица? — не понял ничего Ллейр. — И где же ключ к тайне фарватера?

— А ты посмотри! — довольно ухмыльнулся Ойсин. — Это же цитата из одного трактата по магии, весьма известного. Писан он был еще в Атлантиде, потому и система знаков в нем нам доступна. Сама эта фраза взята из описания «истинного пути», ритуала перехода в мир духов, но здесь я ее прочел по-иному. Сходство лишь в том, что и здесь, и гам, в трактате, эта, как ты изволил выразиться, «околесица» есть указание маршрута. «Прошлое» — это Закат. Шестнадцатая часть, коли ее откуда-то отложили, да еще по направлению к Закату, должна быть отложена не иначе, как от полуночи. То есть направиться следует на северо-северо-запад, бесспорно, что направиться следует вдоль первого барьера, вставшего на пути. Далее просто: четверть — это определенный час ночи, но так ее следует понимать в манускрипте мага, где вехами являются меты времени. На море же привычно пользоваться мерами расстояний, ибо у острова можно оказаться в любую часть суток. Посему четверть я понял как четверть лиги — иные промежутки не подходят. Ну а в конце совсем пустяк: важно, что нечто должно открыться, а в стене рифа ничего не может открыться опричь прохода. Едва я увидел его и прикинул ширину — десять локтей, — все сомнения отпали.

— А что означает «десять» на языке того мага? — спросил вдруг Конан.

— Десять миров. Вернее, двери к десяти мирам, — отвечал Ойсин. — А зачем тебе?

— Ты же сам сказал, что следует пытаться прочесть наяву то, что написано в книге, — усмехнулся киммериец. — Вот я и пытаюсь.

— А почему десять? Я знаю о Девятимирье, — возразил жрецу Ллейр.

— Десятый мир — ты сам, и имя ему — твое имя, если только ты знаешь свое истинное имя, — рек Ойсин. — Так учит трактат, — промолвил он, давая понять, что не вполне согласен с древним автором.

Глава XIII

Очевидно, Ллейр хотел было спросить что-то еще — доискаться причины неприятия Ойсином космологии, предлагаемой атлантом, но Конан, занявший место на носу карры, о своих обязанностях не забывал.

— Прямо по курсу парус! — заявил он достаточно громко, чтобы его слышал на корме Ойсин, но не более того. — Кажется, нас почтили встречей, — пробормотал он значительно тише.

Но Ллейр этих слов не пропустил:

— Еще бы, ведь среди нас король, — незлобиво усмехнулся он.

Челн, похожий на рыбачью лодку, влекомый треугольным парусом, приближался галсами, ибо для него ветер был противный. Очевидно, вода там, где бороздило море шедшее навстречу суденышко, была уже свободна от мелей и рифов, предоставляя возможность для маневра. Впрочем, Ойсин был иного мнения о свойствах фарватера, Конану с Ллейром вновь пришлось заняться ветрилом, в то время как Ойсин священнодействовал на руле, следуя остистой нити невидимых постороннему глазу сентенций и смыслов неведомого текста.

Спрашивать далее о том, что еще сумел вычитать в манускриптах давних и пыльных лет Ойсин, Конан не стал: если возникнет необходимость, жители Зеленого острова расскажут и сами. Гораздо более интересовал теперь короля морской патруль с Най-Брэнил. В лодчонке, кажется, находился только один человек, если, конечно, кто-нибудь не улегся на дно, спрятавшись за планширом. Он весьма проворно лавировал против довольно свежего встречного ветра, и челн быстро приближался к незваным, но, как казалось, ожидаемым гостям.

Челном управлял старик с густой и длинной, всклокоченной седой бородой. Хмурый, насупленный, морщинистый, словно кора старого дуба, с глубокой складкой от носа к губам, с обветренным и загорелым лицом, он все же не походил на моряка. Хламида из грубой льняной ткани без всякой вышивки и каймы, будто не боялся лодочник за свою душу, тоже была какая-то серо-седая, точно засыпанная солеными брызгами, кои, взметнувшись раз и опустившись на старика, так и замерли суровой и прочной тканью. Из-под лохматых бровей зорко смотрели блистающие странным огнем глаза, стараясь пронизать пришельцев до самых потаенных и укромных уголков сознания.

Конану приходилось видеть всякие очи и выдерживать всякие взгляды. И никто не мог выиграть этот безмолвный поединок у киммерийца: ни гигантский змей, ни великий черный дракон, ни колдуны и чернокнижники, ни призраки, ни томные красавицы. Не смог и старик, хотя и Конану ни на миг не удалось приподнять маску чужой воли.

Видимо, уяснив, что с королем у него ничего не выйдет, встречный обратился к Ойсину и Ллейру. Разгадать жреца оказалось старцу не по силам, а вот Ллейр быстро опустил взгляд, будто побоялся, что его глаза невольно выдадут некую тайну.

— Ойсин, кто это? — пробормотал Ллейр, несколько растерянно и даже боязливо глядя на своего высокоученого спутника.

— Очень занятный герой, — внимательно и как-то без удовольствия рассматривая встречающего, отвечал жрец. — Есть там — сиречь, на острове Семи Городов — одна книга, как раз в галерее Най-Брэнил. Называется не знаю как, поскольку титул и первые листы утеряны, а суть касается исследования произведений разных современных автоpу сочинителей, писавших о путешествии. Так вот, там говорится, что в пути непременно должно случиться встреча с проводником или перевозчиком. Вот он и явился перед нами.

— При чем тут эта книга? Ты ведь только что говорил об атлантском трактате по магии? — усомнился в верном ходе рассуждений Ойсина Ллейр.

— При том, что она находилась в галереях Най-Брэнил. И еще при том, что трактат по магии — не более чем тот же перевозчик, — сердито отвечал Ойсин, досадуя на внезапную непонятливость друга.

— Перевозчик куда? — опять ничего не понял Ллейр.

— Во мнимый мир, — вздохнул Ойсин. — Приготовься к повороту на север.

— А еще чаще на Серые Равнины или в такую дыру, что и Серые Равнины покажутся страной блаженных, — пробурчал Конан.

— Весьма возможно, — с готовностью согласился с киммерийцем Ойсин.

Внезапно сильнейшее течение подхватило карру и понесло вперед столь стремительно, что Конан рванулся было снимать парус, дабы хоть немного сбавить гибельную в таком чреватом опасностями море скорость, но Ойсин остановил его;

— Не надо. Не стоит. Эта протока ведет напрямик к чистой воде. Посмотри, как выписывает там вензеля этот старец. Мы выполнили уже семь маневров. Надпись в седьмой комнате гласит: «Сделалось безмолвие, как бы на два фарсинта…»

— Что, по-твоему, значит «как бы»? — спросил Конан.

— Мыслю, что время здесь может течь не так, как везде. Мы ведь на Островах, — неуверенно произнес Ойсин. — Во всяком случае, более подходящего толкования я не нахожу. Все остальные требуют слишком многого для своего существования.

— Ну и что? — не согласился король.

Но в это время течение и вправду прекратилось так же неожиданно, как и возникло. Их карра оказалась в десяти локтях от лодки старика и остановилась, будто море оборотилось застывшим стеклом, хотя волны шли по его поверхности, как и допреж, а ветер продолжал надувать парус, пусти недостаточно туго для того, чтобы ткань звенела.

— Стеклянное море! — восхитился Ллейр. — Как в саге!

— Как в саге, — подтвердил Ойсин. — Только это не стеклянное море. Это остров вращается.

И действительно, карра стояла теперь к берегу левым бортом, и, если остров, по словам Ойсина, вращался, увлекая за собой, слой за слоем, окружающие его массы воды, то корабль стоял носом как раз против сего вращения.

Тем временем старик также развернул свое суденышко левым бортом к острову и таким образом оказался в состоянии вести разговор с новоприбывшими, не утруждая себя сохранением удобного для этого расстояния.

— Добро пожаловать, достославные гости! Король ждет вас! Не угодно ли проследовать в замок?

Голос у старика был груб и резок, точно у большой морской птицы, с легкой хрипотцой, и вежливые слова, произнесенные им, прозвучали как-то неестественно, словно говорил старик одно, а в мыслях держал нечто совершенно иное.

— Король? На Най-Брэнил есть король? — тихо спросил Ллейр, обернувшись к Ойсину.

— Отчего бы ему там не быть? — ответил вопросом на вопрос Ойсин.

— Я бы удивился, если б на таком приличном острове не отыскалось короля, — поддержал жреца Конан. — Нам стоит принять приглашение? Я бы принял, коли уж нас заметили.

— Думаю, стоит. Я же говорил, Най-Брэнил не показывается просто так… Благодарим твоего короля, любезный! — прокричал Ойсин в ответ. — Позволь спросить, откуда ему ведомо о нашем прибытии?

— О! Король давно ожидает вас! Весь замок и весь остров надеются, что ваше вмешательство в события будет плодотворно! Состояние принца по-прежнему тревожит всех благонамеренных жителей!

— Какого еще принца? Нас, видно, принимают не за тех, кто мы есть! — догадался Ллейр.

— Скорее всего, — согласился Ойсин. — Вот тебе и два фарсинта безмолвия!

— А я бы не стал его разочаровывать, — предложил Конан. — И пусть принимают не за тех. Это даст нам возможность, как я считаю, бродить по острову как нам вздумается. А если объявятся те, кого они по-настоящему ожидали, мы легко сможем объявить их самозванцами.

— Об этом мы сможем толковать, только повстречавшись с королем, — заметил Ойсин. — Но сейчас я бы хотел использовать этого старика как лоцмана. Поэтому… Мы приступим к делу немедленно, как только попадем на остров! — провозгласил Ойсин. — Но не поспособствуешь ли ты нашему скорейшему прибытию, ибо проход в гавань весьма затруднен?

— С превеликою охотою! — с готовностью прогорланил старик. — Я для того и послан вам навстречу! Сколь замечательно и удивительно, однако, то, что вы прошли с легкостью первые семь ворот, ведущие на остров, точно знали о них заранее!

— Нет-нет, мы вовсе не догадывались о них прежде! — открестился от таковых подозрений Ойсин. — Наше скромное умение делать выводы из наблюдаемого позволило нам преодолеть, хоть и не весьма скоро, эти нежданные препятствия…

— Сколь велика ваша проницательность! — уважительно прокаркал седобородый, хотя на его птичьем говоре эта похвала прозвучала как издевка. — Следуйте за мной! Давно не встречал я кораблей!

Закончив этой зловещей фразой свой клекот, провожатый направил челн к острову, подразумевая, что карра пойдет у него в кильватере.

— Не навел бы на мель, — недоверчиво заметил Конан.

— Я буду следить за ним, поверяя его указании моими книжными изысканиями, — утешил его Ойсин. — Если что-либо покажется мне подозрительным, мы откажемся от услуг этого лоцмана. Меня затрудняет ныне одно место в тексте, кое я не могу удовлетворительно истолковать никаким из четырех известных способов. Засим, я предпочту пока довериться, но не слишком, этому человеку.

Их проводник повел челн не прямо к берегу, а несколько под углом, дабы учесть тот снос, кой возникал от вращательного движения вод. У карры, как у большего судна, скорость была повыше, и Конан с Ллейром сократили площадь паруса, чтобы аккуратно следовать за лидером.

Най-Брэнил заметно приблизился. Теперь были уже видны его крутые скалистые берега, высокие откосы и просто голые отвесные стены. На внушительном основании, довольно низком и сравнительно плоском, вздымались вверх, взбираясь все выше и выше, семь ярусов каменных круч, прорезываемых винтовой дорогой и террасами. На террасах и уступах громоздились башни, грозно смотрели на море крысиные глазки бойниц, за которыми наверняка скрывались чудовищные, заклепанные в железо тела титанических метательных машин. Берег был защищен равелинами и тяжкими глухими стенами с громовыми бастионами. Множество галерей, арок и мостов причудливо переплетались, восходя к вершине острова, будто наряжая его в праздничный шутовской наряд. Замки, окруженные зубчатыми стенами, возносили над пропастями гордые и надменные твердыни своих донжонов, каждый из коих мог поспорить в мощи с башней Тарантийского дворца. Венчалось все это грандиозное совместное творение природы и рук человека высоченной черной башней, являющей собой столп, поддерживаемый тремя сужающимися кверху контрфорсами. На вершине была оборудована круглая площадка, над коей вставала еще одна невысокая семигранная башенка с шатровой крышей. Все это оконечное сооружение вкупе достигало в вышину локтей четырехсот, а то и четырехсот пятидесяти.

— Каков же должен быть отряд в этой крепости! — воскликнул Ллейр.

— Чем больше войско, тем больше беспорядка, — со знанием дела заметил Конан.

— Не поручусь, что здесь проживает столько же… людей, — перед словом «людей» Ойсин зачем-то сделал паузу, — сколько и в былые годы. Черная башня на вершине воздвигнута три тысячи лет назад, а самые древние оборонительные постройки относятся, по некоторым сведениям, еще ко временам завоевания Островов воинами острова Стеклянной Башни. Первые же поселенцы здесь и вовсе легендарны.

— Не удивляюсь ныне, что у них тут случилась какая-то нелепая история, — не замедлил прокомментировать слова жреца киммериец. — Чем древнее род, тем больше сокровищ он накопил. А чем больше сокровищ, тем больше вокруг них всяких распрей, призраков и прочей нечисти. Поэтому я не вижу ничего дурного в том, что тысячелетние династии время от времени пресекаются, иначе бы Народами правили одни только выродки. Впрочем, за примерами далеко ходить не надо…

— Смотря что почитать сокровищем, — оборвал его Ойсин. — Много есть тому свидетельств, как в самую черную эру серебряной звездой приходили к нам короли из самых древних династий. Каждый век мнит себя последним, но, полагаю, если бы теперь вернулся истинный король, это стало бы великим благом.

— Это что за «истинный король»? — поинтересовался Конан. — А я, ты полагаешь, мнимый?

— Кто знает? — уйдя от прямого ответа, вздохнул Ойсин. — Времена меняются. Меняется, должно быть, и облик Королей, хотя мне бы это не нравилось. Есть одно очень длинное предание об истинных Королях. Как-нибудь я тебе его поведаю. Или Ллейр, он тоже знает.

— След династии Королей теряется где-то на материке, — добавил Ллейр. — Так что да сопутствует тебе, Киммериец, удача! — усмехнулся он. — Кстати, Ойсин, — обратился он тут же к жрецу, — наши хронологи небрегут изучением Материка, Коль скоро там правят такие мужи, как король Конан, почему бы им не отправиться в путешествие хотя бы до Тарантии?

— Вряд ли они захотят, — покачал головой Ойсин. — Это тебе не былые дни, когда не было уголка Океане, куда не добралась бы карра с Островов. Однако, поколе живы такие мужи, как Бейдиганд, я еще надеюсь на новый рассвет над Островами.

— Но это будет уже иной рассвет, — грустно возразил Ллейр.

Они машинально повторяли за лоцманом все его маневры, и остров-призрак, обретая материальность, все выше поднимался над ними. Закат, же загоревшийся над океаном, был скрыт громадой Най-Брэнил, и оттого абрис горы причудливо подсвечивался розовым и золотым. По фиолетово-серым склонам, обращенным к мореплавателям, из ущелий, ложбин и складок горы уже разливался темно-лиловый сумрак, неотвратимо, как вода, заполняя каждую выемку. И тем ярче светили из-под этого фиолетового покрывала желтые огни замков, фортов и пристани, то ли даря гостей приветливым домашним светом, то ли выдавая алчбу новой добычи недобрым хищным глазом.

Наконец из оловянных вод, в серебряной кайме прибоя, показались черные спины гигантских базальтовых молов, словно это были живые морские создания, размерами и древностью в тысячи раз превосходящие селиорона. Огромный зверь, Сопровождавший карру до прохода в первом рифовом барьере, будучи не в силах протиснуться сквозь него да и не испытывая особой нужды приближаться к острову, выпустил на прощание фонтан воды и пара и скрылся в глубинах. Ллейр и Ойсин были уверены, что подводное чудо не преминет дождаться, покуда они вернутся в море, на прежний курс.

Погода начинает портиться! Мы вовремя успели, месьоры! Перенести шторм в лабиринте перед Най-Брэнил не удавалось еще никому! — вдруг заявил с лодки старик, когда они входили и проход меж двух волноломов, перекрывающих один другого, как акульи челюсти.

На внутреннем волноломе возвышался маяк, и яркое пламя на верхней площадке билось и трепетало: с океана шел ураган. Ветер, прилетая с северо-востока, перепрыгивал через каменный щит острова и падал сверху на противоположное побережье либо обтекал гору стремительным холодным потоком, и море на рифах и отмелях лабиринта превращалось в настоящую мельницу преисподней, дробя о скалы и шхеры лабиринта все, что имело несчастье оказаться в эти часы в его власти. Тучи быстро обкладывали небо, закат гас, задыхаясь под их плотными слоями, будто костер, который вбросали землей. Остров окутывала ненастная ночь. Маяк нарочно воздвигли на внутреннем волноломе, ибо на внешнем натиск волн был столь силен, что находящиеся на маяке могли быть надолго — к примеру, в дни продолжительных осенних штормов — отрезаны от острова, а всякого, рискнувшего появиться в такую пору на внешнем молу, немедленно смыло бы в пучину, и участь его была бы ужасной.

Глава XIV

Внутренний рейд Най-Брэнил был столь же внушителен, как и иные сооружения этой единой огромной крепости. Весь военный флот Зингары с легкостью уместился бы в этой наполовину искусственной бухте, защищенной с восхода высоким коренным берегом острова, делавшим здесь крутую излучину, а с полудня и заката — великанскими волноломами, дату постройки коих не брался назвать даже Ойсин.

Ныне рейд был пуст, лишь немногочисленные небольшие суда для прибрежного плавания жались к причалам, предчувствуя бурю, которая была довольно сильна даже в гавани. Среди них выделялся как размерами, так и красой корабль с двумя рядами весел, строить каковые на материке перестали уже давно.

— Не это ли королевская байрема? — поинтересовался у старика Ллейр, когда карра и челн поравнялись, подходя к причалу. Конан знал по рассказам моряков, что такие корабли некогда плавали по Закатному Океану, но вот как они назывались, этого он никогда не слышал.

«Красивые были корабли, — подумал киммериец. — А слово надо запомнить. Таких кораблей тут, наверное, немало. На этих Островах столько всяких древностей, сколько нет и в лавке тарантийского старьевщика, где отыщется даже гвоздь, на который некогда Эпимитриус вешал перед сном свой плащ».

На причале стоял сурового вида стражник с фонарем, кой стражник ростом, фигурой, с позволения сказать, прической и выражением лица напоминал Бриана Майлдафа, встретившего на узкой тропке какого-нибудь Монграта, четвероюродный несколько раз прадедушка коего триста сорок шесть лет назад за успешную попытку совратить свою жену прирезал столь же отдаленного и весьма косвенного предка Бриана. Правда, на стражнике были обычные туника под кольчугой, шерстяной плащ и штаны, а не горский наряд.

— Ты никуда не годишься, Калаган, — заявил старику стражник. — Едва не утопил важных месьоров оттого, что полз по протокам как улитка. Королю я ничего не скажу, но ты выставишь мне за это две кружки вина.

— Выставлю, выставлю, — насмешливо прокаркал в ответ лоцман. — Надеюсь, что после них ты напьешься, свалишься наконец с причала, и ржавые железяки, которые на тебя навешаны, утащат тебя на корм рыбам.

— Прекрасный край! — обрадовался Конан, хотя слова\' эти были сказаны обычным для киммерийца тоном пророчества о близком конце света. — Здесь тоже пьют вино!

Против такого вывода, извлеченного из разговора двух старых пьяниц, ни Ллейр, ни Ойсин ничего возразить не смогли.

Откуда-то из портовых строений вышли еще стражники, вооруженные мечами и луками. Они перебросили с берега сходни для гостей и помогли, по указанию Ойсина, вытащить карру на берег — в таком положении легкое судно находилось вне досягаемости яростных волн.

— Похоже, наши предположения о запустении здешней крепости не оправдываются, — шепнул Ллейр, когда наклонялся вместе с Ойсином за каррой, втягивая ее на берег.

— Это остров-призрак, — так же тихо отозвался Ойсин. — Не верь ничему, что видишь здесь, иначе мы не уйдем отсюда. Во всяком случае, уйдем не вместе.

— Почему? — не понял Ллейр, стараясь ничем не выдать охватившей его при этих словах товарища тревоги.

— Это просто. Потом объясню, без свидетелей, — буркнул жрец. — Нам стоит держаться поближе к киммерийцу. Он мыслит не так, как мы, и вовсе не хуже нас. У него другие знаки. Остров, надеюсь, не сможет сбить его с толку. Но и сами не будем беспечны.

Ойсин изъяснялся чем дальше, тем более смутно, и Ллейру ничего не оставалось, как подождать, пока им позволят остаться без надзора. Но такового не предвиделось. Откуда-то сверху по крутой лестнице уже спешил дородный, но крепкий мужчина средних лет в богатой парчовой одежде и подбитом собольим мехом плаще. На груди у него подпрыгивал в такт шагам массивный золотой орден, изукрашенный самоцветами. Бархатный красный с серебром берет красиво возлежал на черных кудрях. Вслед за вельможей ритмично топал по лестнице караул из четырех солдат.

— Приветствую вас, любезные! Сколь вы вовремя! — загудел царедворец. — Признаться, мы ждали вас не ранее чем завтра. Благодарение богам, вы успели раньше бури. Калаган, надеюсь, достойно проводил вас?

— Благодарим от души вашего короля, вас и вашего лоцмана, а также этих добрых людей, — вежливо, но с достоинством поклонился мужчине Ойсин. — Нигде в иных краях не видел я столь доброго участия к смиренным странникам.

— О, вы добры безмерно, — ответствовал нобиль. — Признаться, остров наш уже не тот, что был когда-то. Все бренно на земле, и меркнут блеск и слава, но давних правил, предками нам данных, король наш никогда не преступал.

Лицо у месьора было крупное, породистое: лоб широкий и высокий, виски слегка выпуклые, брови прямые, тонкие и пушистые, глаза голубые, чистые, излучающие мягкий свет, нос большой, прямой и немного крючковатый, щеки приятно округлые, губы подвижные, но не расслабленные, очерк подбородка величавый. Одет был вельможа в длинную, до колен, синюю тунику, подпоясаннную широким ремнем с серебряными украшениями, и черный плащ с рукавами, кои до локтя были разрезаны и свисали вниз. Плащ был оторочен золотом. На ногах у мужчины были чулки, перевязанные ремнем, удерживавшим на стопе кожаную обувь, более всего напоминавшую сандалии, ибо носок оставался при этом открытым.

— Отселе прошу вас следовать за мной, — пригласил их мужчина, — и ни о чем более не беспокоиться, что касается вашего проживания и иных удобств. Оружие ваше да пребудет при вас, ибо король не усомнился в вашей, месьоры, честности. Соблюдайте лишь закон.

— Тот, кто обнажит оружие в доме короля, и паче того в его присутствии или в присутствии членов его фамилии или в присутствии его советников и старшин… — начал Ойсин.

— Да-да, именно это, — с довольной улыбкой кивнул месьор. — Надеюсь, без позволения на то короля подобного не случится.

«Как бы не так, — ухмыльнулся про себя Конан. — Коли на то нужно соизволение короля, то я соизволю без заминки».

— Как нам следует звать тебя, почтеннейший? — обратился к вельможе Ллейр.

— Королевский уитан Мейлах, — с достоинством ответствовал придворный, склоняя голову в представительском поклоне. — А теперь пойдемте. Их величества ожидают вас.

— Ступайте, месьоры, — нежданно заслышался опять голос лоцмана — все уж думали, что он удалился хлебать эль. — Погода портится. Как бы ливень не застиг вас по пути к королевским покоям. Да и холодно. Посмотрите, как ежатся ваши ни на этих стылых стенах! Поспешите, у нас добрый эль! До скорой встречи, месьоры! Да сопутствует вам удача!

Старик, по обыкновению резко выкрикнув это напутствие, последний раз насмешливо сверкнул глазами в свете факелов и, запахнувшись в плащ, быстро и широко зашагал по причалу прочь и скрылся в одной из многочисленных арок выходивших на море портовых строений.

— Вот уж пожелал удачи, нечего сказать! — не сильно обрадовался таким речам Конан.

— Не обращайте на Калагана внимания, месьор, — поспешил успокоить киммерийца Мейлах. — н уже стар, хоть и остается лучшим лоцманом Най-Брэнил, и порой позволяет себе сболтнуть лишнее. Но мы его не корим, поелику он безвреден, пусть вид имеет несколько зловещий.

— Не стоит извинений, месьор, — неожиданно для себя Конан заговорил ритмизованной прозой. — Такое с каждым может приключиться, как старость палкой стукнет о порог. Но он и прав: не след здесь прохлаждаться. Король нас ждет, так поспешим к нему!

Ллейр и Ойсин с удивлением воззрились на киммерийца: Конан, как и всякий варвар, сиречь тот, кто воспитывался в традиции древнейшего кланового уклада, умел говорить медленно и велеречиво. К тому следовало добавить влияние дворцовых этикетов разных стран материка, многие из коих отнюдь не отличались простотой. Но чтобы киммериец изъяснялся с такой непринужденностью — этого они и во сне предположить не могли! Не хватало только, чтобы аквилонский монарх вооружился арфой и принялся импровизировать в изящном стихосложении! Впрочем, до этого дело не дошло. Но — и это Ллейр и Ойсин также заметили — в самом воздухе острова было будто растворено нечто, что побуждало язык сплетать именно такие словесные кружева. Сам Конан, однако, ничего необычного, казалось, не почувствовал.

— А не расспросить ли нам по дороге этого Мейлаха, зачем нас здесь ожидают? — едва слышно обратился он к спутникам, когда они уже начали подниматься вослед за месьором по длинной винтовой лестнице, то уходящей вглубь склона, то вновь выходящей к широким стрельчатым окнам, смотревшим на предночной бурный океан. — Вернее, расспрашивайте лучше вы, у вас это легче получится, а я запомню дорогу к причалам и вообще присмотрюсь.

— Так и сделаем, — согласился Ойсин. — Ллейр, я поведу беседу, а ты следи, чтобы я по недосмотру не выдал нашего неведения. Думаю, исподволь мы кое-что из него вытянем. Похоже, он не прочь поговорить и блеснуть своей осведомленностью в делах королевства… Любезный Мейлах! — окликнул он величественно выступавшего впереди месьора, держащегося прямо, будто мраморный памятник самому себе.

Тот с готовностью обернулся.

— Любезный Мейлах. — Ойсин сделал два размашистых шага и поравнялся с царедворцем. Жрец был на полголовы ниже, но выглядел Ойсин столь впечатляюще значительно, что разница в росте становилась незаметной. — Ужели состояние принца столь скверно, что врачи отступились и возникла нужда прибегнуть к нашим услугам? Ведь для вас, как мужа осведомленного, должно быть, не тайна, что наши методы не слишком мягки…

— О да, о да, — с пониманием закивал головой Мейлах, — но такова планида у принца нашего. Он, бедный, немало испытаний претерпел еще и в детстве. Но возрос, однако, он быстро и надежды подавал великие, и дел его начало было славным. И тут, когда уж было уверовали все в грядущий свет, опять туман сгустился; и в нем тот луч ума и воли, что принц собой являл, ужасно преломился, как в зеркале кривом. О, лекари пытались вмешаться в ход недуга, но бессильны остались все их травы и кудеси. Тогда-то один советник мудрый короля худое заподозрил. Хоть и слеп он по старости, но видит зорче прочих, коль речь идет о тайных кознях зла. Вот он и заподозрил, что демоны и прочие исчадья коварной тьмы терзают принцу душу, и доказательства тому явил советник. И он же немедля дал монарху знать о том, где отыскать того, кто ныне в силе такой напасти противостоять. Гонцов послали тотчас, безотложно. О!..

— Благодарю, — прервал очередное восклицание Мейлаха Ойсин. — Чем же уязвило душу и разум принца темное жало? Искушение ли это, вожделение, гордыня или нечто иное? — добавил он, как бы рассуждая сам с собой и приглашая собеседника высказать свою точку зрения.

— О, да! — отозвался Мейлах. — Поначалу доктора, да и все окружение, предполагали безумие, помрачение рассудка из-за навязчивой идеи. Но старик Дубтах — впрочем, не столь уж он и стар, просто труды состарили его облик до времени, но духом он тверд и зрел — распознал истинную причину случившегося. Принца обуял особый вид сладострастия — сладострастие познания, а отсюда недалече и до гордыни, и до удовлетворения через власть, данную познанием, иных видов похоти, поощряемой неуемной гордыней. Сам Дубтах, как он говорит, прежде вышел бы на поединок с тьмой и в одиночку, коль скоро этого требуют интересы королевства. Но теперь силы его уж не те, пусть прежде он и был не последним в сей науке и даже, поговаривают, состоял в Ордене. Он опасается ухудшить дело своим неосторожным выступлением, посему и было послано за вами. Надо сказать, вы поспели как нельзя вовремя еще и потому, что принц не далее как вчера вечером изволил начертать мелом на полу одного из залов некие знаки и объявил их отрывком из той рукописи…

— Какой рукописи? — с неподдельным любопытством вопросил Ойсин, и тут же получил чувствительный тычок череном меча от Ллейра. — Из той самой рукописи? — немедленно поправился жрец.

— О, да! — не желал изменять привычке Мейлах. — Из того самого трактата, кой приписывают еще тем временам, когда Материк простирался далеко на полночь и закат, и Острова были плотью его. Конечно, трудно вообразить, что ветхий пергамент прожил несколько тысячелетий, посему большинство ученых мужей относят его к эпохе могущества Атлантиды…

— Но откуда столь великая редкость у принца? — Ойсин, кажется, нашел ниточку, за которую можно было начинать распутывать хитрый узел, вязанный призрачным островом. — Неужто на Най-Брэнил сохранилась неизвестная копия?

— Этого никто не знает, — развел руками царедворец, когда они уже преодолели долгий подъем и следовали теперь по длинной просторной галерее, узкими и длинными бойницами глядевшей с крутого каменного откоса. Внизу, в десяти локтях, к стене лепился карниз, по коему взад-вперед расхаживали часовые с факелами, — Как известно, на Островах остались лишь два больших книгохранилища, и только на острове Семи Городов хранилище поддерживается в должном порядке…

— Ну, это вопрос спорный, — усмехнулся Ойсин.

— О, да, — с пониманием произнес Мейлах и посмотрел на Ойсина так, будто хотел сказать: «Ну да, уж мы-то с вами знаем про все эти порядки!»

— Так вот, — продолжил он, — второе находится…

— Здесь, — подхватил Ойсин. — И с некоторых пор ходить туда стало, хм… — Ойсин выдержал паузу, — небезопасно, отчего мало кто теперь знает, какие богатства оно скрывает. Посему сии кладези мудрости пребывают в небрежении, и лишь немногие жители Най-Брэнил самых преклонных лет, да еще и имевшие при этом дело с книгохранилищем, что-то помнят о нем…

Мейлах на сей раз с изумлением воззрился на Ойсина, даже сбился со своего величавого шага.

— Я наслышан о проницательности мужей Ордена, — вымолвил он, и было заметно, что губы вельможа разлепляет с некоторым затруднением, будто какая-то сила стремится немедленно сомкнуть их. — Но ведь сего не говорилось в депеше!

— Вам, должно быть, известно, — скромно рек Ойсин, также учтиво замедляя шаг, — что не всякие сведения о жизни Островов могут быть выставлены на обозрение постороннему, в том числе и в книгах. А знать о них тем не менее необходимо. Видеть то, что писано невидимыми для многих буквами — это моя обязанность, досточтимый Мейлах. Что до депеши, то спешу вас успокоить: ее больше нет, и никому, будь этот кто-то в тысячи раз проницательнее меня, уже не откроется эта подробность.

— Благодарю вас, — отвесил Мейлах поклон, на что Ойсин ответил ему также поклоном.

Они вошли в дверь, возле которой стоял караул, и снова стали взбираться по винтовой лестнице, на этот раз целиком находившейся в теле горы и освещенной факелами. Лестница была столь узка, что пройти по ней мог только один человек. Ллейр дернул Ойсина за рукав, давая ему понять, чтобы тот немного отстал от шествующего первым Мейлаха.

— Вопросы у меня множатся, как пчелы в улье, и происходит сие тем быстрее, чем дольше длится этот разговор, — зашептал он. — Что все это значит? Какая депеша? Какой Орден? Какие силы?

— Позже, — не слишком вежественно оборвал его Ойсин. — Я и сам пока многого не понимаю. Наше счастье, что этот малый не так умен, как желает казаться…

Подъем закончился в новой галерее, освещенной куда лучше нижней. Мало того, здесь было приятно тепло от расставленных жаровен. Галерея выходила в портик, потолок коего поддерживали мощные колонны из темно-красного гранита, украшенные резьбой. Из портика доносились смех и звуки беседы, а также тихие переборы струн: кто-то играл на китаре.

— Сейчас вы будете представлены их величествам, — тихо и торжественно проговорил Мейлах, остановившись у выхода в портик. — Позвольте узнать ваши имена, дабы соблюсти все приличия.

Ойсин, — ничтоже сумняшеся, высказался жрец. Ллейр и Коннахт, едва переглянувшись, назвали свои имена.

Тень удивления и, как показалось Конану, некоторого сомнения пробежала по лицу Мейлаха, но тут же сменилась выражением осознания.

— Если вам угодно, — опять поклонился Мейлах, и они, в сопровождении караула и возглавляемые своим предупредительным провожатым, проследовали в глубину портика.

По всей видимости, они оказались на подветренном склоне Най-Брэнил, понеже в портике было тепло, и пронизывающие порывы разыгравшейся бури не тревожили пламя шандалов и факелов, а жаровни не щерились время от времени красно-желтым хищным жаром.

Повсюду были расставлены скамьи из дорогих пород дерева, укрытые пушистыми звериными шкурами. Маленькие переносные столики ломились от изысканнейших яств и напитков. Одетые в тоги могучие рабы и полуобнаженные одалиски разносили новые блюда и кувшины с вином, прислуживали за столом и убирали остатки пищи. Кости зачастую бросали на пол, где большие мохнатые собаки, довольно урча, делили с хозяевами трапезу.

* * *

Королевская чета разместилась в самом центре портика, где колонны расступались, открывая вид на ночной Океан, прекрасный в своем грозном величии. Черная маслянистая поверхность, словно чешуя гигантского зверя, волновалась там, внизу, будто зверь играл чудовищными своими мускулами. С черно-лилового неприветливого неба хлестал, не переставая, дождь. Но громада Най-Брэнил уже которое тысячелетие невозмутимо длила свой замысловатый дрейф, и вся ярость волн с легкостью перемалывалась каменными челюстями рифов, рассыпаясь и дробясь на мириады невесомых соленых брызг.

Королевская чета являла собой образец мудрости, благородства, достоинства и величия. Монарх был высок ростом и сидел на троне прямо; ни малейшего изъяна не сыскал бы самый придирчивый взгляд в его осанке, хотя владетель Най-Брэнил был уже не молод. Если бы не удивительное долголетие жителей Островов, Конан не дал бы королю более пятидесяти. На челе его, высоком и чистом, лежала печать многих забот и многих печалей, что присуще правителю справедливому и совестливому; но несомненно было и то, что это чело человека, привыкшего превозмогать трудности и способного противостоять превратностям судьбы. Брови короля были пушисты и прямы, и было заметно, что им не свойственно сходиться грозно, ибо редки те случаи, когда монарх гневается. Из-под густых длинных ресниц лучились мягким светом большие серо-синие глаза, глубоко запавшие и обрамленные едва заметными серыми кругами, свидетельствующими о бессонных ночах, кои проводил властитель в трудах и раздумьях. Тонкий, с небольшой горбинкой хищный нос, что было свойственно коренным жителям Островов, показывал древность королевского рода. Мягкий очерк подбородка, упрямо сжатые тонкие губы, узкие скулы и немного впалые щеки — таков был портрет короля. К этому нужно было добавить великолепные длинные усы, концы коих свисали вниз, едва не доставая подбородка, и густые вьющиеся волосы, торжественно седые. В своей красной с золотом длинной тунике и роскошной голубой с серебром мантии, в высоком венце, похожем на шлем с крыльями, загнутыми назад, король словно пришел из далеких прошлых времен, когда люди были горды и равны богам.

Супруга короля выглядела моложе: это была стройная, довольно высокая женщина с небольшой тугой грудью, длинными густыми черными волосами и не столько красивым, сколько одухотворенным лицом, что делало ее прекраснее холодных прелестниц хайборийских дворцов. Нос королева имела курносый, подбородок острый и гордо поднятый, рот маленький и нежный, слегка приоткрытый, губы розовые, а скулы высокие. Лоб ее величества украшен был серебряным обручем с подвесками, а волосы убраны в гладкую прическу с прямым пробором. Глаза же у королевы были теплые, карие, с золотистыми искорками в глубине, внимательные и понимающие. Чистая же и белая матовая кожа делала королеву — по крайней мере, по понятиям Островов — истинной красавицей. Облачена королева была в зеленое, цвета майской листвы, платье с тонким золотым пояском, а на плечи, для защиты от ночной прохлады и сырости, был наброшен заколотый алмазной фибулой синий плащ, подбитый горностаями.

Мейлах, а за ним трое путешественников, почтительно приблизились к монаршей чете. Впрочем, Конан, сознавая, что здесь о его титуле никто ничего не знает, а также и то, что объявлять о нем не следует, все же держал себя с достоинством, без тени подобострастия: во-первых, потому что подобострастия не было в самой его природе, а, во-вторых, потому что и Ойсин с Ллейром вели себя весьма свободно — как-никак, а здесь они были представителями некого грозного Ордена, хотя только Ойсин знал, что это за Орден.

Однако от самого этого слова, по особенному произносимого тем же Мейлахом, веяло таинственностью и властностью, так что лица троих пришельцев невольно приобрели выражение суровости и значительности, а круглолицый Ойсин вдруг и вовсе показался воплощением суровости. Между тем, возможно, таков он и был — Конан покуда мало знал его.

— Достославные воины Ордена к его величеству! — возгласил слуга.

Трое — впереди невысокий плотный Ойсин, а за ним плечом к плечу громадного роста широкоплечие Конан и Ллейр — предстали перед владыками Най-Брэнил.

— Это, ваше величество, Ойсин, это — Ллейр, а это — Конан, — по очереди представил их Мейлах, и все трое по очереди поклонились владыке.

— Приветствую вас, месьоры, — обратился к ним король. Голос у него оказался звучный, низкий и приятный. — Меня зовут Бренн, я король Най-Брэнил. А это моя супруга, королева Ниам.

— Приветствую вас, доблестные воины, — сказала королева, и голос ее был подобен прохладному шелесту зеленой листвы под весенним ветром.

Преклонив колено, все трое, один за другим, поцеловали поданную им с изяществом руку королевы.

— Не будем сегодня говорить о том, что печалит сердце мое, — объявил король Бренн. — Ибо сегодня у нас праздник — Праздник Костров.

— Сегодня мы возжигаем священные огни, едим мед и фрукты и всякие сладости! — добавила королева Ниам. — Сегодня в полях — а некогда, очень давно, остров наш окружали поля — начинается сев. Неприхотливый вереск и нежная яблоня — вот растения этого дня. Сегодня заклинают огонь, пируют и играют свадьбы.

Отблеск факела упал на лицо Ниам, и Конан заметил, как вспыхнули счастливым светом давнего воспоминания ее глаза.

— Впрочем, если строгий устав Ордена воспрещает вам… — осторожно продолжила Ниам.

— Нет, не воспрещает, — отвечал Ойсин. — Орден борется с тьмой. Огонь — наш символ, союзник и средство.

— В таком случае мы просим наших достославных гостей сопровождать нас в эту праздничную ночь, — произнесла королева и одарила Ойсина — а может, Конана или Ллейра — в том и состояло ее женское искусство, что сего невозможно было определить с точностью, — одной из самых чарующих своих улыбок.

«Недурна, — подумал Конан, — и умеет пользоваться своим положением: на всю ночь поставила беспокойных гостей на якорь. Не всякий якорь, однако, сдержит бурю», — усмехнулся он про себя.

— С превеликою охотою, — учтиво поклонился королеве Ойсин. — Но и в эту радостную ночь зло не оставляет своих козней, понеже граница меж мирами особенно тонка; даже будучи с вами, мы не должны оставлять в небрежении нашу миссию, — и он улыбнулся в ответ не менее таинственно.

«А жрец-то не прост, — подумал Конан. — Если этот Праздник Костров похож на киммерийский — а для него как раз самое время, — то с кознями зла очень даже можно побороться, притом не без приятности».

Надо заметить, что в Праздник Костров на родине Конана свадьбы, конечно, играли, но в общем отношения между мужчинами и женщинами именно в эту ночь дозволялись весьма свободные.

Очевидно, и Ллейру было кое-что известно об этой ночи, потому что Конан, обернувшийся к нему, услышав о Празднике Костров, столкнулся со встречным взглядом Ллейра, и во взгляде этом прочел усмешку и некоторый намек не то на предвкушение чего-то запретного, но сладкого, не то на стыдливость, или на то и на другое вместе.

Ойсин же, казалось, оставался абсолютно невозмутим, словно перевидал столько Праздников Костров и еще чего иного, что ныне все это его не волновало ни в малейшей степени. Впрочем, может и действительно перевидал?..

— Позвольте мне осведомиться, когда же начнется карнавал? — обратился Ойсин к королевской чете.

— Любезный Мейлах, все ли готово? — Король переадресовал вопрос придворному.

— О, да! — с неизменной готовностью отвечал Мейлах, почтительно склоняя свою красивую голову. — Мы ожидали лишь прибытия наших гостей и королевского соизволения, ваше величество.

— Не желают ли гости чего-либо, допреж чем начнется торжество? — участливо осведомилась Ниам.

— Думаю, чаша хорошего вина и немного фруктов нам не повредит, — отвечал Ойсин. — Все же морские путешествия требуют немало усилий, — пояснил он свою просьбу.

Король кивнул, Мейлах хлопнул в ладоши, церемониймейстер кого-то кликнул, и мигом появились низкий круглый столик, три складных переносных стула, блюда с разнообразнейшими фруктами, орехами, свежим хлебом, медом и кубками с вином.

«Нашел, что попросить, — посетовал про себя Конан. — Я бы не отказался от доброго куска мяса!»

Король Бренн словно бы угадал мысли киммерийца.

Не желают ли гости вкусить чего-либо более плотного? — вопросил он, по-отечески наблюдая за тем, как трое здоровых, изрядного телосложения мужчин пытаются подкрепить силы столь легкомысленной трапезой.

— Нет-нет, — снова опередил всех с ответом Ойсин. — Мясная пища не способствует остроте мысли, а сие будет нам вскорости — а, как знать, может, и во время празднества — необходимо.

— Что ж, — не стал настаивать король, — вероятно, это так. Мне нужно будет учесть это: королям ведь тоже потребна острота мышления. — Он с улыбкой взглянул на Ниам.

— Конечно, самую малость, — лукаво взглянув на мужа, отвечала та.

Расправиться с фруктами и вином для троих весьма проголодавшихся мужчин не составило труда. Конан привык обходиться малым, поэтому не стал препираться с Ойсином, который, похоже, не только среди них троих, но и на всем острове оставался единственным, кто хоть что-то понимал в происходящем.

«У них какая-то напасть с наследником престола, — думал Конан о Бренне и Ниам, — при этом напасть, которая грозит целому королевству, а они веселятся!»

— Мы готовы, ваше величество, — объявил Ойсин, обстоятельно дожевав последнее яблоко.

Остатки трапезы незамедлительно исчезли, и церемониймейстер провозгласил:

— Праздник Костров начался!

Глава XV

В тот же миг музыканты заиграли очень старый мотив, подобие коего Конан слышал и в Темре, и в Киммерии. Обычно в этот момент появлялись жрецы. И точно: пир кончился, все рыцари и дамы привели себя в надлежащий порядок и были исполнены, казалось, вполне искреннего благоговения и торжественности. со стороны площадки, выходящей на море, с двух сторон появились две колонны жрецов: справа — мужчины, слева — женщины. На них были широкие просторные одежды, напоминавшие мантии. Мужчины были в белом, женщины — в красном. Высокий седой старик с длинной бородой, шедший первым, нес в руках большой стеклянный шар, оплетенный сеткой. Изнутри шар светился, переливаясь, мягким голубым и синим светом. Остальные, идущие следом — среди них были и мужи зрелого возраста, и юноши — несли высоко поднятые горящие факелы. У верховной жрицы — высокой худощавой женщины с длинными, схваченными золотым обручем светлыми волосами — в левой руке была цветущая яблоневая ветвь, в правой — факел. Следующие за ней женщины и девушки, многие из коих были очень красивы, и у всех были золотые украшения, также несли факелы, ветви деревьев и колосья многоразличных трав — преобладали же яблоня и вереск.

Процессия остановилась у заранее приготовленного слугами большого круглого очага, представлявшего собой выемку в полу. Обратившись друг к другу, старик и верховная жрица встали с противоположных сторон будущего костра. Старик торжественно нараспев начал произносить какие-то заклинания или молитвы, а все прочие жрецы и жрицы иногда подхватывали их. Язык не был новым для Конана, ибо это был язык атлантов. Киммериец не успел выучить его — да и не имел в этом большой надобности, — но по звучанию отличил бы его от любого иного.

Потом откуда-то сверху спустился на тонких, но прочных цепях медный обруч, в который жрец и поместил свой шар. Должно быть, это был какой-то очень знаменательный момент, поелику все жрецы и жрицы издали троекратное восклицание и пали на колени, склонившись. Засим старику передали факел и, стоя так, он и верховная жрица стали попеременно выпевать красивыми звучными голосами священные гимны. Голоса то звучали одиноко, то переплетались, иной раз споря, а иной раз дополняя друг друга. Наконец они слились воедино и, подхваченные голосами остальных, завершили богослужение. Факелы в руках жреца и жрицы, скрестившись, погрузились в очаг. Дрова были достаточно сухими, чтобы загореться безо всякого масла, и вспыхнули мгновенно.

Порыв ветра, ворвавшегося в створ между рядами колонн, раздул огонь и бросил вверх его веселые жадные языки. Вот один из них лизнул шар, и Конан подумал, что стеклянный резервуар не выдержит и лопнет от жара, но тут случилось нечто чудесное. Шар, продолжая играть всеми оттенками голубого и синего, сам собой плавно взлетел над огнем и, увлекаемый малейшими колебаниями воздуха, поплыл по портику, словно сухой осенний лист, то поднимаясь немного, то пиши, опускаясь.