За дверью, как и предсказывал Делле, оказалась плавильная печь. Ее пузатая туша с могучими мехами занимала едва не две трети помещения. Вдоль стен тянулся крепкий дощатый стол, весь в пятнах и подпалинах от едких растворов, заставленный поблескивающими ретортами, тиглями и диковинными устройствами, назначение коих Иллирет с первого взгляда определить затруднилась. На предметах лежал толстый слой пыли: похоже, никто не прикасался к этому хозяйству самое малое с луну. Внимание альбийки, двигающейся плавно и осторожно, как охотящаяся кошка, привлекла еще одна дверь, тяжелая, бронзовая, полускрытая печью. Приоткрытая створка слегка покачивалась — или только кажется? Иллирет, держа наготове шпагу, скользнула внутрь.

Маленькая пыльная комнатка пустовала — лишь в полу чернела разверстая пасть квадратного люка, над которым громоздился ворот подъемника. Из дыры тянуло сухим холодом и знакомым резким запахом «земляного масла». Альбийка заколебалась: идти туда? Похоже на ловушку. Что, если кто-то из караульщиков притаился во тьме и только ждет, пока она спустится, чтобы захлопнуть тяжелую крышку за ее спиной? Астэллар — он там, внизу? Или нет? И один ли он? Иллирет еще раз попыталась мысленно обследовать здание. Результат получался странный.

«Третий глаз» здесь почему-то отказывал. Половину помещений она не видела, а те, что видела, представали словно затянутыми дымом. Во-первых, Иллирет чувствовала, что Учитель где-то рядом, но не могла понять, где именно. Что-то мешало, отвлекало, словно соринка в глазу. Во-вторых, сказав Делле, что дом пуст, она солгала. В здании кто-то скрывался — не человек, не альб, не местный уроженец из тех, кого люди называли «гулями», а нечто среднее, чьи зыбкие, как отражение в озерной ряби, мысли скорее могли принадлежать хищному животному, нежели разумному существу. Некто обладал Силой — небольшой, но самого скверного пошиба. Местонахождение существа Иллирет в точности определить также не смогла, но догадывалась: оно бродит где-то поблизости.

Возможно, прямо рядом с Астэлларом. Может быть, желает его смерти — как раз сейчас. От этой мысли альбийку пробрал озноб и захотелось действовать немедленно.

Позвать на помощь? Кого, многоумного растяпу, который топчется наверху? С него станется, в носу ковыряя, сломать палец. Ах, если бы использовать магию! Но почти все ее познания относятся к сфере Огня, а здесь… Иллирет снова «заглянула» вниз. Большое помещение, ящики и бочки, составленные правильными штабелями… древесный уголь, сера, «земляное масло» — видимо, запас топлива для плавилен… еще какие-то незнакомые порошки и жидкости, все или почти все являют собой укрощенную огненную стихию… Нет, магия Огня под запретом. Полыхнет на лигу в округе.

Тогда рискнем иначе, решила Иллирет и шагнула на лесенку в открытый люк.

Едва она достигла каменного пола, как из темноты за ящиками раздалось визгливое хихиканье. Волосы у альбийки на миг стали дыбом. Подняв клинок, Иллирет ль’Хеллуана резко развернулась на звук, и тут с совершенно противоположной стороны на нее обрушился удар. В последний миг альбийка боковым зрением поймала блеск стали. Только это ее и спасло — случайное движение да еще доспех из буйволиной кожи, надетый еще в Цитадели, да так на ней и оставшийся.

Стальные когти, нацеленные в шею, рванули доспех, располосовали левое плечо. Иллирет метнулась прочь, но споткнулась и, падая, крепко ударилась лбом о ближайшую бочку.



* * *



Терпение мэтра Ариена Делле иссякло довольно быстро, сжигаемое с одной стороны любопытством, а с другой — боязнью того, что из чащи в любой миг может возникнуть десяток дуэргар. В обществе удивительной госпожи Иллирет было как-то безопаснее, хотя, надо признать, женщины страннее и загадочнее он еще не встречал на своем веку. Куда она запропастилась? Вошла в дом и как в омут канула. От тех, кто умчался к берегу озера — тоже ни слуху, ни духу. Потоптавшись на крыльце еще немного, Ариен нерешительно сунулся внутрь склада.

Он немного поплутал между рядами тяжелых ящиков, довольно скоро отыскав то же, что и альбийка: спуск в подвал и двери плавилен в конце коридора. Подергал заржавленный замок. Нет, правой дверью явно не пользовались. Тогда налево — проклятье, темно, как в волчьем брюхе! Не будучи ни сиидха, ни гулем, мэтр мгновенно ослеп. Впрочем, кромешную тьму наполняли весьма знакомые неприятные звуки, доносящиеся словно бы из-под земли — лязг железа, вскрики, приглушенный топот, грохот чего-то падающего. Где-то в глубинах помещения шла нешуточная схватка. Надо полагать, Госпожа наткнулась на уцелевших охранников и теперь преследовала их. Или, может, это они преследовали ее?..

Какого демона я здесь забыл, запоздало сообразил мэтр, чем я ей помогу, слепой да безоружный?! Самым разумным было бы вернуться наверх. К несчастью, несколько поворотов во тьме окончательно и бесповоротно сбили его с верного направления. Выставив перед собой руки, Ариен сделал пару робких шагов, осмелев, шагнул пошире и тут же пребольно ударился бедром. Что-то упало, посыпалось с металлическим шорохом, зазвенело разбитое стекло. Мэтр в панике шарахнулся прочь, но зацепился носком сапога и грянулся вперед лицом. Макушка просквозила в дюйме от тяжелого, окованного железом сундука, Делле мгновенно похолодел, представив, как с размаху проламывает висок об острый железный край. Хорошо хоть упал на выставленные руки, смягчившие удар.

Да так и застыл в крайне неудобной позе, словно собираясь выполнить жим лежа — увидел свет.

Свет тончайшей, еле видной линией пробивался по квадратному контуру со стороной в ярд, наполовину скрытому упомянутым сундуком. Крышка люка — а это, несомненно, люк, вот и толстое шершавое кольцо, вделанное в бронзовую плиту — подогнана довольно плотно, и со стороны свет совершенно незаметен. Непосвященный смог бы отыскать тайник, разве что уткнувшись в него носом — как, собственно, и поступил неуклюжий, но несомненно везучий Ариен.

Сундук оказался тяжеленным, как гранитный валун. Делле едва не сорвал спину, отодвигая его прочь с крышки, а подземные лязги и вопли тем временем то стихали, то возобновлялись с новой силой. Когда же наконец мэтр, из последних сил потянув бронзовое кольцо, распахнул люк, то, навалившись грудью на край, узрел в свете масляной лампы небольшую каморку. Три стены комнатки занимали деревянные полки, сплошь уставленные коробочками, ящичками, мешочками и прочими малопоместительными емкостями; под ними вдоль стен выстроились сундуки вроде того, об который Ариен только что едва не раскроил себе череп. У четвертой стены стояли грубые деревянные козлы, накрытые широкой доской с пыльным тюфяком, и колченогий табурет со стоящим на нем светильничком.

На тюфяке, тесно запеленатый в широкие холстины и спутанный поверх холстин веревками, лежал человек. Лицо его было полностью закрыто влажной тряпицей, источающий сладкий дурманный запах — однако же немалый рост и длинные, с обильной проседью волосы, свисающие из-под тряпки, могли принадлежать лишь одному существу в границах школы «Сломанный меч».

Делле ахнул и по крутым ступеням полез в подвал. Первым делом, стараясь дышать пореже и не очень глубоко, он сорвал и отшвырнул в угол пропитанную дурманящей дрянью ткань с лица одноглазого мага. Вытащить из погреба само тело, весившее, похоже, не менее двадцати стоунов, оказалось делом куда более сложным. Уцепившись за веревки, коими были стянуты ноги хозяина усадьбы, и напрягая все силы, мэтр управился и с этим делом. Светильник пришелся весьма кстати. Делле прихватил его с собой.

И только очутившись на свежем воздухе в компании обездвиженного Хасти, Ариен сообразил, что альбийская магичка так и осталась в здании.

Он оттащил равнодушного ко всему мага подальше от мраморных драконов, положил на травку, вздохнул и ринулся на помощь прекрасной даме.



* * *



…Падение оглушило Иллирет, но сознания она не потеряла и шпагу из рук не выпустила. Предваряя повторную атаку невидимого противника, быстро перевернулась на спину, закрывшись выставленным клинком. Черный силуэт, подавшийся было к ней, отпрянул, зашипев с досады.

— Кто ты? — резко спросила Иллирет, вскакивая и принимая фехтовальную стойку. — Чего тебе надо?

Непонятное существо, гибкая тень среди темноты, не пожелало вступать в переговоры. Единым плавным движением оно бесследно растворилось в путанице проходов между ящиками и бочками. Иллирет рванулась к лестнице. Эллара здесь нет и быть не могло, теперь она видела это ясно, а выяснение отношений с невидимым убийцей не входило в планы альбийки. Все, что она хотела — найти пленника и любой ценой вытащить его из этого мрачного места.

Существо из мрака, впрочем, думало иначе. Как только альбийка двинулась с места, что-то затрещало, и высокий штабель ящиков с древесным углем повалился прямо на нее. Иллирет едва успела отскочить, один из ящиков задел ее по ноге. Прочие разбились, ударившись о каменный пол, и у подножия лестницы выросла гора угля вперемешку с досками.

Из уст магички вырвалось невольное проклятие, а из темноты раздался ехидный смех. Услышав его, Иллирет снова невольно вздрогнула: в голосе ее противника сквозило безумие. Что ж, с холодной яростью решила альбийка, если тебе так нравится, поиграем в прятки-догонялки. Стараясь ступать бесшумно, она двинулась прочь от лестницы по узкому проходу между штабелями. Левое плечо горело огнем. «А что, если когти были смазаны ядом?» — в тревоге подумала Иллирет. Насколько ей удалось рассмотреть (и почувствовать на себе), загадочный противник носил на правом запястье нечто вроде «медвежьей лапы» из четырех острых клинков. Мерзкое оружие, особенно в ближнем бою. Сойдись они открыто, длина шпаги дала бы альбийке некоторое преимущество. Но в узких коридорах, где удар может последовать из-за любого угла…

На пересечении двух проходов мгновенный укол предчувствия заставил магичку упасть на колени. Лезвия впустую чиркнули из-за угла на уровне горла, и Повелительница Огня, не вставая, снизу вверх ткнула своим длинным клинком. В ответ раздался гневный вопль, похожий на кошачий мяв. Для Иллирет ль’Хеллуаны вскрик подраненного противника прозвучал прекрасной музыкой.

— Что, досталось? — крикнула она в темноту. — Это только начало, тварь…

…и едва успела отскочить, когда сверху упал тяжелый бочонок, метя ей в голову.

Они кружили во мраке, время от времени обмениваясь молниеносными ударами, когда очередной поворот лабиринта сводил их на расстояние вытянутой руки. В одну из таких стычек Иллирет разглядела наконец, с кем сражается: черноволосая женщина в темной мужской одежде, с красивым, но бледным и перекошенным злостью лицом, на котором мерцали золотистые с багряным отблеском глаза. Альбийка не ошиблась: противница в самом деле была вооружена «медвежьими когтями», орудуя ими с немалой сноровкой. Этими крючьями незнакомка отбила очередной выпад клинка Иллирет, отведя его в сторону. Извернувшись, она с силой пнула ль’Хеллуану сапогом в бедро и пропала, оставив после себя скрежещущий безумный смех.

— Я тебя видела! — воскликнула пораженная альбийка. — Ты… Что тебе нужно от меня?! Кто ты такая?

Тогда тьма наконец откликнулась.

— Хочу убить тебя, — прошептал женский голос. — Хочу убить одноглазого мага, за которым ты пришла. Ведь ты здесь из-за него, верно? Его пока нельзя, ж-жаль… Тебя мож-жно… Ты сильная колдунья, но твоя магия здесь бесполезна… Нет-нет, ты можешь попробовать! Колдуй, спали меня, и себя, и своего уродливого учителя! Он слиш-шком горд, Раона из Льерри для него недостаточно хорош-ша… пусть горит в огне! Огонь очищает!

Снова безумный смех и блеск клинков. Шпага и стальные «когти» скрестились дважды, Раона вновь растворилась во мраке. Пока Иллирет удавалось удерживать безумную гульку на расстоянии, но и сама альбийка никак не могла пробиться к спасительной лестнице. Похоже, Раона из Льерри, кем бы она ни была и какие бы отношения не связывали ее с Астэлларом, твердо вознамерилась похоронить удачливую соперницу в угольной яме — пусть даже ценой собственной жизни.

Переводя в очередной раз дыхание, Иллирет прислушалась. Шаги наверху. Или это ей кажется? Да нет же, кто-то идет… Враг? Друг? По дну ямы запрыгали желтые отсветы фонаря:

— Госпожа Иллирет! Вы живы? Я нашел Хасти, он в безопасности!..

— Ариен, не ходи сюда! — что есть силы завопила альбийка.

Ее упреждающий окрик совпал с яростным визгом стрегии.

Словно гигантская летучая мышь метнулась через темный подвал, закрыв на миг бледные отблески масляной лампы в руке Делле.

Мэтр был готов к чему угодно. Но не к такому.

На миг ему показалось, что ожила какая-нибудь из наиболее мрачных сказок Корлагона Пустотника, коего Ариен обожал цитировать к месту и не к месту. Едва он склонился над черной квадратной дырой, ведущей в подвал, как навстречу ему из тьмы вынырнуло бледное как мел женское лицо в обрамлении облака смоляных волос — казалось, они шевелятся сами по себе, как щупальца медузы. Алые губы раздвинулись в гримасе безумной ярости, обнажив судорожно стиснутые белоснежные зубы, глаза, отливающие алым, горели чистейшей злобой. Нежить в обличье прекрасной и жуткой женщины испустила низкий вибрирующий вой, более уместный для разъяренного кота, и выбросила черную пятерню со сверкающими остриями вместо пальцев с явным намерением превратить мэтра в жалкого евнуха.

Ни испугаться, ни задуматься Делле попросту не успел. Его тело само среагировало единственно правильным в подобном положении образом — с размаху впечатав каблук прямо промеж горящих безумием глаз.

Острые когти хватили Ариена по голенищу повыше лодыжки, зацепив вроде бы несильно, однако в сапоге немедленно сделалось мокро и горячо. Но и сама стрегия не удержалась на узкой ступеньке. Спиной вперед она полетела с высоты в восемь с лишним локтей на каменные плиты. Короткий вопль оборвался глухим ударом, потом наступила краткая тишина, и наконец из глубины подвала донесся знакомый голос с заемным темрийским произношением:

— Эй! Что там стряслось? Ты еще жив, человек?

— Госпожа Иллирет! — переволновавшийся мэтр отозвался слишком громко и чрезмерно радостно. Трясло его так, что светильник в руке мелко дребезжал. — Живой я, живой! Выбирайтесь поскорее! Только осторожно там у лестницы, она может быть еще…

С перепугу Ариена разобрала говорливость, но тут он нечаянно ступил на раненую ногу и заорал в голос от внезапной боли. Внизу захрустел рассыпанный уголь, заскрипели под быстрыми шагами деревянные ступени, и в свете фонаря Делле увидел альбийку — лицо запорошено угольной пылью, здоровенная шишка вздувается на лбу, а левый рукав рубахи пропитался кровью от плеча до запястья и висит безобразными клочьями.

Первым вопросом Иллирет ль’Хеллуаны, едва она поднялась наверх, было:

— Где он?

— Кто? Одноглазый-то? Я его вытащил. Он снаружи, на травке… — сквозь зубы пробормотал преподаватель древних языков. Сейчас его больше волновала распоротая голень: ступня быстро немела, и от того, как двигались при каждом шаге рассеченные сухожилия, Ариен с трудом сдерживал дурноту. — А что эта… это… та женщина? Она… кто? Что с ней?

Альбийка бросила озабоченный взгляд назад, но отвечать не стала.

— Уходим отсюда, — отрывисто бросила она. — Побыстрее. И подальше.

Поддерживая друг друга, они выбрались наружу, и после ядовитой духоты каменного мешка свежий лесной воздух показался обоим слаще самых дорогих вин.



* * *



Раона Авинсаль, Стрегия из Льерри, была еще жива, но дыхание Серых Равнин уже коснулось ее.

Падая с лестницы, она сломала себе крестец и обе ноги. Последнее, впрочем, было несущественно: ног она все равно не ощущала. Руки еще повиновались ей, сердце исправно гнало кровь по жилам… но ниже пояса ее прекрасное сильное тело, много лет служившее верой и правдой, предмет зависти женщин и вожделения мужчин, вдруг превратилось в неподвижную, мертвую и бесчувственную колоду. Будучи на какое-то время оглушена падением, она, едва придя в себя, сгоряча попыталась вскочить, но смогла лишь немного приподняться на локтях — и мгновенный ужас горячей волной затопил то немногое, что осталось от рассудка красавицы-стрегии.

Однако страх быстро сменился более привычным чувством — диким гневом, едва Раона поняла, что добыча ускользнула от нее. Аквилонский книжник каким-то невероятным образом ухитрился отыскать и вытащить мага, а треклятая чародейка сбежала, покуда стрегия валялась без сознания. Раона заскрипела зубами от ярости — подумать только, чтобы выбраться, девчонка, должно быть, просто перешагнула через нее, как через какое-нибудь бревно! Очнуться бы хоть немного раньше, подстеречь, вцепиться, повалить — силы в руках хватило бы — полоснуть «медвежьей лапой» по горлу… впиться зубами, ощутить, пусть в последний раз, вкус горячей крови на губах… «Темные боги, почему вы так немилостивы ко мне?!» Раона завыла, тоскливо и яростно, как смертельно раненый зверь, завидевший приближение охотника, и в бессильной злобе хлестнула сверкающими клинками в пол — брызнули искры.

В отличие от большинства сородичей, Раона после исчезновения Проклятия Безумца не утратила тяги к кровавым развлечениям. Правда, стрегия не нуждалась более в крови живых существ, как в средстве для поддержания физических сил, однако Красная Жажда по-прежнему жила в ней, лишь слегка изменив форму — убивая, Раона получала удовольствие не меньшее, чем от близости с мужчиной. Но и кровь своих жертв стрегия продолжала пить, надеясь на возвращение колдовских способностей, утраченных после Грозы. Более того, она заставляла делать то же самое своих безропотных подручных, находя в этом отвратительном ритуале своеобразное извращенное наслаждение. Магия и впрямь вернулась к ней… правда, теперь то была совсем иная магия.

Крэган Беспалый пришел бы в восторг от новых способностей рабирийки, а стигийские черные магистры охотно взяли бы ее в обучение. Кровь и боль прокладывают кратчайший путь к силам Серых Равнин, а природные наклонности Раоны облегчили ей этот путь многократно. Некогда Эллар Одноглазый вовремя распознал в способной ученице тягу к темной стороне Силы — и безоговорочно изгнал ее из «Сломанного меча», оставшись безучастным и к мольбам бывшей воспитанницы, и к женским ее чарам, а над брошенными напоследок угрозами только посмеявшись. Тогда Раона поклялась отомстить. Теперь, казалось, настало время выполнить клятву мести. Трудно передать словами мрачное торжество, охватившее девицу Авинсаль в тот миг, когда бывший наставник связанным и беспомощным попал в ее руки… но легко представить, какая чудовищная злоба наполняла кровожадную стрегию, обреченную на мучительную смерть в угольной яме, в то время как ее жертве невероятным стечением обстоятельств удалось уцелеть.

Как, во имя Темного Творения, такое могло произойти?! В чем они ошиблись, где просчитались? Откуда взялась эта девица со своим волшебством, как вырвался на свободу проклятый книжный червяк из Тарантии — о, с каким удовольствием она изрезала бы его в клочья?.. Если освободился он, значит, и все остальные… нет, такого не может быть! Где же Блейри и сила Венца, где Хеллид со всем своим воинством — куда они смотрят, чем заняты? Неужели все напрасно, и последнее, что ей суждено увидеть — грязный подвал, провонявший серой?..

…В этот самый миг в поединке на берегу озера одна сила одолела наконец другую.

…Понимание пришло ниоткуда и обрушилось горной лавиной, слабостью в пальцах, пустотой в мыслях: кончено.

Стрегия хрипло рассмеялась. Боль пронзила ее спину раскаленной стрелой.

— Значит, не судьба, — прошептала она. — А задумано было неплохо. Ах, Блейри, Блейри… лучше бы я позволила Львенку вздернуть тебя тогда, в Рунеле… Что ж, по крайней мере надеюсь, ты сдохнешь еще паскудней, чем я…

Раона сделала глубокий, прерывистый вдох. Острый запах «земляного масла» ожег ей ноздри. Внезапно пришедшая мысль заставила ее вновь разразиться хриплым хохотом, и на сей раз в этом смехе звучало злорадное торжество.

— Вы меня еще попомните, — пробормотала стрегия. — Попомните, будьте вы прокляты.

Она подтянулась на руках и вскрикнула от резкой боли — но переползла на шаг. Потом еще. Так, раз за разом напрягая руки, она достигла своей цели — неприметного ящичка из плотно пригнанных сосновых досок, стоящего на бочонке со смолой. Резким взмахом девица Авинсаль сбросила ящичек на пол, и тот разбился, рассыпав груду тяжелого серебристого порошка — того, что порой пригождается алхимикам в их опытах и даже на самую крохотную искру отвечает мгновенной вспышкой яростного пламени.

— Огонь очищает, — выдохнула Раона.

И ударила по каменным плитам пола лезвиями ножей.

Искр вылетело более чем достаточно.

…Ариен хромал, да и Повелительница Огня, хоть и казалась двужильной, заметно обессилела, к тому же им приходилось тащить по-прежнему бесчувственное тело одноглазого мага. До берега озера оставалось шагов пятьсот, а мастерская с мраморными драконами у распахнутых дверей едва скрылась за деревьями, когда земля под ногами внезапно мелко затряслась, и оба услышали позади басовитый, набирающий силу гул, похожий на грохот сползающей в пропасть горы.

Они обернулись — и застыли в изумлении, не веря своим глазам.

На месте только что покинутого приземистого строения с толстыми каменными стенами и крышей из красной черепицы вспучивалось — очень медленно, как показалось Ариену — тугое черное облако, словно кипящее изнутри. Оно вздулось чудовищным волдырем и вдруг прорвалось тысячей огненных брызг, проросло кверху толстым стеблем багрового пламени вровень с вершинами сосен, ушло в небо клубами черного жирного дыма.

Иллирет молча упала лицом вниз, закрывая голову руками. Мэтр собирался последовать ее примеру, но опоздал. Он услышал оглушительный гром и увидел, как валятся одна за другой медноствольные красавицы-сосны, а потом незримая великанская ладонь сбила его с ног и поволокла, как котенка.



Глава третья

Договор



Около второго ночного колокола.



Никогда ранее ни один из замыслов Блейри да Греттайро не осуществлялся с такой легкостью. Право, если бы людям заранее внушили, кто из них должен где стоять и какую фразу в какой миг произносить, лучше все равно бы не получилось. Смертные беспечно вошли в приготовленную ловушку, и та захлопнулась. Оставалось только доступно растолковать им, кто здесь хозяин, и пожинать плоды.

Отряд, собранный Блейри для охоты на людского правителя, насчитывал три десятка душ, набранных исключительно среди наиболее проверенных дуэргар — некоторые участвовали еще в давних мессантийских похождениях Блейри. Также с ними примчалась Раона Авинсаль, возглавлявшая троицу своих самых фанатичных приспешников. Загонщикам не составило труда настичь добычу во время ночевки, благо проводница нарочно вела своих подопечных не прямой, а обходной дорогой. Повидавшись с Иламной и узнав последние новости, да Греттайро тронулся дальше, к берегам Синрета и колдовской школе, и на рассвете был уже там.

Здесь отряд разделился. Большая часть дуэргар стала лагерем в укромном лесном распадке. Шестеро, в том числе Блейри и Хеллид, пробрались в пределы поместья — вплавь через Синрет, не желая рисковать с охранной магией Школы. Кто-то из челядинцев школы заметил их, невовремя выглянув на двор. Его не стали убивать — князь попросту заставил парнишку начисто забыть об увиденном. Более ни одной помехи их планам не возникло. Охотники расположились в заброшенном строении, приткнувшемся в дальнем уголке Школы, и стали ждать.

К середине дня, как и было рассчитано, у главных ворот появился король Аквилонии с присными. Людей провели в хозяйский дом, после чего до самого вечера продолжалась непонятная суета, завершившаяся внезапным появлением на крыльце воскресшего к жизни Хасти. Флаг над башней, заранее условленный знак того, что у лазутчицы есть новые известия, не появился, и ночью она не пришла.

Гулька прибежала только в конце следующего дня и выглядела странно — словно не вполне понимала, зачем и к кому заявилась. Когда она заговорила, Хеллид услышал в ее голосе нотки враждебности.

— Около второго ночного колокола будьте наготове, — бросила она, ни на кого не глядя. Похоже, Иламне не терпелось уйти. — Одноглазый маг нашел аквилонского принца — живым и невредимым, но в таких краях, что сам не сразу поверил. Он готовит какой-то сложный ритуал, чтобы его вернуть, после чего, полагаю, сляжет пластом не меньше, чем на пару дней. Лучшей возможности и не придумать. Когда все пташки соберутся в стаю, я дам сигнал — взмахну факелом. А там уж сами не плошайте.

— Почему ты не встретилась с нами раньше? — мрачно осведомился Хеллид.

— Кадена меня подозревает. Он застал меня, когда я пыталась поднять знамя, и после таскался следом, как пришитый. Мне и теперь едва удалось улучить возможность, но если буду отсутствовать долго, меня хватятся. Все запомнили? Если увидите, как кто-то машет факелом после полуночи — действуйте немедля!

Последнюю фразу она произнесла уже на бегу, скрывшись среди деревьев прежде чем кто-либо успел сказать хоть слово.

— Не нравится мне эта девка, — буркнул Алдрен. — Шальная какая-то. Не поймешь, то ли что-то задумала, то ли наоборот, сама не знает, чего делает. Того и гляди, заманит нас на расправу…

— Дурак, — равнодушно бросил Блейри. — Заманит тридцать клинков на расправу к десяти? Я их в одиночку голыми руками уделаю.

— Там одноглазый колдун, — упорствовал гуль. — Он один стоит целой армии.

— Молчать, — процедил да Греттайро. Алдрен послушно заткнулся.

— Князь, — тихонько спросил Хеллид, придвинувшись поближе, чтобы другие не смогли услышать, — разве ты не обработал ее, как остальных? Алдрен прав, девица что-то мутит. По-моему, она сомневается, стоит ли…

— Верно, она сомневается, — вожак дуэргар был само спокойствие. — Я подчинил ее еще в Токлау — мне-то не составляло большого труда проникать в крепость по ночам — и с тех пор она была покорным проводником моей воли. Но мое воздействие на эту женщину ограничено. Оно ослабевает, если не обновлять внушение по меньшей мере раз в день. Иламна слишком предана покойному Драго, слишком долго прожила рядом со старым князем, привыкла к близости Венца и плохо поддается его зову — а если воздействовать с большей силой, Венец просто выжжет ей мозги… Впрочем, неважно. Главное она сделает, а потом… потом посмотрим.

…Ночная атака прошла как по маслу. Вначале Алдрен и Керрит, прирезав одинокого сонного сторожа, открыли ворота основному отряду, и три десятка дуэргар беззвучно и быстро рассыпались по территории «Сломанного меча». Они легко захватили нескольких пуантенских вояк, беспечно околачивавшихся возле жилых строений, связали прислугу, затем дождались сигнала Иламны и, как гром с ясного неба, накинулись на всецело поглощенных колдовским ритуалом людей на поляне у Круга Камней. Хеллиду выпало заняться лично Одноглазым — доверить столь ответственное и важное дело кому-нибудь другому Блейри просто не мог. Хасти ни в коем случае не должен вмешаться в происходящее: слишком уж он опасен и непредсказуем в своих поступках. Гуль справился как нельзя лучше — простой мешочек с песком надолго погрузил колдуна в мир сновидений. Державшиеся наготове выученики девицы Авинсаль тут же набросили на лицо Одноглазого тряпицу, пропитанную усыпляющим настоем, обмотали его по рукам и ногам веревками и резво поволокли прочь. Гуль отчетливо расслышал злорадный смешок убежавшей вслед за помощниками стрегии.

Как и рассчитывал Блейри, люди даже толком не сопротивлялись, хотя кое-кто успел выхватить оружие. Убивать никого не стали, памятуя о строжайшем приказе Блейри — просто скрутили, накинувшись по трое-четверо и мигом опутав припасенными веревками. С аквилонским монархом, правда, вышла незадача — вооруженный и в тяжелой броне, он мигом снес головы двоим дуэргар, сунувшимся первыми. Однако десяток нацеленных луков, а пуще того — нож, приставленный к горлу его драгоценного отпрыска, пробудили в варваре некоторое здравомыслие. Оглядевшись и уразумев, что противников больше, чем он в состоянии одолеть, он пожал плечами и с неохотой выпустил из рук свою жуткую секиру.

Другая заминка возникла из-за девицы Монброн — кстати, Хеллид до сих пор не решил, как относиться к этой особе, рабирийке по праву рождения, упрямо желавшей разделить свою судьбу с отпрыском человеческой расы. Относительно нее Блейри ничего не приказывал, опасности она вроде не представляла, и потому девицу всего лишь оттолкнули подальше, где она замерла с растерянным видом. Однако при виде того, как аквилонскому принцу угрожают ножом, девицу Монброн словно подменили. Она сорвалась с места, завизжала, ударила кого-то из дуэргар и сумела пробиться к своему любимчику. Оторвать ее можно было только насильно, и Хеллид решил, что не будет большой беды, если молодых людей запереть в одной комнате. Удрать они все равно не сумеют, а девица позаботится о мальчишке, вроде бы пребывавшем без сознания.

Людей повели и потащили по предназначенным им местам заточения: мальчика-принца и его подружку — в пристройку к дому чародея; самого колдуна — в мрачную каменную постройку, предназначенную под склад горючих магических инградиенций; свитских — в винный погреб. Аквилонца временно устроили по соседству с Хасти, следуя распоряжению Блейри: ни на мгновение не спускать глаз, лишить всякой возможности к бегству, однако соблюдать по отношению к гостю требуемое почтение. Что ж, с людским королем обошлись достаточно вежливо: избавили от чудовищного доспеха, обыскали на предмет припрятанного оружия и заперли в пустой кладовой.

Однако наиболее досадный промах сумел остаться незамеченным почти до самого конца облавы. Рейе да Кадена будто сквозь землю провалился. Хеллид своими глазами видел его днем — бродящим по землям Школы и вечером — выходившим на поляну с каменным кругом, а теперь сынок Драго бесследно исчез. Никто не заметил, как, когда и куда. Посмотрев на ночной лес, Хеллид с досадой сплюнул, поняв, что отправлять кого-либо на поиски бесполезно. На всякий случай он велел дуэргар обыскать территорию «Сломанного меча», но сомневался, что им повезет. Столь чудесно улизнувший Рейе может быть уже далеко, а ведь Блейри стремился заполучить его в свои силки не меньше, чем Аквилонца. Как он только умудрился это проделать, если последние десятилетия жил среди людей и наверняка позабыл повадки обитателя лесов?

— Позже, — холодно бросил Блейри, выслушав явившегося с повинной помощника. Рядом с Князем, не принимавшим участия в стычке, стояла хмурая и озадаченная Иламна. Время от времени Блейри негромко втолковывал ей что-то успокаивающим тоном, но угрюмость девицы не проходила. К тому же всякий раз, стоило ей заметить мимолетный отблеск лунного света в сапфире Венца, она мгновенно отводила взгляд. Хеллид вдруг догадался, что Князь раздумывает: подчинить былого герольда Драго, целиком завладев ее душой, или нет?

— Вы ведь не сделаете им… ничего плохого? — вдруг спросила Иламна. Должно быть, этот вопрос она задавала уже не в первый раз, и теперь он качнул чаши весов, на которых лежала ее судьба. Блейри мигом обернулся к ней, блеснув улыбкой, он был само радушие и предупредительность, и голос его зажурчал вкрадчивей кошачьего мурлыканья:

— Конечно нет, моя милая. И не стоит сомневаться — ты поступила верно. Сама понимаешь, ради безопасности Рабиров мне необходимо переговорить с этим человеком, правителем соседствующей с нами державы. Едва ли он добровольно согласился выслушать меня, потому и пришлось устроить это представление. Мы побеседуем, и он вместе со своими спутниками покинет наш край. Если хочешь, можешь сопроводить их к границе.

Гулька помолчала, набираясь храбрости, и заговорила вновь:

— А что будет с Хасти? Мне обещали, что его не тронут, а твои… твои подчиненные напали на него.

— Ну-у, это вынужденная мера. Выжег бы он тут, не разобравшись, все на лигу в округе… — пожал плечами Блейри. — Ты же прекрасно его знаешь. Как только он очнется, я объясню ему, почему пришлось так поступить, и извинюсь. Думаю, он поймет. В конце концов, его нрав уже стал в Лесах поговоркой. Или ты желаешь лично убедиться, что с ним все благополучно?

— Н-нет, — отказалась Иламна. — Я… Я тебе верю.

Она повернулась и пошла вглубь леса. Да Греттайро какое-то время молча смотрел ей вслед, затем коротко прищелкнул пальцами. Из темноты возник безмолвный силуэт, склонившийся в ожидании приказаний.

— Керрит, возьми воинов. Ищите да Кадену, он не мог уйти далеко. Брать только живым. Это первое. Второе: вон ту девицу догнать и прикончить. С этой делайте что угодно, она мне больше не нужна, — и, утратив всякий интерес к участи Иламны, Князь повернулся к Хеллиду: — Вот теперь пришел срок для действительно серьезного дела и достойного противника. Пускай посидит с полколокола в одиночестве, чтобы успел поразмыслить над своим положением. Потом веди его в часовню. Охрана… Пятерых вполне достаточно. Поставь их снаружи и сам будь неподалеку — потом выскажешь мнение о нашем разговоре. На всякий случай держи под рукой несколько листов пергамента — кто знает, вдруг пригодятся? Пока ведете, держите связанным — может затеять какое-нибудь буйство, но при входе в часовню освободите. И заприте дверь снаружи — так, чтобы он слышал.



Четвертый ночной колокол.



Маленькое капище Лесных Хранителей, избранное Блейри как самое подходящее место для встречи с аквилонским королем, представляло из себя круглую башенку розового и желтого песчаника, установленную в глубине леса на гранитном выступе. В стенах были прорезаны узкие окна, недостаточные даже для того, чтобы в них протиснулись мелкие лесные твари, единственная дверь могла похвалиться прочной оковкой из железных полос. Внутри находилось единственное помещение шагов пяти-шести в поперечнике, освещенное наполовину утопленным в потолок хрустальным шаром размером с крупное яблоко, испускавшим мягкий золотистый свет. Вдоль стен тянулась широкая каменная скамья, кое-где накрытая потрепанными ковриками. Центр круглой комнаты занимал алтарь, овальная плита светлого мрамора, возвышавшаяся на толстой приземистой колонне. Поскольку она до чрезвычайности смахивала на стол, то несуеверный Князь решил использовать ее соответственно, поставив на нее пару кувшинов вина, кубки и блюдо с небогатым угощением, составленным из запасов дуэргар и того, что нашлось в Школе.

Ожидая, да Греттайро рассматривал фрески на гладко оштукатуренных стенах, изображавшие Хранителей Забытых Лесов, и пытался понять — какая сила раньше заставляла его верить в могущество этих рисунков? Это всего лишь изображения, происхождение и тайный смысл которых давно утрачены. Но, пожалуй, их стоит пока сохранить — его народ привык в трудные дни уповать на своих небесных покровителей. Хотя какие это покровители? Так, красивые и обманчиво многозначительные образы, дошедшие из минувших веков. Вороная лошадь под двурогой луной. Дерево, одновременно и цветущее, и плодоносящее. Летучая мышь над зубчатой грядой гор. Единорог по колено в траве… Их так давно уже не встречали, интересно, уцелел ли хоть один из того табуна, что раньше обитал у Белых Омутов? Фигура неопределенного пола и облика, с ног до головы закутанная в зеленую ткань. Кто-то считает ее Духом Леса, кто-то — Смертью. Сам Блейри склонялся ко второму толкованию. В богов он не верил, смерть была реальна; лесного духа ему встречать не доводилось, зато с разлучительницей всех союзов да Греттайро давно уже был на «ты».

Снаружи послышались шаги. Не меньше дюжины ног топало по плитам дорожки, ведущей к порогу капища. Блейри уселся напротив входа, ощутив всплеск радостно-тревожного возбуждения, как в давно минувшие времена, когда он еще не был Князем и готовился выйти в людской город на очередную охоту. Шаги и негромкие голоса приблизились. В щель между створкой и косяком заглянул Хеллид, получил утвердительный кивок и настежь распахнул дверь. Драгоценную добычу втолкнули в проем, слишком низкий для киммерийца, так что ему пришлось нагнуть голову в невольном поклоне. Блеснуло лезвие ножа: верный приказу Хеллид разрезал веревки на вывернутых за спину руках пленника. Караульные скрылись за дверью. Лязгнул вдвигаемый в скобы засов.

Да Греттайро остался сидеть, не шевельнув ни единым мускулом, не издав ни единого звука, лишь с интересом наблюдая за поведением гостя. Он хорошо помнил и сразу узнал этого человека, едва не истребившего всю его шайку в Мессантии, хотя киммериец здорово изменился за прошедшие десятилетия — прежде всего, еще раздался в плечах и вроде бы даже стал выше ростом. Сложение Конана и раньше весьма впечатляло; в тесноте часовни он смотрелся подлинным медведем. В гриве прямых волос, небрежно прихваченной на затылке кожаным ремешком, поровну мешались чернь и серебро. Лицо варвара годы также не пощадили: крупные правильные черты несколько утратили подвижность, резкие морщины пролегли на лбу и меж густых бровей, но яркие синие глаза смотрели с прежней живостью, а в движениях не чувствовалось ни грана скованности, свойственной почтенному возрасту.

Мы ведь с ним почти ровесники, подумал вдруг гуль. Я, пожалуй, даже постарше. Но больше тридцати — по людскому, конечно, счету — мне не дашь, и так будет еще самое малое три столетия, а киммерийцу отмерено — сколько? Еще десять лет? Двадцать? До чего недолговечны люди, как непривлекательна их старость… Конечно, этот здоровяк с Полуночи великолепен даже в свои, весьма преклонные годы, но такие исполины редко рождаются среди людей. Впрочем, и его кости успеют истлеть в могиле, и кости всех ныне правящих людских владык, сменятся династии, падут многие троны, — а Блейри да Греттайро будет править Рабирами, по-прежнему храня телесную крепость и ясность рассудка… Неужели одно это не служит достаточным доказательством избранности гульского народа?..

Вошедший тем временем наскоро размял затекшие от веревок руки, глянул на Блейри с высоты своего немалого роста, и его громкий насмешливый голос, привыкший отдавать команды на поле боя, заполнил тесную келью:

— Ты что еще за хрен, парень? Чего сидишь — лотоса обкурился или ноги не держат? Разговор у меня будет только с вашим старшим, и никак иначе. А ты, сопляк, больше как на конюха не тянешь… Ну, пошел вон!

После собственных благостных размышлений об избранности народа Рабиров грубая речь киммерийца подействовала на Блейри не хуже ведра ледяной воды. На миг Князь опешил: его, коронованного владыку Забытых Лесов, принять за конюшенного служку?! Вспыхнувший гнев опалил его разум жаркой волной. Однако негодование тут же схлынуло, уступив место трезвому пониманию: людской король догадывается, кто перед ним, и нарочно пытается вывести противника из себя. Как всегда в сложной ситуации, Конан из клана Канах предпочел лобовую атаку изощренной дипломатической дуэли.

Что ж, если так, я найду способ заставить тебя играть по моим правилам, подумал Блейри. Но и грубости не спущу. Не двинувшись с места и не отвечая, даже не изменившись в лице, он одними глазами наблюдал за Конаном.

Варвар привольно, по-хозяйски уселся напротив, чуть помешкав, выбрал из кубков самый вместительный и от души налил себе вина. Блейри не пошевелился. Киммериец хмуро покосился на него и поднес кубок к губам.

Тогда правая рука Князя метнулась вперед с быстротой, за которой не мог уследить человеческий глаз, и ударила по серебряной чаше.

Попыталась ударить. Конан был настороже, и его ответ оказался не менее быстр. Киммериец перехватил удар над столом-алтарем, стиснув запястье да Греттайро, будто тисками. При этом часть вина выплеснулась ему на колени и рубаху, но оставшееся Конан выпил одним мощным быстрым глотком и швырнул тяжелый кубок в голову Князя.

Гуль легко уклонился, и серебро зазвенело о камень. Так же легко он свободной рукой выхватил в воздухе могучий кулак Конана, летящий ему в переносье следом за кубком. Сцепив руки над священным камнем, два равных по силе противника тщились превозмочь друг друга — так порой забавы ради тягаются моряки в портовых тавернах Кордавы, ставя на кон кувшин дешевого красного вина, только теперь ставки могли быть несравненно выше. Десять, двадцать ударов сердца — лицо Конана покраснело от напряжения, на шее Блейри вздулись жилы, однако оба, как ни старались, не могли ни освободиться от захвата соперника, ни прижать его ладонь к мраморному столу.

Наконец разжали пальцы оба — одновременно.

Блейри глянул на свое правое запястье, перехваченное багровым следом от железных пальцев Конана. Его лицо выражало брезгливое недоумение.

— Неплохо для смертного, — признал он. — Мой урок вежливости не удался. И все же, киммериец, даже став королем, ты все равно остался грубым варваром.

— Я остался воином, — буркнул Конан, потряхивая онемевшей ладонью. — Ты меня тоже удивил — нипочем бы не подумал, что в таком заморыше спрятана сила, равная моей. Кто ты такой, прах тебя побери?

— Грубость, похоже, для тебя привычнее, чем дыхание, — чуть заметно усмехнулся гуль, — но здесь и сейчас она лишь выдает твою неуверенность. Меня зовут Блейри да Греттайро, и я — князь Забытых Лесов.

— С ума сойти. В таком юном возрасте, и уже князь… Постой-ка! Как, говоришь, тебя зовут? Рейе рассказывал что-то… Ну да! Ты и есть тот самый ублюдок, из-за которого все началось! Так это ты убил вашего прежнего правителя?

— Нет. Я отдавал такой приказ, верно, но мы не успели. Князя Драго, к твоему сведению, никто даже пальцем не коснулся. Он умер сам, как и большая часть наших стариков, когда подействовало колдовство, вызванное к жизни твоим сыном. Так что можешь считать убийцей собственного отпрыска, — рабириец довольно прижмурился, не выпуская, впрочем, собеседника из виду. — Странно, что Золотой Леопард об этом умолчал. Наверное, побоялся твоего гнева, как думаешь? Но буду с тобой полностью откровенен: я убивал и сам. Я убил многих людей. Некоторые из них были твоими друзьями.

— Что мне помешает открутить тебе башку прямо сейчас? — прорычал киммериец, сжимая кулаки.

— Здравый смысл, — безмятежно откликнулся гуль. — Прикончить меня нелегко, снаружи охрана, за нами наблюдают. Неподалеку под бдительным присмотром содержат уйму тех, кто тебе по разным причинам дорог, в том числе твоего сына, чье спасение из тьмы веков обошлось вам немалой ценой. Одно твое неверное движение, и тебе преподнесут его голову на подносе — золотом, как подобает персоне королевской крови. А теперь давай покончим с нелепыми препирательствами. Возможно, ты получаешь удовольствие, изображая неотесанного горца, но мне доподлинно известно, что на деле ты не таков. Итак, готов ли ты к серьезному разговору?

— Я здорово тупею, когда веду разговор с ножом у горла, — огрызнулся правитель Аквилонии. — Ну, валяй, начинай, а я послушаю, что умного скажешь. Надеюсь, ты не собираешься приносить меня в жертву какому-нибудь змееногу или гигантскому пауку? Во времена моей молодости находились любители, пробовали…

Блейри непонимающе поднял бровь.

— Значит, выкуп, — проворчал Конан с большим облегчением. — Нашел серьезный разговор, тоже мне… Сколько? В золоте, серебре, алмазах? Может, в векселях офирского казначейства?

— Об этом я не думал, — честно признался гуль. — Но раз ты предлагаешь, пусть будет еще и выкуп. Пятьдесят тысяч золотом, остальное, так и быть, векселями. Только это не главное — скажем так, маленькое приятное дополнение.

Конан крякнул.

— Тогда какого ж тебе?..

— Для начала мне требовалась толика твоего внимания, — да Греттайро откинулся к шершавой стене часовни. — И я его уже получил. Теперь постараемся забыть на время выходки твоего сына, ущерб, причиненный войсками твоего подданного, жизни твоих людей, взятые моими сородичами, и моих соотечественников, павших от рук смертных. Все это становится не слишком важным, когда я получаю известие о том, что три дня назад армия Зингары пересекла на Полудне бывший рубеж Незримой Стены и пусть медленно, но все же продвигается по нашим землям, захватывая опустевшие поселки и насаждая в захваченных местностях свою, пока что временную, власть.

— Та-ак, — энергично кивнул киммериец. — Чабела всегда казалась мне скорой на подъем.

— Как ты полагаешь, что это может значить — для меня? И для тебя, кстати?

— Для меня? Ровным счетом ничего. А для тебя это означает, что Зингарка пустила в ход некую обгрызенную крысами грамоту о признании вольного княжества Рабиры под рукой Кордавы, подписанную лет двадцать тому ее представителями и Рейениром Морадо да Каденой, — не замедлил с ответом Конан, не удержавшись от едкого смешка. — И теперь Золотая Башня на самых что ни на есть законных основаниях тянется к вашим драгоценным Забытым Лесам. А еще — что к концу года составителям карт прибавится работы. Им придется чертить новые планы, где на месте Рабирийских холмов будет красоваться надпись: «Владение Зингары». Да! Еще это означает большую склоку между Кордавой и Мессантией по поводу границ. Вы уже сколько столетий торчите прямо на рубеже между теми и другими, не давая никому хапнуть столь лакомый кусочек. В общем, скучать никому не придется.

— Хорошо, — Князь чуть склонил голову в знак согласия. — Теперь поставь себя на мое место. У тебя есть крохотная страна, окруженная со всех сторон могущественными соседями, есть немногочисленный и не воинственный народ, еще не оправившийся после навалившегося бедствия, и твердое решение уберечь свои земли от людского нашествия. А также — видишь, я полностью честен с тобой — огромное желание любыми средствами сохранить голову на плечах и корону на голове. Как бы ты поступил в таком случае?

— Ну-у, я… — варвар сделал вид, будто напряженно думает, даже навалился локтями на стол и стиснул руками виски. — Я… на твоем месте… Знаешь… Пожалуй, я бы на твоем месте… да, точно! Я бы повесился.

Блейри долго молчал.

— Мое терпение велико, но не безгранично, — очень тихо произнес он наконец, и на этот раз в его голосе явственно слышалось холодное бешенство. — Еще одна такая выходка, и нам принесут голову кого-нибудь из тех, кто заперт сейчас в подвале. Ты можешь шутить дальше, если находишь это уместным, но должен помнить: одна шутка — одна голова. Теперь продолжим. Вопрос тот же.

— Сперва я бы попытался столковаться с посланцами Чабелы, — мрачно бросил Конан уже без всякого притворства. — Для начала — с теми, кто командует вошедшей сюда армией. Наполнил бы леса лазутчиками, дабы узнать, каковы намерения зингарцев, сколько их, кто их ведет, насколько они уверены в собственных силах. А еще я бы из кожи вон лез, дабы убедить Золотую Башню, будто я гораздо сильнее и опаснее, чем кажусь на первый взгляд. Мол, у меня припрятано такое, против чего все силы людей окажутся бесполезны.

Вполуха прислушиваясь к рассуждениям монарха Трона Льва, Блейри попытался совершить то, чему обучился при помощи Венца: представил истекающий из сапфира тонкий луч, тянущийся к разуму собеседника. Этот луч мог быть яростным, как половодная река, мгновенно сметающая любые преграды, но мог превращаться в тончайшую паутину, украдкой опутывающую мысли личности, заинтересовавшей Князя. Гуль не торопился: затеянная игра обещала быть захватывающе интересной. Было бы досадно испортить ее в самом начале. Вот синий свет, как всегда происходило, словно бы уперся в каменную стену, просочился насквозь и рассеялся над… пожалуй, над водной гладью, исчерченной мелкими волнами. Ничего похожего Блейри раньше не встречал: покоренные им души чаще имели образы трепещущих огоньков, иногда — деревьев или животных. Водный простор завораживал, однако под его обманчивым спокойствием, на самой глубине, ощущалось присутствие чего-то могущественного, дремлющего, но способного в любой миг проснуться и объявиться на поверхности. Да Греттайро вдруг обнаружил, что вовсе не горит желанием познакомиться поближе с этой загадочной тварью. Хотя чувство страха в его душе умерло, инстинкт самосохранения подсказывал: без необходимости с этим лучше не тягаться.

Интересно, выскочила откуда-то непрошеная мысль, а как выглядит разум Хасти?

Усилием воли Блейри заставил себя восстановить утраченную на мгновение нить разговора. Что ж, раз Аквилонца защищает нечто непонятное, он не станет прибегать к магии Венца… пока. Для начала будет довольно простого поединка слов и сообразительности.

— Не подходит, — бросил он в ответ на рассуждения Конана. — К какому средству могут прибегнуть Рабиры, дабы устрашить людей? Скажи, что в этом мире способно всерьез испугать королеву Зингары? Возможность в один прекрасный день обнаружить на пороге труп своего любимца да Кадены? Скорее она сочтет подобный жест поводом для небольшой победоносной войны и расширения пределов королевства Зингарского. И вряд ли она станет вести переговоры на равных с тем, кто по своим возможностям равным не является. А вот с тобой, Аквилонец, мы беседуем на равных. Понимаешь, почему?

— Что-то твоя болтовня перестает мне нравится, — нахмурился Конан. — Я еще могу понять, что даже такой мерзавец, как ты, способен заботиться о родном крае… Но вот способы, какими ты это собираешься делать, никуда не годятся.

— Я же сказал, что намерен добиться своего любыми средствами, — с нажимом повторил гуль. — Разве люди поступают иначе? Ну-ка, приоткрой завесу тайны: сколько раз ты сам обращал чужие жизни в предмет торговли?

— Между прочим, мне и свою жизнь частенько приходилось ставить на кон, — отрезал киммериец. — А вот про тебя болтали, якобы ты мастер загребать жар чужими руками.

— Я поступаю так, как считаю нужным и разумным, — пожал плечами да Греттайро. — Повторяю, я не намерен с тобой препираться. Или ты добровольно согласишься оказать мне некоторые услуги, или мне придется добиваться твоего согласия иными, более жесткими средствами. Рано или поздно тебе придется уступить, но зачем вынуждать страдать невинных, потакая собственному упрямству?

— Допустим, — поморщился король Аквилонии. — И какую же такую услугу я могу тебе оказать? Моя жизнь и золото за нее тебе вроде не нужны. Если ты вздумаешь торговаться с Чабелой нашими с Коннахаром головами, что ж… огорчение Зингарки от нашей смерти будет беспредельным, зато твоя смерть, когда она все равно захватит Рабиры, станет просто чудовищной. В башне Эрданы палачи свое дело знают…

— Нет, ты и твой любимый наследник для меня стократ ценнее живыми. Я собираюсь торговаться, верно, но не с Чабелой, а с тобой, — перебил Блейри и пояснил, завидев недоумение на лице киммерийца: — Мне — а в моем лице и Рабирам — как ни печально это звучит, позарез необходим высокий покровитель среди людей. Тот, кто может взять Леса под свою опеку. Тот, против кого не отважится выступить ни одно королевство Заката или Восхода. Единственный человек в нынешние времена, подходящий под эти условия — ты. Забытым Землям требуется покровительство Аквилонии. Для всех это должно выглядеть как нечто вроде вассальной клятвы с моей стороны, и только мы будем знать, кто в действительности диктует условия в нашем союзе. Я хочу… нанять тебя, Конан. Так, как нанимают телохранителя или охранника в караван. Как нанимали тебя самого бессчетное множество раз, покуда судьба не вознесла тебя на трон. Нанять тебя, твое влияние, твои аквилонские легионы. Сделка будет честной — свобода Рабиров в обмен на жизнь, а затем и свободу твоего сына.

— Однако, — только и сумел выговорить Конан, после чего заново наполнил один из уцелевших кубков, приложился к нему и надолго замолчал. Князь Лесов ждал, по-прежнему не шевелясь и став единым целым со стеной. Ждал, как выжидают в засаде хищные звери, подкарауливая один-единственный подходящий для нападения момент. Мысленно он бился об заклад сам с собой, делая ставки на то, каким будет первое после затянувшейся паузы слово владыки Трона Льва. И проиграл, ибо Конан вдруг осведомился:

— Отчего бы тебе не чесать левой ногой правое ухо, а обратиться прямиком в Золотую Башню? Если ты будешь таким же говорливым и сладкоречивым с Чабелой и ее присными, как со мной, они вполне могут согласиться на твои предложения.

— Повторяю, у меня нет на них влияния, — отрицательно покачал головой да Греттайро. Сапфир в Венце отбросил на стену россыпь синих бликов. — Нет времени. Я не знаю нрава хозяйки Золотой Башни. Она слишком далеко отсюда. Жизнь зингарского любимчика ей, вероятно, дорога, но не дороже политических интересов. От добра добра не ищут — в отличие от Чабелы, ты находишься здесь, в моих Лесах, у меня в…

— …плену…

— …в гостях. И твой сын с его подружкой, и Хасти Одноглазый, который тоже весьма дорог тебе, они также… гостят… у меня. Все это, согласись, несколько усиливает мои позиции.

— Понятно, — протянул киммериец. — Значит, ты все рассчитал и уверен: с первым же лучом солнца я, ровно осел с перцем в заднице, помчусь в сторону зингарской границы, останавливать надвигающуюся на вас армию?..

— Именно так! Вкупе с некоторыми из моих приближенных, — подхватил Блейри. — А для пущей убедительности вы повезете своеручно подписанную тобой и мной грамоту о согласии Аквилонского королевства принять под свою защиту Рабирийское княжество, законным — и признанным тобой! — правителем коего является Блейри да Греттайро.

— После чего я на старости лет окажусь по уши втянутым в бесконечный скандал с Зингарой касательно того, чьим протекторатом являются Рабиры, — мрачно закончил варвар. — Конечно, Чабела трижды подумает, прежде чем прибегать к угрозе оружием, поскольку отлично знает: на удар я отвечаю ударом, но наши отношения будут испоганены если не навсегда, то очень надолго. Мессантия, прослышав о подобном союзе, вообще не рискнет вмешиваться, ей в последние годы и без того несладко пришлось. Обходились они как-то сотни лет без земель Рабиров, ну и впредь обойдутся. Вы опять затаитесь в своих чащобах и будете мерзко хихикать, довольные тем, как ловко вам удалось стравить между собой два людских королевства, а самим остаться в стороне и уцелеть. Ну все при деле. Теперь скажи, с какой это стати я соглашусь вешать себе на шею такую обузу?

— Ради того, чтобы в не столь отдаленном будущем твой старший сын и его спутники могли отправиться в Тарантию, — гуль одним плавным движением поднялся на ноги, опираясь обеими руками на широкую кромку алтаря. — Ты ведь хочешь, чтобы его мать вновь увидела сына, а твоя жена — мужа? Хочешь, чтобы твои друзья и подданные возблагодарили тебя за возвращение домой их пропавших детей? Теперь только от тебя зависит, сколько они смогут пользоваться нашим гостеприимством. Не волнуйся, мы не причиним им вреда. Они поживут у нас — год, два… или три… Пока не станет очевидным, что Рабирам более не угрожает опасность со стороны людей. Или пока я не восстановлю Границу. Тогда ты получишь их обратно — целыми, невредимыми, слегка повзрослевшими и изрядно поумневшими. И не надо столь грозно на меня смотреть: я не предлагаю ничего, не опробованного вами, людьми. Скольких наследников знатных и неугомонных семейств ты держишь при своем дворе, дабы их отцам не взбрело в голову умыслить против тебя что-нибудь эдакое?

— Семерых, — даже не раздумывая, ответил король Аквилонии. — Пятерых парней и двух девиц. В основном из Шамара, а то они вечно там норовят сговориться за моей спиной с Иантой. Но я же не сажаю их на цепь в подвале! Они имеют равные права со всеми прочими обитателями дворца и всегда могут наведаться домой.

— Как не назови, смысл остается прежним — молодые люди обеспечивают короне повиновение своей родни, — тускло напомнил Блейри. — Знаешь, многие в Рабирах верят, что судьба рано или поздно воздает за все совершенные поступки. Ты удерживал чужих детей — теперь кто-то захватил твоих. Может быть, через десяток лет твои подросшие отпрыски найдут способ отомстить мне, а пока — их судьбы решаем мы, старшее поколение. Мне нужна отсрочка, Конан, только отсрочка, время работает сейчас против меня! Так я могу рассчитывать на то, что мои слова заслуживают ответа, данного не злостью или ненавистью, но здравым смыслом?

— Сперва я хочу увидеть моих спутников и Коннахара, — голос киммерийца звучал по-прежнему непререкаемо, но Князь Лесов уловил в нем необходимый оттенок сомнения. Соперник готов сдаться, но желает и в поражении сохранить достоинство. Глупо, ну да пусть утешится хоть этой иллюзией.

— Ты их, несомненно, увидишь, — согласился да Греттайро. — И своими глазами убедишься, как мы умеем держать свое слово. В знак моих добрых намерений я готов даровать некоторым из них свободу прямо утром. Скажем, людям Пуантенца, которые не представляют для нас особого интереса. Пусть уезжают вместе с тобой.

— А что насчет да Кадены и гульской девицы, которая показывала нам дорогу сюда? — осведомился Конан. — Собственно, на девчонку мне плевать, но Рейенир — мой давний знакомец. Как-то не верится, чтобы он мог принимать участие в твоем заговоре.

— Он и не принимал, — безразлично отмахнулся рабириец. — Госпожа Иламна согласилась помочь нам, следуя зову крови, но чем руководствовался да Кадена, присоединяясь к вашему походу, мне до сих пор неясно. Кроме того, Рейе здесь нет. Он сбежал во время колдовской церемонии. Возможно, решил, что с него достаточно, и теперь вовсю несется к зингарской границе… к своей заступнице и утешительнице из Золотой Башни.

— Сбежал?! — не поверил варвар. — Рейе — сбежал?

— Если ты ранее не подозревал об этой особенности его нрава, то мне очень жаль, — хмыкнул гуль. — Да Кадена всегда был таким — весьма… гм… осторожным. Можно сказать, это основная черта его характера. Именно поэтому Драго, наш прежний Князь, не спешил видеть сына своим преемником. Если тебе доведется когда-нибудь снова столкнуться с Рейениром — вспомни мои слова и поступай по собственному разумению… Ты хочешь спросить еще что-то?

— Хасти, — тяжело уронил Конан. — Что будет с ним? Я видел, твои подручные обласкали его по затылку и уволокли. Что ты собираешься с ним делать?

— Ровным счетом ничего, — внутренне Блейри подобрался и насторожился, словно вступая на зыбко колыхающуюся тропку над бездонной болотиной. Рано или поздно разговор должен был коснуться участи рабирийского магика — немаловажной фигуры в разыгрываемой им игре. — Во-первых, он сейчас пребывает без сознания — и по нашей вине, и потому еще, что ритуал отнял у него изрядное количество сил. Во-вторых, у меня нет возможности что-либо с ним сделать. Это как раз он, не разобравшись, способен обратить меня и моих соратников в горстку праха. Так что мы обождем, когда он очнется, а затем постараемся убедить его принять нашу сторону. Если повезет, именно он станет нашей тайной силой. Он дорожит своим домом, Рабирами, и уже однажды защитил княжество, соткав Вуаль Мрака. Отчего бы ему не совершить такое деяние во второй раз?

— Тогда на кой вам аквилонские заложники? — вполне разумно заметил варвар. — Столкуйся с Хасти, и ваши ненаглядные леса спасены.

— Та же беда, что и с Чабелой Зингарской, — слегка нахмурился да Греттайро. — Решение Эллара может оказаться каким угодно. Он вполне способен заявить, что уже сделал для нас все возможное. Лучше уж я буду иметь дело с тем, кто имеет в этом запутанном деле свой кровный интерес.

И кого я могу направлять в нужную сторону, мысленно добавил он. А твой одноглазый приятель мне вовсе ни к чему. Раона, конечно, попробует заставить его быть смирным и послушным, но вряд ли ей это удастся. Кто она — всего лишь недоучившаяся колдунья. Как только ты отъедешь подальше, я немедля займусь решением участи Одноглазого… по своему усмотрению.

— Так мы договорились? — подвел итог Князь Лесов, немного удивившись тому, как быстро добился желаемого. Причем совершенно не прибегая к магии Венца, но полагаясь только на собственный ум. Слухи об упрямстве и несговорчивости Аквилонца все таки сильно преувеличены. Он такой же человек, как его сородичи, и точно также беспокоится за судьбу своего ребенка, хотя и умудряется это скрывать. Что ж, любая дорога начинается с первого шага, и немыслимый прежде союз Короны Льва и Забытых Холмов имеет все шансы появиться на свет. Может быть, это даже пойдет Рабирам на пользу. Осталось только, чтобы человеческий правитель сам произнес свой приговор.

— Может быть, — медленно и явно сделав над собой нешуточное усилие, процедил Конан. — А может, и нет. Я подписал бы договор о протекции с Драго, причем сделал бы это безо всякого принуждения. Но когда такой гнус, как ты, проявляет такую настойчивость, я должен подумать, даже несмотря на предъявленные весомые аргументы… По правде, с куда большей охотой я увенчал бы тебя не короной, а петлей… Сколько времени у меня есть на раздумья?

— У тебя его нет. Вообще, — отчеканил Блейри. — С каждым днем я теряю кусок своей земли. Я слышу каждый шаг захватчиков на этой земле, и от этого… Словом, сейчас принесут пергамент, перо и…

К удивлению варвара, гуль вдруг потерял всякий интерес к разговору, настороженно прислушиваясь к неким шорохам, неразличимым простым ухом. Его пальцы стиснули край мраморного алтаря с такой силой, что Аквилонец уже приготовился увидеть разбегающиеся по светлому камню трещины. Внезапно да Греттайро кинулся к двери, с яростью замолотив по створкам. Снаружи завозились, поспешно вытаскивая засов, и внутрь сунулась чья-то темноволосая голова.

— Хеллид, быстро гони своих лазутчиков на берег и к дому Одноглазого, — распорядился Князь. — И поднимай всех остальных — у нас посетители, с которыми я желаю повидаться. Да шевелись же! — раздраженно прикрикнул он на оторопевшего помощника, не видевшего никаких причин для беспокойства. Школа дремала, скрытая предутренними сумерками, в которых нерешительно пересвистывались ранние птицы. Впрочем, Хеллид накрепко усвоил, к чему могут привести расспросы и возражения, и задержался только для того, чтобы уточнить — его подчиненные по-прежнему должны охранять часовню или присоединиться к ловле неведомых злоумышленников?

— Пусть отправляются с тобой, — отмахнулся Князь и повернулся к озадаченному столь внезапной переменой Конану, снисходительно пояснив:

— Кое-кому не дает покоя совесть. Не ожидал от него, но, если так… Да Кадена вернулся, и теперь он мой.

— Он останется в живых, как и все прочие заложники, — быстро сказал Конан. — Таково мое условие: никто не должен умереть. Или пускай Рабиры горят синим пламенем.

— Хорошо, — с неожиданной легкостью согласился гуль. — Подожди здесь, я не задержусь надолго…

— Нет! Я иду с тобой, — варвар, помрачнев, выбрался из-за стола-алтаря. — К тому, кто удерживает в заложниках моего сына, у меня доверия нет. Я должен убедиться лично, что никому из моих спутников не причинили вреда, и увидеть своими глазами целого и невредимого Коннахара — только тогда ты можешь надеяться на продолжение нашего разговора, понял?

— Н-ну… хорошо, — на сей раз согласие далось Блейри не без труда. — Но помни — все осталось по-прежнему. Думай, прежде чем совершить даже самое малейшее движение, ибо от него зависит участь твоего отпрыска и твоих людей, и не пытайся геройствовать понапрасну — мои лесные стрелки не промахиваются… Хеллид, почему ты еще здесь? Если они улизнут, ты мне за это головой ответишь. Бегом, я сказал!

Странно выглядела эта группа, быстро идущая через просыпающийся лес: полудюжина рабирийцев и единственный человек, возвышающийся над ними на добрую голову. Дверь капища осталась стоять распахнутой, и из-за причудливой игры теней казалось, будто изображения на стенах движутся, беседуя друг с другом и перемещаясь с места на место.



Часть 4. Противостояние



Глава первая

Смятение



15 день Второй Летней луны.

Около третьего ночного колокола.



Как непреложно выяснилось, пятнадцать лет относительного спокойствия изрядно притупили прирожденную способность Рейенира Морадо да Кадены к тому, что в простоте людского языка могло бы называться «чувством леса». Впрочем, неуклюжая человеческая речь отражает лишь то, что лежит на самой поверхности, не заглядывая притом в глубину. Следопыт-человек из самых лучших, полжизни проведший под зелеными сводами, научился бы безошибочно читать следы, растворяться бесследно в любом подлеске, выходить к жилью из самой непролазной чащи, в трудностях и борьбе выживать месяцами там, где иной сгинул бы за четверть колокола — и все же лес остался бы для него враждебной силой, знакомой насквозь, но не ставшей от этого менее опасной.

Для рабирийцев чувствовать лес — значит быть им, быть каждым зверем в чаще, всякой птахой в листве и пугливой рыбой в бегущей воде. Должно быть, так воспринимают мир лесные звери — волны запахов и звуков, игра света и тени, меняющаяся и неизменная картина, где каждому отведено свое место и всякий знает, откуда грядет опасность и как ее избежать. Рабирийского охотника не станет жалить змея, не учует злой и голодный медведь-шатун, у него отыщется тайное слово, чтобы успокоить рой лесных пчел, а главное — ни малейшего ощущения тревоги, никакого тревожного холодка в груди не возникнет в лесу у того, кто с рождения неразрывно соединил свое собственное крохотное «я» с великим чудом живой природы. Скорее наоборот, при грозной опасности лес укроет, накормит и защитит от врага свое любящее создание. Люди могли бы назвать это колдовством — но разве есть в природе что-либо более естественное, чем связь между сыном и отцом?..

Но иногда случается так, что лесной охотник, слишком долго проживший в рукотворных каменных лабиринтах, среди тех, чьи руки слабы, улыбки фальшивы, а сердца исполнены страхом, начинает забывать о своем предназначении — и тогда ловкий неуловимый хищник, тень среди тысячи теней, превращается в неуклюжего дворового волкодава или, что еще хуже, в смешную ручную собачонку. Рейенир Морадо да Кадена, старший потомок последнего князя Забытых Лесов, забыл лес — и лес забыл его, перестал признавать своим. Теперь, судорожно пытаясь найти в непролазной ночной чащобе хоть какую-то тропинку, он осознал, сколь многое оставил на пыльных коврах и пуховых перинах Золотой Башни, получив взамен — ничтожную малость.

…Когда в отдалении на опушке заметался отчаянный факельный огонек, ночная тьма не помешала Рейениру разглядеть того, кто держит факел, и явившихся на призыв. Нападавших было много, они быстро приближались, и Рейе ясно увидел оружие у них в руках.

То, что он совершил потом, не поддавалось никаким объяснениям и оправданиям, кроме одного — страха за собственную шкуру. Ноги сделали все сами: стремительный бросок в подлесок, бег, чье-то оскаленное незнакомое лицо навстречу — едва увернулся; снова бег — долгий, зигзагами, сердце готово вырваться из ребер, но нельзя ни остановиться, ни споткнуться, иначе — смерть… Бронзовые стволы сосен сменяются корявым чернолесьем, под ногами чавкает болотная жижа, хлещет в сапоги… Позади — что? Преследуют? Отстали? Вроде бы кричала женщина, дважды хлопнул арбалет, но — ни свиста стрелы вдогон, ни топота погони… пугают, что ли?

Вперед, вперед… лес укроет…

Укрыл.

Когда ноги вконец отказались ему повиноваться, Рейе с хриплым стоном рухнул возле огромной поваленной сосны, образовавшей своими мощными корнями прекрасное укрытие от посторонних глаз. Первый животный ужас понемногу отпускал, возвращалась способность к более трезвому осмыслению. Теперь он и сам начинал дивиться собственной резвости: да что это с ним? И куда, во имя Темного Творения, его занесло?

За пределы поместья он выскочил, и, похоже, умчался довольно далеко. Пускай «Сломанный меч» окружен оградой с магическим сюрпризом, просто так ее не перевалишь… да он и не переваливал… есть место, где Хасти не стал тянуть забор, резонно полагая, что со стороны болота не полезет ни добрый путник, ни хищный зверь, а захватчиков на берегу озера Синрет отродясь не страшились… Извилистый путь, по которому проходило его паническое бегство, потихоньку начал восстанавливаться в памяти чередой отрывочных воспоминаний. Вспомнив, как он, очертя голову, ломился через трясину и как зыбкие кочки, что ни шаг, разъезжались под ногами, Рейе только головой потряс: не иначе, уберегли Лесные Хранители, не попустили бесславно сгинуть. В любом случае, погоня, если и вышла из усадьбы, безнадежно сбилась со следа. Не сыщут и с собаками, хоть бы даже в поместье держали свору — но собак в «Сломанном мече», Рейе знал точно, не водилось, не любил их почему-то Хасти…

Теперь предстояло решить, как жить дальше.

Для начала: чем он может помочь оставшимся в поместье и наверняка угодившим в плен спутникам?

Ответ: ничем.

Он мог бы, конечно, отправиться в Токлау… если крепость уже покинута — в Орволан, и сообщить Золотому Леопарду об очередной неприятности, постигшей Конана. Орволан переполнен вояками, готовыми на все ради спасения своего монарха. Стоит бросить клич…

И что же, он поведет людскую армию через Рабиры? Ему понадобится по меньшей мере три дня, чтобы достичь берегов Алиманы, и сколько еще — на возвращение. За это время пленников могут переправить в другое место, а то и вовсе прикончить. Нет, этот план никуда не годится. Кроме того, людям не место в Княжестве. Новое появление войска в Забытых Землях может запросто обернуться войной.

(Вообще-то, куда проще: если сейчас встать и пойти на полуденный закат — хотя окружающий лес стал теперь почти чужим для рабирийца, способности правильно выбирать направление он не утратил — то вот за тем холмом в полулиге должна быть тропа, из мало кому известных, но она выведет на другую, пошире, ведущую в Эспли, а в Эспли можно разжиться верховой лошадкой… Или, если по той же тропинке податься в другую сторону — идти будет подольше и на своих двоих, зато к следующему вечеру, идя не спеша, увидишь торную дорогу на Найолу и дальше, к зингарской границе, а там, милостью богов, кто-нибудь да подберет…)

Рейе рассеянно провел ладонью по поясу с ножнами и кошелем. Десяток золотых монет, два кинжала — один свой, приспособленный для метания, другой, пошире и потяжелее, позаимствован в кладовке у Хасти. Лук остался в усадьбе, как и привычный зингарский эсток, оружие гранда — впрочем, это не имеет значения. Чтоб спасти свою шкуру, хватит и того, что есть. Судя по месяцу, видневшемуся за переплетением колючих ветвей, с момента, как он оставил «Сломанный меч», минуло всего ничего — чуть более полуколокола. Идя всю сегодняшнюю ночь, он уже к завтрашнему утру оставит возможных преследователей позади и доберется до безопасных мест, а спустя самое большее седмицу займет свое привычное место в Золотой Башне, подле королевы Чабелы.

И вдруг с необычайной ясностью Рейенир да Кадена осознал, что жить дальше ему будет противно.

Удивительно, какое место и время порой выбирают Небеса, чтобы заставить обитающих под ними задуматься о своей жизни, прожитой и грядущей. Ночной лес, исчерченный колеблющимися тенями, проседающая кочка и вода, хлюпающая в сапогах, вроде бы отнюдь не способствуют просветлению, однако именно это и случилось с Рейе да Каденой, сыном Драго, придворным Золотой Башни, существом, чей возраст уже перевалил за сотню лет.

А ведь я до сих пор ничего толком в этой жизни не сделал, подумал он. Всегда держался особняком. Не лез в драку. Не рисковал зазря. Правда, во время Битвы Драконов пообещал сестре вызволить ее вздорную дочурку с поля боя, но — перед собой-то будем честны — не особенно рвался вперед и не слишком горевал, когда затея провалилась… Живой пес для меня всегда был лучше мертвого льва, так? И даже сейчас, когда представился шанс совершить что-то, необходимое моей земле, моему народу, первое, о чем я подумал — как бы поскорее унести ноги. Не о том, чтобы отомстить убийцам, не о том, чтоб помочь друзьям — не о том даже, чтобы умереть красиво! — а о собственном уютном кабинете в зингарской Золотой Башне, отделанном полированным орехом и позолотой, о неподписанных торговых договорах с Мессантией, о столике с винами по правую руку от широкой постели, о прелестной улыбке королевы Чабелы, когда она…

И он еще кротко удивлялся: почему это отец не спешит посвящать наследника в тайны правления лесным Княжеством?..

Странное чувство горячим пузырем набухало в груди Рейенира — обида? Злость? Ярость? На кого — может быть, на себя, на свою долгую, тихо и пыльно прожитую жизнь? Какое-то время яркий образ уютных покоев и манящая улыбка на прекрасном лице Зингарки еще стояли перед его внутренним взором, но потом жжение в груди сделалось невыносимым. Рейе вскочил и решительно зашагал вниз по склону холма — туда, где чистый, душистый сосновый лес переходил в болотистые берега безымянной речушки.

На ум почему-то пришло длинное и вычурное ругательство, слышанное как-то от Аквилонца. Рейе произнес его вслух, потом еще раз, с бóльшим чувством — правда, он не понимал в этой фразе ровным счетом ни единого слова, ибо правитель Трона Льва произносил ее на родном языке, но звучание и раскат слов говорили сами за себя.

Высказывание, как ему казалось, весьма подходило к данному случаю.



* * *



Лес забыл его, а он забыл лес. Поэтому громкий треск веток и хлюпающие шаги впереди он услыхал буквально за мгновение до того, как бегущий показался в поле его зрения. Однако этого мгновения Рейе хватило, чтобы упасть за огромный древний выворотень и выхватить нож — тот, что удобно метнуть.

С высоты обрыва в неверном лунном свете виднелась черная жирная жижа внизу, редкие кочки и подобие бревенчатой гати, сложенное из хлипких березовых стволиков. По этой гати кто-то бежал, разбрасывая фонтаны жидкой грязи, оскальзываясь и чудом удерживая равновесие. Так, не разбирая дороги, убегают от близкой гибели. Так же недавно ноги несли одуревшего от страха Рейе — что, еще кому-то удалось сбежать? Погони пока что было не видать, но позади беглеца вовсю трещал прибрежный тростник, мотались верхушки длинных, выше человеческого роста, камышин — судя по всему, преследователей могло быть от трех до пяти, и они охватывали жертву широким полукругом. Мгновенная непроизвольная усмешка передернула губы Рейе — загонная охота, вспомнилось ему, кровь у жертвы будет слаще… но ведь Жажды больше нет, глупости какие… Более он ничего толком подумать не успел — беглец, вылетев к подножию обрыва, затравленно оглянулся, и свет луны упал на бледное тонкое лицо и тугие кудряшки Иламны.

А в следующий миг погоня настигла добычу.

Один из преследователей выскочил из камышей прямо на нее и злорадно осклабился — крепкий, весь словно литой парень в черном, повязка поперек лба в ночи тоже кажется черной, но оттенком светлее, скорее всего, зеленая или светло-синяя. В руке у парня блеснул длинный кинжал. Иламна прянула в сторону, развела руки, и в каждой ладони у нее выросло по кривому стальному когтю — игры пошли всерьез. Прочие преследователи еще ломились сквозь камыши, но времени до того, как они присоединятся к игре, у герольда покойного Драго оставалось всего ничего, Рейе со своей высотки видел это отчетливо.

Увидела и Иламна. И первой шагнула вперед.

Умением кинжального боя в Рабирийских лесах владели почти все, от мала до велика. Клинки — самых разных видов и форм, от обычных прямых до причудливо изогнутых или даже волнистых — порой успешно заменяли данные природой когти в подушечках пальцев. Самоуверенные люди, пытавшиеся драться с гулями на ножах, как правило, не выдерживали больше пяти ударов сердца. У самих рабирийцев бой мог продолжаться и дольше — при условии равенства противников.

Противники сошлись, и Рейе оценил по достоинству обоих. Пожалуй, они друг друга стоили, не уступая ни в умении, ни в быстроте — до Рейе дважды долетел короткий лязг столкнувшихся ножей и злобное шипение гульки, едва не потерявшей кинжал. Обоим изрядно мешала жидкая грязь под ногами, сковывавшая движения и заставлявшая ступню неуправляемо скользить. Любая попытка Иламны выбраться на берег немедля пресекалась, а отставшие охотники могли в любой момент появиться на берегу и присоединиться к сотоварищу. С одним девица еще справлялась, но всех сразу ей было не одолеть.

Должно быть, именно это соображение и подтолкнуло Иламну. Ее клинки заметались, словно парочка железных ос, жаля одновременно сверху, снизу и сбоку. Противник попятился, почти вслепую отмахиваясь ножом, гулька извернулась в немыслимом пируэте, подняв вокруг себя веер брызг — и охотник вдруг завалился набок, хватаясь за пробитый бок и сипя горлом, перечеркнутым окровавленной улыбкой. Гулька, тут же позабыв о нем, кинулась к спасительному берегу.

Она промешкала самую малость — но для двоих, которые выскочили следом, этой малости оказалось достаточно. Тот, что был поближе, упруго метнулся вперед с явным намерением загнать клинок под лопатку беглянке. Иламна обернулась вовремя, ушла от удара, выставила нож, и убийца отпрянул — но их было двое, они подходили не спеша, гнусно ухмыляясь и поигрывая кинжалами, и Рейе увидел, как у Иламны бессильно опустились руки.

— Почему? — безнадежно спросила она, более не делая попытки бежать. — Я же выполнила все, что он хотел. Я ни в чем не виновата ни перед ним, ни перед вами. Хотя бы скажите, за что?

— Да откуда я знаю, милая? — широко, простецки улыбаясь, сказал белобрысый крепыш, что держался справа. Он держал нож как саблю — зажав в кулаке, острием вверх — значит, бить будет снизу, под вздох, подумал Рейе. — Нам что? Князь сказал — убить, мы пошли да и убили. Сам бы я, конечно, лучше чем другим с тобой занялся. Может, и займусь еще… Ну а потом — уж извини, подруга, служба такая …

Приподнявшись из своего укрытия, Рейе метнул кинжал, и узкое листовидное лезвие вошло белобрысому в шею за третьим позвонком. Рабириец рухнул без звука, его нож зарылся в песок. Второй завертелся на месте, пытаясь сыскать нового врага, и выпустил из виду Иламну — та с нечленораздельным воплем бросилась на него, размахивая клинками. Забыв про оружие, гуль отшвырнул девицу ударом кулака, а в следующий миг с обрыва ему на голову ссыпался Рейе.

Да Кадена скатился на него прямо по склону оврага, в лавине из песка, мелких камешков и оборванных корней. Метательный кинжал засел глубоко в затылке белобрысого, и потому Рейенир пустил в дело второй — тяжелый, с длинным и широким лезвием, снабженным у обуха рядом острых зазубрин. Последние годы ему чаще приходилось держать в руках эсток, тонкую и длинную зингарскую шпагу, но и с ножом все получилось как нельзя лучше. Противник, сущий мальчишка по меркам Лесов, не успел даже сообразить, от чьей руки пришла к нему смерть.

Первым делом Рейе вытащил из трупа столь удачно послуживший метательный клинок. Потом огляделся.

Иламна распростерлась навзничь там, где болотная грязь переходила в лесной желтый песок. В камышах, похоже, никто более не скрывался — зеленые верхушки замерли неподвижно, и ночную тишину нарушали только редкие скрипы цикад. В наступившей тишине мирно журчала вода, обтекая труп в черном, застрявший на отмели лицом вниз. Рейенир в третий раз пробормотал столь полюбившееся ему киммерийское ругательство, сорвал пучок жестких листьев осоки и принялся тщательно оттирать лезвия обоих ножей. Делал он это не столько из любви к аккуратности, сколько для того, чтобы унять предательски дрожащие пальцы.

К тому моменту, как дрожь в руках прошла, а оба клинка заблистали почти первозданной чистотой, герольд покойного Драго сидела на куцем пеньке, и ее поникшие плечи судорожно вздрагивали. Рейе никак не мог решить, как себя с ней вести. С одной стороны, она была изобличенным предателем, и полагалось облить ее холодным презрением. С другой же — перед Рейе сидела красивая молодая женщина, которой он только что — в очередной раз! — спас жизнь. И эта женщина плакала.

Не придя ни к какому решению, он буркнул:

— Ты как? Не ранена?

Иламна молча мотнула головой. Нет, не ранена.

— А это что за ухорезы? Дуэргар?

Молчаливый кивок: дуэргар.

— Послушай, ты точно в порядке? Язык не откусила от волнения?

Новый взрыв рыданий и невнятная короткая фраза, заставившая Рейе переспросить:

— Что сделать?!

— Прикончи меня! — рявкнула Иламна, вскакивая со своего пенька. Лицо ее было мокрым от слез, а кулаки крепко сжаты — правда, ножи разбросаны по песку. — Давай, доделывай их работу — я это заслужила именно от тебя! Это я вас предала! Я завела вас в ловушку! Я служила ублюдку Блейри с самого начала осады Токлау и прилежно доносила ему всякую сплетню!

Рейенир качнулся, как от удара, и пошел на девушку. Широкий, с зазубринами на обушке нож Одноглазого он все еще сжимал в руке, забыв убрать в ножны. Увидев это, Иламна всхлипнула и закрыла глаза.

Тогда Рейе сделал то, чего сам от себя не ожидал — обнял ее, притянул к себе и тихонько шепнул:

— Я знаю. Но это не твоя вина.



* * *



— …Он заставил меня. Я не знаю как, Рейе. У него есть Сила… Сила Венца, но не такая, какая была у покойного Драго. Когда Драго пускал в ход Венец — очень редко, по пальцам можно пересчитать — это было… ну, как рассвет над морем… это прибавляло мудрости, и тогда собеседник сам видел правоту Владыки. А у этого… Он лупит своей Силой, как дубиной, налево и направо, ему нужны не союзники, а покорные рабы. Вламывается в твой разум, как насильник, как завоеватель — не подчиниться нельзя, а подчиняться тошно. Тебе больно, гадко, ты понимаешь, что так нельзя… но ты должен. И свет. Синий свет, от которого слепнешь на время…

— Так говоришь, он частенько наведывался в Токлау? И как часто?

— Почти каждую ночь. Просто взбирался на стену в первом попавшемся месте. А часовым говорил — «вы меня не видите», и они его не замечали…

— Почему же тогда он не проник в покои Просперо или мои? Не прикончил нас во сне? Не заставил сдать форт? Впрочем, вряд ли он тебе об этом говорил…

— О, говорил-то он как раз очень много. Мол, он не хочет бессмысленной резни, ему, дескать, претят убийства исподтишка. Что, кабы не я, он вообще не появлялся бы в крепости, но меня он жалеет и хочет раскрыть глаза на предательство зингарского прихвостня, то есть твое… Я чуть не рехнулась, меня пополам разрывало изнутри: с одной стороны, я знала, что он врет, с другой — не могла не верить… И это при том, что он, похоже, не использовал даже трети своей подчиняющей Силы — боялся, как бы я вовсе не лишилась мозгов. Но воздействие Венца постепенно сходит на нет, если его достаточно долго не обновлять. Сейчас наваждение прошло окончательно. И теперь я ясно вижу, что в конечном счете наш князек кое в чем жутко просчитался.

— Вот как? В чем же, если не секрет?

— Не секрет. В общем, это даже немного смешно. Знаешь, когда пытаешься с помощью Венца воздействовать на чужое сознание, то вынужден хотя бы немного приоткрыть свое — ты ведь не можешь пожать чью-то руку, не протянув в ответ свою, верно? Если носитель Венца мудр и благороден в помыслах, такое соприкосновение ничем ему не грозит, даже напротив: тот, на кого обращена Сила, узрев сокрытое, исполнится светлой спокойной радости и уважения. Так было с Драго. Ну а Блейри… он забрал себе огромную Силу, ей невозможно противиться… но при этом он даже не подозревает, насколько открыты его собственные мысли. Он бездарь, на которого свалилась частичка настоящей мощи. Непосвященный, вроде этих вот головорезов, все равно ничего не поймет. Но если владеешь Силой хоть немного, то увидишь, хотя бы невольно…