Ричард Лаймон

Железная леди



Вот говорят: все течет, все меняется. А на самом деле ничего подобного. Я прожил в Виндвилле всю свою жизнь, а «Бар и гриль Джо» каким был тридцать лет назад, таким и остался.

Тот же массивный стальной гриль, та же стойка, те же вращающиеся табуреты на высоких ножках… Разве что столики у стены в дальнем конце зала стали пообшарпаннее. Да еще скамейки в кабинках лет семь назад обтянули по-новой, но, поскольку Джо заказал тот же красный винил, что и прежде, никакой разницы не видно.

Изменилось другое — люди. Кое-кто из старых клиентов продолжает регулярно к нам наведываться, но некоторых из них просто не узнать. Например, Лестер Кихо после смерти жены сильно сдал и запил. А Хромой Седж, как получил инвалидность, потерял работу стрелочника и теперь каждый день таскается на станцию — смотреть на поезда, уносящиеся вдаль. Постоит немного на платформе — и стрелой к нам: пропустить по стаканчику на пару с Лестером и поплакаться на судьбу. Совсем плохой стал.

Сам же Джо отошел от дел и бывает здесь редко, все больше пропадает в горах, охотится, так что последние три года заведением заправляю я — с тех самых пор, как мне стукнул двадцать один год. Впрочем, когда Джо в городе, то иногда по утрам заходит на чашечку кофе с пончиками.

Но в то утро, когда сюда заявилась Элси Томпсон, он по своему обыкновению гонялся за оленями. Повезло старине Джо, ничего не скажешь!

В баре никого не было, кроме меня и Лестера, — я протирал стаканы, а он сидел на своем обычном месте за стойкой, собираясь опрокинуть первую стопку за день.

И тут на стоянку напротив входа въехала машина — старый, раздолбанный «форд», выглядевший так, словно пережил по меньшей мере десяток аварий. После того как водитель выключил мотор, он трясся и дребезжал, наверное, еще целую минуту.

Я позабыл обо всем на свете, просто стоял и смотрел. На пожилую тетку, выпрыгнувшую из «форда», посмотреть стоило: маленького роста, круглая, как колобок, вся в хаки, с короткой стрижкой и в круглых очках в металлической оправе. Она жевала резинку, причем с таким остервенением, словно грызла орех. В руке у нее была потертая кожаная сумка.

— Нет, ты только глянь! — сказал я Лестеру, но он и ухом не повел.

Дверь распахнулась, и тетка, по-военному печатая шаг, промаршировала к стойке в пыльных армейских ботинках со шнуровкой и взобралась на табурет прямо передо мной. Ее челюсть несколько раз дернулась вверх-вниз, и в какой-то момент мне почудилось слово «кофе».

— Сию секунду, мэм, — кивнул я.

— Спасибо, — буркнула тетка, получив дымящуюся чашку. — А теперь скажи-ка мне, молодой человек, не принадлежит ли это заведение некоему Джозефу Джеймсу Лоури?

— Ему и принадлежит, — ответил я, пристально глядя на нее.

Ее глаза за линзами очков открывались и закрывались в такт движениям челюсти.

— Ну наконец-то! — с довольной усмешкой прочавкала тетка. — Пока я искала Джо Лоури и его чертову таверну, пришлось прочесать все мелкие городки к западу от Чикаго, и в каждом мне обязательно попадалась забегаловка какого-нибудь Джо. Но я не сомневалась, что рано или поздно отыщу его берлогу. А знаешь, почему? Потому что у меня железная воля! Вот так-то! Когда он обычно появляется?

— Э… А зачем он вам?

— Он здесь бывает или нет?

— Конечно, бывает.

— Отлично! Странно только, что за стойкой не он сам.

— Стало быть, вы его знаете?

— Еще бы! — На секунду в ее глазах промелькнуло печальное выражение. — Когда он жил в Чикаго, мы знали друг друга оч-чень даже хорошо.

— Так, может, позвонить ему, сказать, что вы здесь?

— Не стоит. — Продолжая чавкать и ухмыляться, тетка открыла лежавшую у нее на коленях сумку и достала оттуда… здоровенный револьвер. Не такой, конечно, из каких палят ковбои в вестернах, но тоже ничего — длинноствольный «смит-вессон» 38-го калибра, очень неприятный на вид. Однако самое неприятное заключалось в том, что тетка, деловито взведя курок, наставила эту пушку на меня. — Я собираюсь его удивить. Мы его вместе удивим.

Хотя язык у меня в тот момент и отнялся, но кивнуть я все же смог.

— Во сколько появится Джо?

— Да скоро уже. — Я глубоко вздохнул. — Но… ведь вы же не собираетесь его застрелить?

— Так во сколько? — глядя на меня в упор, переспросила она.

— Ну… — Я помедлил, услышав вдали протяжный гудок локомотива. Экспресс 10.05 из Паркервиля. — Думаю, что скоро.

— Вот я его и подожду. А это что за хмырь?

— Где? А, это Лестер.

— Эй, Лестер! — окликнула его тетка, поигрывая пушкой.

Тот посмотрел в нашу сторону и увидел револьвер, но выражение его лица не изменилось. Оно осталось таким же, как всегда, — длинным и вытянутым, как у колли, только куда более унылым.

— Слышь, Лестер, — сказала тетка, — сиди и не рыпайся. Встанешь — схлопочешь пулю.

Лестер молча кивнул и одним махом влил в себя содержимое стакана. Тетка вновь повернулась ко мне.

— А тебя как звать?

— Уэс.

— Уэс, следи за тем, чтобы стакан у Лестера был полный. И не делай ничего такого, отчего мне бы захотелось тебя шлепнуть. Если придут другие посетители, веди себя так, будто ничего не происходит. В этом револьвере шесть патронов, а стреляю я без промаха. Мне нужен только Джо Лоури, но случись чего, так и знай: завалю эту забегаловку трупами от стены до стены. Усек?

— Усек. — Я подлил Лестеру и вернулся к ней. — Можно вопрос?

— Валяй.

— Почему вы хотите убить Джо Лоури?

Тетка прекратила жевать и насупилась.

— Потому что он испортил мне жизнь. Полагаю, это достаточно веская причина, чтобы убить человека. Тебе не кажется?

— Джо убивать не за что.

— Ты так думаешь?

— Да что ж он вам такого сделал?!

— Сбежал от меня с Мартой Дипсуорт.

— С Мартой?! Но это же его жена! Точнее, была.

— Она что, умерла?

— Три года назад.

— М-да? — Тетка хмыкнула и снова зачавкала. — Что ж, пустячок, а приятно. Надо было Джо жениться на мне — я-то живехонька и ничего еще. Будь у него мозги, он бы давно это понял. Да только с мозгами у него всегда была напряженка. Знаешь, что было пределом его мечтаний? Уехать на Западное побережье и открыть таверну. Ну не идиот ли?! Марта тоже считала, что это отличная мысль. «Что ж, — говорю, — раз такое дело, выходи за него. Если Джо настолько туп, чтобы так бездарно потратить свою жизнь, то на кой черт он мне сдался?» Это было тридцать лет назад.

— Если вы сами так сказали… — начал было я и замолчал: с женщинами вообще спорить трудно, а уж с вооруженной и подавно.

— Что?

— Да так…

Сдвинув языком жвачку в угол рта, она отпила кофе.

— Что ты хотел узнать?

— Ну… если вы сами сказали, что они могут пожениться, то, наверное, с вашей стороны не очень-то честно предъявлять ему претензии теперь.

Тетка поставила чашку на стойку и глянула на Лестера — тот по-прежнему сидел на своем обычном месте, но пялился уже не в стакан, а на ее револьвер.

— Я думала, что скоро найду себе другого. — Она грустно вздохнула и покачала головой. — Все ждала… ждала… пока наконец не поняла, что никто другой мне не нужен. Мне был нужен только Джо, а его-то я как раз и упустила. Вот я и решила поквитаться с этим мерзавцем.

— Но это же…

— Что?

— Безумие какое-то!

— Нет, милый мой! Это то, что он заслуживает!

— Может, у вас еще что-то заладится. С тех пор как Марта умерла, у него никого нет. Может быть…

— Слишком поздно.

Неожиданно Лестер спрыгнул с табурета и рванул к двери. Тетка лихо развернулась, вскинула свою пушку и, почти не целясь, нажала на курок. Стреляла она и вправду без промаха. Пуля начисто срезала Лестеру мочку левого уха, и он, взвизгнув, тут же затрусил обратно.

— Молитесь, чтобы никто ничего не услышал, — проворчала тетка.

Никто и не услышит, подумал я. Бар стоит на окраине, у самого шоссе, а ближайшее здание — это бензоколонка в квартале от нас. Не говоря уже о том, что в наших краях полно охотников, и на одиночный выстрел никто не обратит внимания, если только не пальнули у вас над самым ухом.

Тем не менее я занервничал. Целых пять минут мы ждали, затаив дыхание, пока наконец тетка не захихикала, словно только что выиграла приз в лотерею.

— Нам повезло.

— А Джо — нет, — сказал я. — И Лестеру.

Кнутъ Гамсунъ

Тот промолчал. Одной рукой он держался за ухо, а другой то и дело подносил ко рту стакан.

Закхей

I

— А не надо бегать! — Тетка постучала дулом револьвера по стойке. — В том-то вся с вами, мужиками, и беда — все время норовите куда-нибудь слинять. Надеюсь, ты никуда бежать не собираешься?

Глубокая тишина, царитъ надъ всей преріей. На много миль кругомъ не видно ни домовъ, ни деревьевъ, только пшеница и высокая зеленая трава колышатся повсюду, куда только достигаетъ глазъ человѣка. Далеко, такъ далеко, что они кажутся такими маленькими какъ мухи, виднѣются лошади и люди — это косцы. Они сидятъ на своихъ косилкахъ и косятъ траву — рядъ за рядомъ. Единственный звукъ, который слышится тамъ, это стрекотаніе кузнечиковъ, но когда вѣтеръ измѣняетъ направленіе и дуетъ прямо, изрѣдка раздается и другой звукъ — однообразный хлопающій шумъ косилокъ гдѣ-то тамъ, далеко на горизонтѣ. А иногда кажется, что этотъ звукъ раздается поразительно близко.

— Нет, мэм, что вы!

Это Вилиборійская ферма. Она стоитъ въ совершенномъ одиночествѣ на дальнемъ западѣ, кругомъ нѣтъ ни сосѣдей, ни какой бы то ни было видимой связи съ остальнымъ міромъ, и ближайшій городокъ отъ нея въ нѣсколькихъ дняхъ ходьбы. Всѣ постройки фермы походятъ издали на небольшія скалы, поднимающіяся изъ безконечнаго и необозримаго моря пшеницы.

— Смотри у меня! Шлепну, и дело с концом. Уж кого-нибудь я сегодня точно шлепну. Сегодня мой день, Уэс. День, когда Элси Томпсон поквитается с Джо!

Ферма необитаема зимою, но съ весны до самыхъ позднихъ чиселъ октября тамъ живетъ болѣе семидесяти человѣкъ рабочихъ, занятыхъ воздѣлываніемъ пшеницы.

Три человѣка работаютъ на кухнѣ,- поваръ съ двумя помощниками, — а въ конюшняхъ стоятъ, кромѣ большого числа лошадей, двадцать ословъ. Но во всей Билиборійской фермѣ нѣтъ ни одной женщины — рѣшительно ни одной.

— Нет, мэм, я никуда не побегу. Но и Джо вам застрелить не позволю. Так или иначе, но я вам помешаю. — Я подошел к Лестеру и подлил ему еще виски.

Солнце жжетъ при 102 градусахъ по Фаренгейту. Небо и земля какъ бы содрогаются отъ этой страшной жары, и ни единое, даже самое слабое дуновеніе вѣтерка не охлаждаетъ воздуха. Солнце имѣетъ видъ какой-то огненной трясины.

— А вот и не помешаешь! Ни ты, и никто другой. Потому что у меня железная воля. — Элси криво усмехнулась. — Сегодня я собираюсь умереть. А раз так, то меня ничто не остановит. Заруби это себе на носу. Как только я шлепну Джо, сяду в машину и уеду. Разгоню свой «форд» до семидесяти… или даже восьмидесяти миль… присмотрю дерево потолще и…

И здѣсь, у построекъ, господствуетъ та же тишина; только изъ огромнаго, крытаго дранками сарая, служащаго одновременно кухней и столовой, слышатся голоса и шаги повара и его помощниковъ, которые, повидимому, сильно заняты своимъ дѣломъ. Они поддерживаютъ огонь подъ огромной плитой, подбрасывая въ него большія охапки травы, и вмѣстѣ съ дымомъ, поднимающимся изъ трубъ, вылетаютъ искры и пламя.

Когда пища готова, ее вливаютъ въ большіе цинковые сосуды и нагружаютъ на телѣги. Затѣмъ въ эти телѣги впрягаютъ ословъ, и поваръ съ помощниками везетъ рабочимъ обѣдъ въ прерію. Поваръ — толстый ирландецъ лѣтъ сорока, сѣдой, съ военной выправкой. Онъ наполовину обнаженъ: воротъ его рубашки широко открытъ, и виднѣющяся оттуда грудь походитъ на жерновъ. Весь свѣтъ называетъ его Полли, потому что лицо его сильно напоминаетъ попугая.

Я засмеялся.

— Думаешь, я спятила? — окрысилась на меня Элси.

Поваръ былъ солдатомъ гдѣ-то на югѣ; онъ имѣетъ склонность къ литературѣ и умѣетъ читать, поэтому онъ взялъ съ собой на ферму пѣсенникъ и старый номеръ газеты. Никому не позволяетъ онъ дотрогиваться до этихъ сокровищъ; они лежатъ у него на кухнѣ подъ рукой, чтобы каждую свободную минуту имѣть возможность пользоваться ими, и дѣйствительно, онъ съ безпримѣрнымъ усердіемъ занимается ихъ чтеніемъ. Однажды Закхей, его негодный землякъ, — почти слѣпой и всегда въ очкахъ — завладѣлъ его газетой съ намѣреніемъ почитать ее. Напрасно было бы предложить Закхею обыкновенную книгу, напечатанную мелкимъ шрифтомъ: маленькія буквы расплывались передъ его глазами точно туманъ, но зато какое онъ испытывалъ наслажденіе, держа въ рукахъ газету повара и перечитывая объявленія, напечатанныя такимъ крупнымъ шрифтомъ. Но поваръ сейчасъ же хватился своего сокровища, отыскалъ Закхея на его койкѣ и вырвалъ у него изъ рукъ газету. И между ними произошла злобая и комическая перебранка. Поваръ называетъ Закхея черноволосымъ разойникомъ и собакой. Онъ щелкаетъ пальцами подъ его носомъ и спрашиваетъ, видалъ ли онъ когда-нибудь солдата, и знаетъ ли онъ, какъ выглядитъ военный фортъ внутри? Нѣтъ, онъ этого не знаетъ. Ну, такъ пусть будетъ поосторожнѣе!.. Да, видитъ Богъ, пусть онъ будетъ поосторожнѣе! И пусть держитъ языкъ за зубами! Сколько зарабатываетъ онъ въ мѣсяцъ? Можетъ быть, у него есть дома въ Вашингтонѣ? Или не отелилась ли его корова?

— Нет, мэм. Просто стало смешно, что вы решили выбрать дерево. Понимаете?

Закхей молча выслушиваетъ все это, а затѣмъ принимается обвинять повара въ томъ, что пища всегда недоварена, и что онъ подаетъ хлѣбный пуддингъ съ запеченными мухами.

— Нет.

— Проваливай къ чорту и возьми съ собой свою газету! Онъ, Закхей, честный человѣкъ, прочелъ бы газету и положилъ бы ее обратно. — Не стой здѣсь и перестань плевать на полъ, ты, грязная собака! — И подслѣповатые глаза Закхея, неподвижно устремленные на повара, кажутся на его распаленномъ гнѣвомъ лицѣ двумя стальными пулями.

— Это потому, что вы не в курсе, что случилось с Джо. Он тоже врезался в дерево — старый дуб неподалеку от города. С ним была Марта. Она погибла. Джо тоже досталось изрядно, и док Миллз даже думал, что ему крышка, но ничего, вытянул. Правда, лицо у него уже не то, что прежде, да еще левый глаз потерял. Теперь носит повязку, на пирата похож.

Съ этого дня возгорѣлась смертельная вражда между обоими земляками.

— Можешь не продолжать.

Телѣги съ пищей направляются въ разныя стороны преріи, и каждая изъ нихъ должна накормить двадцать пять человѣкъ. Рабочіе сбѣгаются со всѣхъ концовъ, схватываютъ пищу и бросаются подъ телѣги, даже подъ ословъ, ища на время ѣды хоть какой-нибудь тѣни, хоть намека на тѣнь. Черезъ десять минутъ обѣдъ конченъ, все съѣдено. Надсмотрщикъ сидитъ уже въ сѣдлѣ и приказываетъ людямъ приниматься за работу, а телѣги съ пустыми жестянками возвращаются обратно на ферму.

— Ему еще и ногу отняли!

И въ то время, какъ его помощники моютъ и чистятъ жестянки, Полли сидить на воздухѣ, въ тѣни дома, и перечитываетъ въ тысячный разъ солдатскія пѣсни изъ драгоцѣнной книги, которую онъ принесъ съ собой съ юга, изъ форта. И тогда Полли чувствуетъ себя опять солдатомъ.

— Говорят тебе, я не желаю этого слышать!

II

— Да-да, мэм, простите… Просто я подумал, что дерево — это не самый надежный способ.

— У меня получится.

Къ вечеру, когда начинаетъ смеркаться, семь телѣгъ, нагруженныхъ рабочимъ людомъ, возвращаются изъ преріи на ферму. Большинство рабочихъ моютъ руки на дворѣ, прежде чѣмъ приняться за ужинъ; нѣкоторые изъ нихъ даже приглаживаютъ волосы. Тутъ собраны представители всѣхъ націй, даже нѣскольныхъ расъ, молодежь и старики, переселенцы изъ Европы и природный американскій сбродъ — всѣ болѣе или менѣе бродяги, субъекты, выброшенные жизнью за бортъ. Болѣе состоятельные изъ этой шайки носятъ при себѣ револьверы въ заднихъ карманахъ платья.

— Почем вам знать? Можете кончить так же, как Джо: будете ковылять на протезе, без глаза, да еще с таким личиком, что и лучшая подруга не признает.

Обыкновенно ужинъ съѣдался съ большой поспѣшностью и въ полномъ молчаніи. Всѣ эти люди боялись надсмотрщика, который ужиналъ вмѣстѣ съ ними и наблюдалъ за порядкомъ. Какъ только ужинъ оканчивался, всѣ рабочіе немедленно отправлялись спать.

— Заткнись! — зарычала тетка и сунула мне пушку прямо под подбородок.

Но сегодня Закхей хотѣлъ во что бы то ни стало выстирать свою рубашку. Она стала такой жесткой отъ пота, что шуршала на немъ, когда лучи солнца припекали его спину.

— А вот чтобы наверняка… — тоном заговорщика тихо продолжал я. — Примерно в миле от города есть отличная бетонная эстакада с толстенными опорами.

Была темная ночь, всѣ уже улеглись. Изъ огромнаго сарая, исполняющаго роль общей спальни, раздавалось среди ночной тишины только неясное, заглушенное бормотанье.

— Налей-ка мне еще кофе и помалкивай.

Закхей направился къ одной изъ наружныхъ стѣнъ кухни, — въ ея тѣни стояло нѣсколько ведеръ съ водой. Эта вода принадлежала повару, который тщательно собиралъ ее въ дождливые дни, такъ какъ вода въ Билибори была очень жестка, сильно насыщена известью и поэтому не годилась для стирки.

Я потянулся за кофейником… и вдруг услышал шаги — кто-то, громко топая башмаками, шел по деревянному тротуару, тянувшемуся вдоль фасада бара, явно направляясь к нам. Я покосился на Элси, которая, зловеще усмехнувшись, зачавкала жвачкой с удвоенной силой.

Закхей взялъ одно изъ этихъ ведеръ, снялъ рубашку и принялся стирать ее тутъ же въ ведрѣ. Ночь была тихая, но холодная, и безъ рубашки онъ дрогъ порядкомъ. Но рубашку необходимо было выстирать, и онъ даже слегка насвистывалъ, чтобы придать себѣ бодрости.

Сквозь оконное стекло я увидел знакомую седую шевелюру и покрытое шрамами лицо с повязкой на левом глазу. Заметив меня, человек улыбнулся и помахал рукой.

Вдругъ поваръ открылъ кухонную дверь. Въ рукахъ у него была лампа, и широкоя полоса свѣта освѣтила Закхея.

Я быстро глянул на Лестера — тот, не обращая на нас внимания и прижимая к уху бумажную салфетку, допивал очередной стакан.

— Ага, — сказалъ поваръ и вышелъ изъ кухни.

— Ни звука! — прошептала Элси, ткнув меня в грудь револьвером.

Онъ поставилъ лампу на лѣстницу, подошелъ прямо къ Закхею и спросилъ:

Дверь бара медленно отворилась.

— Кто далъ тебѣ эту воду?

— Джо, падай! — закричал я.

От неожиданности вошедший замешкался и застыл на месте, ошалело озираясь по сторонам. А Элси, издав громкий, торжествующий вопль, спрыгнула с табурета и открыла по человеку беглый огонь. Первые две пули попали ему в грудь, следующая — в горло, еще одна — в плечо, отчего его развернуло на сто восемьдесят градусов, а последняя — в копчик.

— Я ее самъ взялъ, — отвѣтилъ Закхей.

— Это моя вода! — заоралъ поваръ. — И ты, грязный рабъ, осмѣлился взять ее! Ты воръ, ты мошенникъ, ты собака!

Я метнулся к Элси, однако она была начеку и, проворно обернувшись, так врезала мне дулом револьвера, что я упал. А пока я ворочался на полу, пытаясь подняться, перепрыгнула через труп и выбежала на улицу. Я подскочил к двери как раз в тот момент, когда ее рыдван задним ходом выруливал на дорогу. Завизжали покрышки, запахло паленой резиной, и «форд» скрылся из виду.

Закхей ничего не возразилъ на всѣ эти бранныя слова, онъ только опять повторилъ свое обвиненіе по поводу мухъ, запеченныхъ въ пуддингѣ. Шумъ, поднятый ими, вызвалъ любопытныхъ изъ сарая. Они стояли теперь группами во дворѣ, дрогли и съ величайшимъ интересомъ прислушивались къ этому словесному поединку.

Я вернулся в бар. Лестер сидел за стойкой, развернув табурет к двери и с ужасом глядя на труп. Устало плюхнувшись на скамью в ближайшей кабинке, я закурил сигарету.

Полли крикнулъ имъ:

Не знаю, сколько мы так просидели. Наверное, долго. Из оцепенения меня вырвал лишь приближающийся вой сирены. Через несколько секунд мимо бара в направлении эстакады промчалась машина шерифа, а за ней — «скорая».

— Ну, развѣ это не наглость со стороны этого маленькаго поросенка взять, какъ ни въ чемъ не бывало, мою собственную воду!

— Надо думать, за Элси, — сказал я.

— Что жъ, получай обратно твою воду, — сказалъ Закхей, опрокидывая ведро съ водой, — мнѣ она больше не нужна, я уже воспользовался ею.

Поваръ поднесъ къ его глазамъ кулакъ и спросилъ:

Лестер только пожал плечами.

— Видишь ты это?

— Да, — отвѣтилъ Закхей.

А еще минут через пять дверь открылась вновь, и в бар вошел крепкий высокий мужчина, которого я очень хорошо знал.

— Такъ вотъ я тебя сейчасъ попотчую имъ, попробуй-ка.

— Да, если посмѣешь!

— Господи! — Изумленно посмотрев на нас с Лестером, он опустился на колени возле трупа. — Хромой Седж! Вот бедняга! К сожалению, ему уже не поможешь. — Он похлопал старого стрелочника по плечу, встал и принялся отряхивать брюки. — Кто это его так?

Вслѣдъ за этими словами раздался звукъ быстрыхъ и частыхъ ударовъ, на которые въ ту же минуту послѣдовалъ отвѣтъ. Зрители испустили дикій вой — это было выраженіе ихъ одобренія и восторга.

— Какая-то сумасшедшая, — пробормотал я. — Явилась сюда и сказала, что не уйдет, пока не поквитается с тобой… папа.

Но Закхей не могъ долго выдержать натиска повара.

Подслѣповатый маленькій ирландецъ былъ разъяренъ, какъ тигръ, но его руки были слишкомъ коротки, чтобы наносить чувствительные и дѣйствительные удары высокому повару. Въ концѣ концовъ, онъ зашатался, сдѣлалъ два-три шага назадъ и упалъ.

Поваръ обратился къ толпѣ.

— Вотъ онъ и лежитъ! Оставьте его лежать! Солдатъ побѣдилъ его.

— Мнѣ кажется, онъ умеръ, — замѣтилъ кто-то изъ толпы!

— А по мнѣ — хоть бы и умеръ! — задорно возразилъ поваръ.

И онъ чувствуетъ себя передъ этой толпой зрителей великимъ, неотразимымъ побѣдителемъ. Онъ высоко поднимаетъ голову и, желая придать себѣеще больше важности, впадаетъ въ литературный тонъ.

— Я предоставляю его чорту! — говоритъ онъ съ паѳосомъ. — Не троньте его, пусть онъ лежитъ! Что онъ такое? Вѣдь онъ же не американецъ Даніилъ Вебстеръ! Явился неизвѣстно откуда и хочетъ меня учить, какъ запекать пуддингъ, — меня, готовившаго и на генераловъ. Да что онъ, спрашиваю я васъ, главнокомандующій надъ преріей что ли?

И всѣ поражены его рѣчью.

Въ это время Закхей поднимается на ноги и произноситъ тѣмъ же злобнымъ и упрямымъ тономъ, какъ и прежде:

— А ну-ка, подойди ты, заячья нога!

Толпа опять воетъ отъ восторга, но поваръ только сострадательно улыбается и, пожимая презрительно плечами, говоритъ:

— Я могу съ такимъ же успѣхомъ драться съ этой лампой!