Потом он пожал плечами и улыбнулся ей.

– Жаль, что мы не познакомились раньше. Я заметил тебя с той самой минуты, когда ты вошла в зал, но ты весь вечер была со своими друзьями.

– Друзьями? Да я раньше даже не видела никого из них!

Ник удивился.

– Разве ты не из Ньюпорта?

– Я живу здесь несколько лет, но родом я не отсюда.

– А откуда же ты?

– Издалека. Из Чехословакии.

Он внимательно рассматривал ее.

– Очень жаль, что мы не встретились раньше, – повторил он. – Через пару дней я уезжаю…

Она не знала, что ответить ему. Когда ее мысли прояснились, Лари задумалась над своим поведением в тот вечер. Она вспомнила о Чеззе Даниели, о том, каким восхитительным он ей казался… по мести, обрушенной ею на других молодых людей, которых она привлекала и с которыми обошлась так небрежно. Что случилось бы, если бы она познакомилась с Ником Орном раньше? Но теперь это уже не имело значения.

– Мне пора идти!

Он предложил отвезти ее домой, но Лари отказалась. Провожая гостью до «роллс-ройса», Ник сказал:

– Надеюсь, что мы снова встретимся с тобой, Лари!

– Конечно!

– Но придется ждать моего возвращения.

Они остановились возле автомобиля, и Майк держал дверцу открытой. Но Лари медлила, глядя на Ника Орна. Он был таким юным и отправлялся во Вьетнам! Она уже убедилась на истории своей семьи, что война легко разрушает жизнь человека, даже если он останется в живых! От Лари не укрылось, с какой страстью Ник смотрел на нее, и, повинуясь порыву, она быстро поцеловала его в губы.

Потом, испугавшись собственной смелости, нырнула в машину. Майк захлопнул за ней дверцу. Хотя Ник все еще стоял на месте, Лари не могла заставить себя взглянуть на него.

Но когда автомобиль тронулся, она обернулась и увидела, что он смотрит ей вслед. Самое плохое – не то, что она не встретилась с ним раньше, а то, что познакомилась еще и с Чеззом Даниели. Даже сейчас Лари не могла полностью освободиться от его чар.

– Ну, как все прошло, дорогая? – весело спросила Анита, выходя из библиотеки, где она поджидала Лари.

Девушка ответила не задумываясь:

– Совсем невесело.

Взлетев по большой лестнице к себе в комнату, она разразилась слезами.

– Лучше бы я не ездила!

ГЛАВА 17

Анита воспряла духом, когда к ним три или четыре раза в неделю стали приходить тяжелые веленевые конверты. Очевидно, Лари произвела впечатление.

Однако у самой Лари больше не было желания встречаться с красивыми молодыми людьми, которые сначала очаровывали, а потом могли грубо покинуть ее. В ответ на каждое новое приглашение она посылала извинения.

– Дорогая моя девочка, ты молода и красива! – сказала Анита, застав однажды утром Лари за кухонным столом, где та писала очередной вежливый отказ. – Ты не должна держать себя взаперти, словно старая дева! Это ненормально, Лари! Ты превращаешься в неудачницу!

– Возможно, я всегда ею и была, – ответила Лари. – Может быть, я никогда не приспособлюсь к жизни в Америке. Мне следует вернуться в Чехословакию и разыскать свою мать.

После того, как Джин отверг Лари, мысль о возвращении на родину все настойчивее давала о себе знать. Работая в доме или лежа в постели, она часто мысленно бродила по родной земле и искала ту таинственную женщину, которая однажды появилась перед ней на дороге возле «Фонтанов».

Анита испугалась.

– Лари, я с удовольствием помогу тебе в твоих поисках.

Но оказавшись в какой-нибудь из этих коммунистических стран, ты можешь столкнуться с произволом властей, которые вынудят тебя остаться там насовсем. Выдержишь ли ты это?

– А чего мне там будет не хватать? Особняков, балов, миллионеров? Чего мне недостает сейчас – так это ощущения цельности, которое сможет дать лишь моя мама! И до тех пор, пока я не обрету его, наверное, так и останусь неудачницей!

У Аниты упало сердце, когда она услышала оброненное ею в запальчивости слово.

– Лучше бы я не говорила тебе этого! – сокрушенно пробормотала она.

Лари улыбнулась.

– Все не так ужасно. Но мы единодушны в том, что с этим надо что-то делать.

Лари взглянула на записку с отказом, которую она написала.

– Ты полагаешь, что я смогу изменить жизнь к лучшему, танцуя вальс. А по-моему, это потребует гораздо большего.

Анита не могла позволить Лари вернуться в Чехословакию, даже ненадолго. Она слишком боялась потерять ее.

– Даже если ты считаешь, что вальс тут не поможет, то уж во всяком случае и не повредит! – заметила она.

– Если только мужчины не будут наступать на ноги!

И Лари отправилась на Бельвю-авеню, чтобы отослать записку.

Она уже возвращалась домой, когда возле нее с визгом затормозил сверкающий красный автомобиль.

– Ragazza fantastica![7] Какая удача – встретить тебя! – закричал ей чей-то голос.

За рулем открытого «ламборгини» сиял своей безупречной улыбкой Чезз Даниели.

– Это вы считаете нашу встречу удачей, мистер Даниели, но не я! – холодно произнесла Лари, продолжая свой путь.

Чезз дал задний ход и опять остановился возле нее.

– Синьорина Данн, я знаю, что неучтиво оставил вас, но позвольте мне объяснить…

Лари ускорила шаги. Он увеличил скорость. Автомобиль, приближавшийся сзади, вынужден был свернуть в сторону, и водитель сердито посигналил.

– Послушайте меня, пожалуйста, cara, пока вы не стали причиной несчастного случая! – закричал он.

– Не я нарушаю правила уличного движения, мистер Даниели! Вы только оставьте меня в покое – и все будут целы и невредимы.

Автомобиль замер на месте. Лари продолжала идти, чувствуя себя победительницей. Она не поддалась не только его обаянию, но и своему собственному искушению.

Внезапно Чезз выехал на тротуар прямо перед ней, и его автомобиль подпрыгнул на бордюрном камне. Белая рубашка для игры в поло и белые брюки для гребли подчеркивали его сильный загар. Зеленовато-серые глаза сияли.

– Ларейна! – умолял он, стиснув руки, словно в молитве. – Я не могу позволить вам быть настолько несправедливой к самой себе, чтобы игнорировать меня!

Эти слова заставили ее остановиться.

– Несправедливой к самой себе?

– Именно так. Если вы будете обращаться со мной жестоко, вас замучают раскаяние и бессонные ночи.

Лари рассмеялась. При всем своем высокомерии Чезз очень тонко чувствовал ситуацию.

– Хорошо, мистер Даниели. Я постараюсь отнестись к вам без предубеждения. Итак, что же вы хотите?

– Спасибо, синьорина. Сюда, пожалуйста! – И он жестом указал ей на сверкающий красный «ламборгини». – Ваша открытая душа и мой открытый автомобиль вполне подойдут друг другу.

– Вот уж нет! Говорите то, что хотели сказать, прямо здесь!

– Разве мы не можем побеседовать цивилизованным способом – за напитками?

Лари вспомнила еще один урок, полученный ею в ту ночь на балу.

– Я плохая слушательница, когда пью. К тому же, не одета для выхода.

Чезз взглянул на ее забрызганные краской рубашку и джинсы.

– А я и не думал приглашать вас на бал. Я… куплю вам мороженое с содовой.

Он подарил ей еще одну из своих ослепительных улыбок и распахнул дверцу.

Это не принесет ей ничего хорошего, подумала Лари. Ни сейчас, ни потом. Но не смогла устоять.

Она замешкалась при виде кремовой кожаной обивки.

– Может быть, вам лучше прикрыть сиденье? Я красила…

– Не обращайте внимания! Пятно даст мне повод попросить у мачехи новый автомобиль.

Лари забралась в «ламборгини», что потребовало почти акробатического искусства, потому что автомобиль был очень низкий. Чезз снова сел за руль, и машина резко сорвалась с места. На секунду она встревожилась, но потом начала наслаждаться скоростью.

Они ехали по Бельвю в центр города.

– А в каком жанре вы пишете картины, Ларейна?

– Водосточном.

– С таким стилем я не знаком.

Она рассмеялась.

– Крашу водосточные трубы. Я помогаю ремонтировать дом.

– Так вот, значит, почему вы отказываетесь от приглашений на все эти чудесные вечеринки?

Лари пристально посмотрела на него. Он уловил ее реакцию.

– Но почему же вы так расстроились, cara? Разве вы не знаете, что мы в своем кругу свободно говорим обо всем на свете, обмениваемся информацией.

– И мне это противно! – с раздражением воскликнула Лари. – То, что вы называете обменом информацией, на самом деле просто мерзкие сплетни! Вы осуждаете других людей, смеетесь над их недостатками и неудачами!

– Но у вас как раз нет причин жаловаться! О мисс Данн ходят невинные слухи. Другим в этом отношении повезло меньше. Например, богатая наследница только что сделала аборт, какая-то девушка любит только девушек, а один молодой парень занимается любовью с двумя своими сестрами, а некий…

– Я не желаю больше слушать эту гадость! – взорвалась Лари. – И мне не нравится, что вы шпионите за мной! – прибавила она.

– Шпионю, bellissima?[8] Никогда! Я просто навожу справки. В этом сезоне было много сборищ, и где бы я ни появлялся, всюду спрашивал, ожидают ли там вашего появления. Были также случаи, когда я просил некоторых хозяек внести ваше имя в список гостей. Естественно, когда вы отказывались от приглашений, я узнавал об этом.

– А с какой стати вы устраиваете для меня приглашения, мистер Даниели?

– Чезз, – напомнил он ей и погнал автомобиль на красный свет. – Для того, чтобы мы могли продолжить нашу беседу. Кроме того, я чувствовал, что вам нужно развлечься. Ведь на ваши плечи легла такая тяжелая работа! Какой стыд! Если бедная синьора Данн испытывает трудности, сохраняя эту груду камней, то ей следует продать ее.

Он свернул за угол, на бульвар Мемориал, и направился к порту.

Его самоуверенность и неумышленное упоминание о стеснительных обстоятельствах, в которых оказалась Анита, привели Лари в ярость. Однако в то же самое время его прямота действовала на нее освежающе. Она оценила, что Чезз не прятался за вежливым притворным неведением. Все в нем, казалось, действовало на Лари двояким образом: и притягивало, и отталкивало. А может быть, это было взаимосвязано.

– Вы собирались объяснить, почему были так неучтивы со мной, – напомнила ему она.

– Скоро объясню.

Он повернул на Темз-стрит и поехал вдоль ньюпортской гавани. Старый район причалов, постепенно приходивший в упадок с тех пор, как Ньюпорт перестал быть центром торгового судоходства, соперничавшим с Бостоном и Нью-Йорком, начал возрождаться, в нем появились шикарные магазины, рестораны и кафе.

Чезз остановил автомобиль возле кафе с дюжиной столиков на открытом воздухе.

Они устроились в уютном месте, с которого открывался вид на гавань, на невысокий горб острова Гоут, на множество белых парусных лодок, рассекавших воды залива под легким послеполуденным бризом. Глядя на все это, Лари впервые осознала справедливость замечания Аниты. Она слишком пренебрегает развлечениями и становится неудачницей.

Лари заказала ванильное мороженое с содовой, а Чезз попросил кофе со взбитыми сливками.

– Конечно, я поступил возмутительно… – начал он, как только официантка отошла.

Мгновение спустя Лари поняла, что Чезз без всякого вступления пустился в объяснения.

– Но Белинда – та, тощая, с которой я был в тот вечер, – одна из моих самых главных кандидаток. Как бы ни соблазняла меня возможность побыть в твоем обществе, было бы слишком неблагоразумно предоставить ее самой себе.

– Кандидаток? На что? – поинтересовалась Лари.

– На то, чтобы стать моей первой женой.

Она удивленно посмотрела на него, но потом подумала, что Чезз морочит ей голову. Рассмеявшись, Лари спросила:

– И сколько же их всего?

– По последним подсчетам – семь.

Официантка принесла им заказ и ушла. Все это время Лари внимательно изучала Чезза, а его зеленовато-серые глаза отвечали ей спокойным пристальным взглядом.

– Ты что, серьезно? – наконец спросила она.

– Очень романтично быть бедным и влюбленным, но я не создан для такой жизни.

Чезз потягивал свой «капуцин», и на губе у него оставалась молочная пена. Молодой человек выглядел так комично, что Лари снова была обезоружена. Но вот он провел по губе языком, усы из молочной пены исчезли, и его соблазнительная улыбка вновь обрела силу.

Она недоверчиво покачала головой.

– Какой ужас! Не понимаю, как ты можешь признаваться в этом!

– Честность – самая лучшая политика. Это правда. Я хочу, чтобы мои жены были очень богаты. Это так хорошо получилось у моего отца, и, как мне кажется, было бы просто глупо поступить иначе.

И Лари уже в который раз почувствовала, что он отталкивает ее… и в то же время очаровывает.

– Разве для него это имело значение? Он ведь и так был принцем!

– Да, он имел титул… но больше ничего. Ты такая же герцогиня, как он – принц. Мой отец думал, что титул будет ему полезен и прибавит обаяния, поэтому он и обзавелся им, когда приехал в Нью-Йорк завоевывать себе положение в обществе. Это то, что американцы называют хорошей упаковкой. Благодаря ярлыку высшего качества папа казался более удачной покупкой.

Лари в изумлении покачала головой.

– Не понимаю, как ты можешь не стесняясь говорить о таких вещах!

– Знаешь, cara, для того, чтобы лишить сплетни их силы надо первому начать рассказывать о себе.

– Хотя Лари понимала, что это, возможно, был всего лишь способ вызвать ее на откровенность, она вдруг почувствовала смятение чувств после исповеди Чезза Даниели. Ей не хотелось осуждать его. В конце концов, ведь Аните пришлось выйти замуж по расчету, отбросив в сторону подобающую благовоспитанной девушке позу безразличия, Лари дала волю своему любопытству. Она спросила Чезза, почему для него так важны деньги. Неужели честолюбие не побуждает его достичь чего-то большего, чем жизнь в роскоши?

Чезз ответил ей откровенно. Он сказал, что происхождение его амбиций не отличается от того механизма, который заставляет сына врача стремиться тоже стать врачом. Его отец осуществил тот же самый план и добился хорошей жизни. Какой бы вид деятельности ни избрал человек, она только тогда поможет ему полностью раскрыться, если будет основана на его индивидуальных талантах и способностях. В его же случае талант заключается в умении понимать и любить женщин. Если он сумеет в значительной степени реализовать свои дарования, то у него будет не меньше оснований считать свою жизнь прожитой не зря, чем у художника, который проявил талант в живописи. А разве каждый живописец не желает продать свое искусство тому, кто предложит большую цену?

– Если бы все хорошенькие женщины в мире были бедными, – сказал он, – я согласился бы работать по более низкому тарифу. Но случилось так, что огромное множество их – дочки богатых родителей, способные предоставить мне наивысшую компенсацию за мое… искусство.

Он не стал также оправдывать свое желание воспользоваться всеми теми благами, которые приходят вместе с богатством, разве жизнь, проведенная в погоне за наслаждениями в самом прекрасном окружении, обязательно будет менее ценной, чем жизнь, полная изнурительного, тяжкого труда?

– Предполагается, что высшее достижение заключается в том, что человек начинает с нуля, трудом прокладывает себе путь наверх и заканчивает жизнь в богатстве. Но почему же не отправиться в поход за состоянием сразу? Для этого тоже требуется определенный тип предприимчивости!

Чезз заявил, что он никогда и ни от кого не скрывал свою философию.

– Я не хочу, чтобы женщина, на которой я женюсь, разочаровалась во мне, слишком поздно узнав о моих недостатках, что и происходит в большинстве браков. Единственный путь – дать ей возможность в самом начале знакомства лучше разобраться в женихе и его мыслях.

К тому времени, когда он закончил излагать свою жизненную теорию, солнце стало клониться к закату. Большая часть парусных лодок исчезла из виду.

Лари допила последние капли растаявшего мороженого.

– Тогда для чего тебе я, Чезз? Ведь на вечеринке у Орнов ты уже знал, что я не вхожу в твой список «кандидаток».

– На роль моей первой жены – нет, – весело признался он. – Но после того как я стану достаточно состоятельным, и мои вкусы изменятся…

В конце концов он зашел слишком далеко, и его высокомерие вызвало у нее справедливую ярость.

– Какой наглец! – Она выскочила из-за стола и была готова уже добираться до дома одна. – Неужели ты действительно думаешь, что все готовы выстроиться в очередь и ждать, чтобы…

Он протянул через стол руки и схватил Лари за запястья.

– Не уходи, cara! Это была всего лишь шутка.

Шутка? В таком случае, сколько из того, что он наговорил ей, следует приписать его извращенному чувству юмора?

Лари все еще была очарована Чеззом, но в то же время знала, что он относится к тому типу мужчин, которых она никогда не сможет понять и разделить их чувства.

– Пожалуйста, отвези меня домой!

Он выполнил ее просьбу без протестов. По дороге Чезз сокрушенно молчал, только еще раз попросил прощения за то, что невольно обидел ее. Когда они подъехали к воротам «Морского прилива», он сказал:

– Бывают дни, когда мне хочется стать другим человеком, Ларейна. Но я такой, какой есть.

– В таком случае, я по-прежнему не могу понять, почему ты тратишь на меня свое драгоценное время.

– Потому что с самого начала ты поразила меня своей исключительностью. Есть небольшой шанс, что когда-нибудь я изменюсь, вот мне и пришло в голову, что в этом случае мы могли бы стать… друзьями.

Чезз улыбнулся ей, но Лари не ответила ему. Она попрощалась и молча вышла из машины не обронив ни единой фразы, чтобы не поощрить его к дальнейшим встречам.

Лари считала, что ей было бы нелегко поддерживать близкие отношения с Чеззом Даниели и при этом оставаться просто друзьями. И она была совершенно уверена в том, что он знал это так же хорошо, как и она.



Сезон закончился, звуки музыки больше не разносились над заливом, и величественные особняки вдоль Золотого берега стояли темные, с закрытыми ставнями. Прежде Лари никогда не замечала, что с начала осени Ньюпорт пустел и жизнь в нем замирала. Но теперь она испытывала смущавшее ее чувство утраты. Какое ей дело до того, уехал Чезз Даниели или нет? После посещения кафе в гавани она больше ни разу не встречалась с ним. Правда, один раз Лари его видела. Когда она ехала на велосипеде по Бельвю-авеню, он со свистом пронесся мимо в своем спортивном автомобиле и помахал ей рукой, не замедлив скорости. Рядом с ним сидела одна из его хорошеньких «кандидаток». Скатертью дорога, подумала Лари, когда автомобиль умчался. Скатертью дорога, подумала она снова, когда пришла осень и он вместе с «принцем» Даниели уехал на другой модный морской курорт.

Но какого бы мнения она ни была о Чезаре, мысли о нем не покидали ее.

В сентябре из Вьетнама пришло письмо от Ника Орна. Он скромно спрашивал ее, помнит ли она об их встрече, и выражал надежду, что Лари ответит ему. Она сразу же вспомнила его, вспомнила и о том, как любезен был с ней Ник, но некоторые подробности стерлись в ее памяти под влиянием выпитого шампанского. Потом перед глазами возникла сцена прощания, и Лари сделалось стыдно за свой поцелуй. Это был всего лишь порыв, продиктованный сочувствием, ведь он уходил на войну. Может быть, Ник воспринял ее поступок как нечто большее? Значит, поэтому он и написал ей? Дальше в письме излагались его размышления по поводу службы во Вьетнаме. Предполагается, что любая война – ад, писал он, но эта была настоящим «кошмаром самого дьявола». Жестокость и многочисленные жертвы с обеих сторон угнетали Ника, как и необходимость уничтожения древней культуры. В письмо было вложено несколько фотографий, изображающих истощенных вьетнамских детишек, древние каменные гробницы, наполовину разрушенные артиллерийским огнем, каким-то образом заснятые при лунном свете. Лари почувствовала облегчение оттого, что Ник ни словом не обмолвился о поцелуе.

В ответном письме Лари сказала ему, как тронули ее эти фотографии, и предложила попытаться послать их в газеты и журналы. Она написала Нику, что они до такой степени достоверно передают весь ужас войны, что убедят любого, кто увидит их, что эту бойню нужно закончить как можно быстрее.

В следующем письме Ник сообщил, что последовал ее совету и предложил свои фотографии для публикации. Он продал их нескольким европейским журналам. Среди американской прессы желающих не нашлось, так как сотни фотокорреспондентов уже давали материал о военных действиях. Ничто в письме не выходило за рамки простой дружеской признательности.

Поскольку Ник находился на линии фронта и его жизнь постоянно была под угрозой, он писал все более открыто и честно обо многих вещах, которые при других обстоятельствах, возможно, предпочел бы оставить при себе. В третьем письме написанном ночью, перед особо опасным заданием, Ник наконец признался, что боится смерти больше всего потому, что она разлучит их навсегда. В конце была приписка более интимного содержания: «Мне хотелось бы еще раз поцеловать тебя».

Лари не хотела поощрять романтический интерес Ника, ведь она провела с ним всего лишь полчаса. Однако ей ни разу не пришло в голову не ответить ему. Откровенность вызвала у нее желание поделиться своими собственными переживаниями. И она открыла ему истинные причины своего приезда в Ньюпорт.

«Как и ты, – писала Лари, – я оказалась далеко от родины. Меня отправили в Америку из-за этой дурацкой идейной войны между Востоком и Западом».

В следующем письме Ник пообещал, если, конечно, вернется из Вьетнама живым, помочь Лари разыскать ее мать.

Возможно, его слова лишь пустая бравада, подумала Лари, и он предлагает ей помощь только из-за одиночества и потребности в контакте. Однако письмо Ника разбудило в ней желание предпринять такие поиски.

За несколько недель до зимних школьных каникул у нее возникла идея отправиться в Чехословакию вместе с Анитой.

– Разве есть на земле лучшее место для встречи Рождества, чем земля «доброго короля Вацлава?» – спросила она.

– Лари, дорогая моя, – ответила Анита, – обстановка не изменилась со времени нашего последнего разговора. Это было бы безумием! От того, что там не возвели стену, как это сделали в Восточном Берлине, – Чехословакия не перестала быть тюрьмой.

– Я родилась в этой тюрьме и все же вышла из нее! – бесстрастно ответила Лари. – И я не боюсь вернуться. Теперь я американка, они не смогут задержать меня!

– Они способны сделать все, что им будет угодно, – ответила Анита, все больше расстраиваясь. – Разве у них было право держать под замком твою мать?

– Баби, рано или поздно я должна узнать, что случилось с ней! Я не успокоюсь, пока не сделаю этого.

– Но ведь на твои письма ни разу не пришло ответа. Если ты вернешься в Чехословакию, боюсь, тебя ждет… разочарование.

Лари уже не писала на родину каждый месяц, как в первое время после своего приезда в Америку, но все еще отправляла по два-три письма в год.

– Разве я не говорила тебе, что последние два письма, которые я отправила в Союз актеров, так и не вернулись?

– Думаю, там поняли, что ты будешь продолжать забрасывать их своими запросами, поэтому они просто выбросили твои письма в мусорное ведро.

– Или же они каким-то образом передали их ей, – заметала Лари.

– Тогда почему же на них так и не было ответа? Ведь почта из Восточной Европы приходит, хотя и подвергается цензуре.

– Кат отправила меня сюда в надежде на то, что здесь я буду счастлива. Она хотела спасти меня. Поэтому лучший способ держать меня на расстоянии – это не отвечать на мои письма.

Анита грустно улыбнулась. Ее тронуло желание Лари найти в поступке Катарины Де Вари, покинувшей ее, материнскую любовь и самопожертвование. Однако у нее не было причин не поощрять фантазии девушки.

– Если таково было ее желание, вот тебе еще одна причина не ездить туда! – сказала Анита.

Воцарилась долгая тишина.

– Она отправила меня сюда ребенком, баби. Возможно, тогда Кат поступила правильно. Но теперь я выросла, и мне надо дать ей еще один шанс.

Анита хотела отговорить ее от безумной затеи, но решила, что кое-кто сможет сделать это лучшее ее.

– Знаешь, Лари, коммунистические страны неохотно дают визы американцам, особенно в такое время. Если ты приняла окончательное решение, то тебе нужен человек, который сможет использовать свои связи и добиться для тебя разрешения на въезд…

В ответ Лари пристально посмотрела на Аниту. Они знали только одного человека, но говорить с ним об этом было бесполезно.

Ее отец никогда не позволит ей поехать туда!



Лари всегда была в курсе последних новостей, приходивших с ее родины, хотя коммунистические режимы не допускали утечки на Запад подробной информации. С начала пятидесятых годов в структуре власти в Чехословакии произошло мало изменений.

Однако за несколько дней до Нового года поступило поразительное сообщение. Антонина Новотного, который был главой чешских коммунистов с 1953 года и фактически диктатором страны, вынудили уйти в отставку, и должность генерального секретаря партии занял Александр Дубчек. Западные корреспонденты описывали Дубчека как скромного человека, который хотел преобразовать жестокую тираническую сущность коммунистического правления в то, что он называл «социализмом с человеческим лицом».

Когда о Дубчеке и его планах стало поступать больше информации, Лари буквально набрасывалась на все сообщения, которые могла отыскать в местной библиотеке. Дубчек говорил о возрождении общества, в котором будут сосуществовать разные точки зрения, и об амнистии политических заключенных. И Лари поняла, что лучшего момента для начала поисков Кат ей не дождаться.

Позвонив Джину по его домашнему телефону, она сказала:

– Я собираюсь поехать в Чехословакию независимо от того, дашь ты мне разрешение или нет. Но если бы ты помог мне получить визу, это было бы гораздо проще.

– Как только я выясню свое расписание, я приеду к вам и все обсудим.

Лари знала, что подразумевал отец под словом «обсудим». Он постарается отговорить ее от рискованного предприятия. И все же, когда Джин пообещал, что приедет через неделю или две, это уже была маленькая победа. Ведь в прошлый раз, когда Лари о чем-то попросила его, он исчез из ее жизни на многие месяцы.

Джин приехал вечером в следующую пятницу.

Когда они если обедать в столовой, отделанной панелями из красного дерева, Лари поняла, что Анита изо всех сил стремится скрыть от Джина, как сильно она нуждается в деньгах. Мэри приготовила огромный кусок жаркого из грудинки и подала его вместе с йоркширским пудингом собственного изготовления, а Майк спустился в винный погреб и вынес одну из лучших оставшихся бутылок бургундского.

За столом Джин был оживленным и развлекал их анекдотами из вашингтонской жизни, а также сообщил, что у него появилась новая женщина, дочь сенатора, и он собирался привезти ее в Ньюпорт, чтобы познакомить с Лари и Анитой. Узнав об этом, Лари несколько сникла. Она мечтала о том, что если ей удастся разыскать свою мать и освободить ее, они смогут стать единой семьей. Теперь она поняла, что это была всего-навсего мечта маленькой девочки, несбыточная сказка.

После обеда Анита извинилась и оставила их наедине. Джин отвел Лари в одну из больших гостиных, где Майк затопил камин и подал им кофе.

– Я знаю, что был тебе не слишком хорошим отцом, – начал он, когда они уселись по обе стороны камина. – Поэтому ты, возможно, считаешь, что я не имею права вмешиваться в твои решения. Однако твои планы имеют прямое отношение к сфере моей деятельности. Для тебя эти поиски представляются чем-то вроде каникул. Но я знаю, что ты рискуешь жизнью.

– Я не так наивна, – возразила Лари. – Мне известно о существовании в Чехословакии тайной полиции, которая следит за людьми, о микрофонах в номерах гостиниц. Но какой интерес могу я представлять для них? Ведь я собираюсь искать свою мать, а не воровать секреты атомного оружия!

– Твою мать заключили в тюрьму как врага государства, Лари. То, что она теперь на свободе, не означает ее полную реабилитацию. Если ты попытаешься помочь ей, то тоже станешь их врагом.

– Слышал ли ты что-нибудь о ее судьбе? – спросила Лари.

Джин покачал головой. Лари отвернулась и стала смотреть на огонь в камине.

– Я много читала о том, что сейчас происходит в Чехословакии, – проговорила она. – Новый руководитель, Дубчек, обещал вернуть людям их права.

Лари снова посмотрела на отца.

– Может быть, Кат вынуждена была скрываться, чтобы избежать дальнейших преследований. Но теперь опасность, наверное, миновала.

Джин поднялся, подошел к Лари и присел на подлокотник ее кресла.

– Миновала? – тихо спросил он. – Сейчас опаснее, чем прежде! Русские знают, что если они допустят такие реформы в Чехословакии, то потеряют контроль над другими своими сателлитами, и вся коммунистическая империя может рассыпаться. У них нет выбора, Лари. Им придется повторить то же самое, что они сделали в Венгрии двадцать лет назад – войти в страну и сломить сопротивление. И я не допущу, чтобы ты попала под перекрестный огонь!

Лари подняла на него глаза.

– Ты же не знаешь наверняка… Ты не можешь знать, что произойдет…

– Нет, могу! – убежденно ответил он. – Это – моя профессия!

Лари не сомневалась в том, что если бы отец захотел помешать ей, это не составило бы ему труда. И не просто проявлением отцовской власти – нет, его могущество простиралось гораздо дальше.

– Обещай мне только одно! – сказала она. – Если ты не прав… если положение там не ухудшится, то ты позволишь мне уехать!

Джин улыбнулся.

– Сегодня вечером, за обедом, ты напоминала мне свою мать в роли Жанны Д\'Арк.

– Пожалуйста, отпусти меня!

– Хорошо. Но я поеду с тобой!

Лари, потрясенная, лишилась дара речи. Сначала эта новость обрадовала ее. Она предположила, что он хочет защитить ее, облегчить пребывание в Чехословакии.

Но потом, вспомнив о его работе, она подумала: действительно ли отец едет для того, чтобы помочь ей раскрыть тайну исчезновения ее матери? Или он хочет на месте убедиться в том, что какие-то тайны остались похороненными?

ГЛАВА 18

– Помнишь ли ты что-нибудь из этого? – спросил Джин.

Они только что разместились в номере-люкс в гостинице «Эспланада» – одном из самых старых и в то же время самых роскошных отелей Праги. Лари покачала головой, стоя у окна и напряженно рассматривая открывшийся перед ней вид. Под лучами послеполуденного августовского солнца город четко вырисовывался на фоне фарфорово-голубого неба. Все казалось ей таким странным и незнакомым – узкие, вымощенные булыжником улицы, очертания куполов и шпилей, старинные мосты и огромный замок, неясно вырисовывавшийся на склоне холма над рекой. Но отсутствие воспоминаний не удивило ее. В детстве она мало что видела в Праге. Два или три дня ходила здесь по магазинам вместе с Фридой Павлецки, а потом прожила несколько недель в посольстве, пока шла подготовка к отправке ее в Соединенные Штаты. Настоящая проверка памяти наступит тогда, когда она посетит «Фонтаны».

По-прежнему не было никаких следов Кат, хотя Джин несколько месяцев обменивался письмами и телефонными звонками с разными министерствами в Праге. В течение зимы 1967 года, пока он наводил справки о Катарине Де Вари, политическая ситуация в Чехословакии улучшалась, Александр Дубчек постепенно предоставлял народу такую степень свободы, какой не было ни в одной стране Восточной Европы с тех пор, как русские установили там свое господство. С наступлением весны, чехи и словаки получили возможность беспрепятственно путешествовать, и никакие паспорта и визы не могли помешать им пересекать границы западных стран. В газетах печатались смелые статьи, поддерживающие и критикующие инициативы Дубчека. В некоторых из них выражалось беспокойство по поводу того, что быстрый темп реформ вызовет применение жестких мер со стороны русских. Снова издавались книги, бывшие многие годы под запретом. В театрах шли сатирические спектакли, высмеивавшие Советы и их новых лидеров – Косыгина и Брежнева. Так как свобода расцвела вместе с каштанами, росшими вдоль берегов Влтавы, чудо мирной революции, начавшейся в Чехословакии, стало известно во всем мире как «Пражская Весна».

Именно в это время Лари потребовала, чтобы ее отец выполнил свое обещание. На улицах Праги царила мирная жизнь и не было никаких признаков опасности.

Но Джин был обеспокоен. Агентурные сведения, попадавшие к нему на стол, сообщали о бурных дебатах в Кремле. Советы хотели положить конец прогрессивным реформам в Чехословакии с помощью военной интервенции, но вместе с тем боялись многочисленных жертв. Ведь среди вооруженных сил стран Варшавского Договора чехословацкая армия уступала только русской. В течение всего мая, а потом и июня Джин отклонял просьбы Лари, обещая ей, что если дух «Пражской Весны» сохранится и летом, они непременно отправятся в путь.

Лари боялась, что отец будет откладывать отъезд до бесконечности, и приступила к осуществлению задуманного плана. Чтобы скопить необходимую для этого сумму денег она в начале лета стала подрабатывать, занимаясь косметическим ремонтом ветшающих особняков Золотого берега. Свой первый заказ она получила благодаря Доми, которая снова приехала на летний сезон в Ньюпорт вместе со своими хозяевами из Венесуэлы. Доми сказала Лари, что сеньора Пеласко ищет мастера для ремонта лепных украшений потолка в гостиной. Лари представилась сеньоре, и ей дали испытательную работу. Девушка взобралась на подмости, вылепила недостающие части рельефа из штукатурки, смешала краски, чтобы получить нужный оттенок, и нанесла их так, что отреставрируемый участок не был заметен. Лари справилась с заданием настолько хорошо, да к тому же еще за разумную цену и быстрее, чем любой профессионал, что Изабелла Пеласко не переставала говорить об этом на ньюпортских вечеринках. Вскоре последовали и другие заказы. Лари рассчитывала, что, проработав лето, скопит несколько тысяч долларов.

За паспортом девушка обратилась по почте. Будучи несовершеннолетней, Лари пришлось попросить Аниту вписать свое имя на бланке в качестве ее опекуна. Анита выполнила просьбу, но сразу же позвонила племяннику.

Твоя дочь решилась на это, Джин! Лучше помоги ей, иначе мы можем потерять нашу девочку!

– Я могу сделать так, что она не получит паспорт.

– Я имела в виду не такую помощь. Превратив Лари в пленницу, мы так или иначе потеряем ее. Она еще больше будет сравнивать свою судьбу с участью матери и не простит нас.

В конце концов Джин решил, что стоит пойти на риск и начать поиски. Ему самому было интересно узнать, что же случилось с Катариной Де Вари. Вспоминал о своем первом браке и, заглядывая в будущее, он осознавал, что никогда не будет любить ни одну женщину так, как любил Кат. Эти чувства были невозвратной частью его прошлого. Кроме того, разве он не обязан спасти ее и дать возможность вновь обрести дочь?

Приехав в Чехословакию, он лично убедится в прогрессе реформ и оценит вероятность русской интервенции в будущем. Помогая Лари в ее поисках, он тем самым обеспечит себе нечто вроде прикрытия для сбора необходимой информации. Разумеется, его будут держать под наблюдением. Но теперь, с приходом к власти Дубчека, Джин надеялся, что ему дадут разрешение на въезд в страну.

И вот в жаркое воскресенье в начале августа Джин и Лари прилетели в Прагу.

Они только что начали распаковывать вещи, как их посетил молодой человек по имени Дэвид Уайнэнт, энергичный молодой помощник американского посла. Высокий, темноволосый, с голубыми глазами, Уайнэнт представлял собой идеальную рекламу американского образа жизни, какую только можно было поместить за железным занавесом. Он попросил извинения за то, что посла в данный момент в Праге нет, так как он находится в ежегодном летнем отпуске, и сообщил Джину обо всех усилиях, которые вплоть до самого последнего времени прилагались, чтобы определить местонахождение Катарины Де Вари обычными путями.

– Мы повсюду потерпели неудачу, сэр, – сказал он. – Ее имени нет ни в одном из национальных отделов записи актов гражданского состояния, ни в списках членов партии, ни в записях учреждений здравоохранения, Катарина Де Вари не значится среди членов профессиональных и творческих союзов, не говоря уже о телефонных книгах.

– Но ведь вы не нашли также никаких доказательств того, что… с ней что-нибудь случилось? – с беспокойством спросила Лари.

– Нет, мисс Данн, – ответил Дэвид Уайнэнт. – Никаких записей о смерти, доказательств серьезного несчастного случая или продолжительной госпитализации. Фактически вообще ничего. Как будто однажды Кат Де Вари просто… перестала существовать.

Чтобы хоть как-то сгладить гнетущее впечатление от своего неутешительного сообщения, молодой человек пригласил Джина и Лари быть его гостями в любом пражском ресторане по выбору. Судя по тому, что Уайнэнт не отрывал глаз от Лари, было очевидно, что ему хотелось провести с ней побольше времени. Но Джин отклонил его приглашение. Сначала свой отказ он объяснил себе тем, что уже запланировал пойти Лари на ужин в ресторан «Трех страусов». Но когда Уайнэнт ушел, Джин понял, что причина крылась в другом – он не хотел допустить, чтобы за дочерью здесь ухаживали. Уайнэнт напомнил Джину его самого в молодости, когда он работал в посольстве США в Праге, а Лари так была похожа на Кат. Джин боялся повторения истории.

Стоял мягкий августовский вечер, и они решили пойти в ресторан пешком. Улицы и столики кафе на тротуарах были заполнены народом, празднующим свою свободу. Радость и облегчение, написанные на лицах людей, резко контрастировали с тем беспокойством, которое охватило Лари дома. Война во Вьетнаме вызвала волну протеста по всей Америке. В начале июня в Калифорнии во время предвыборной кампании был убит Роберт Кеннеди. Казалось, что американская демократия вот-вот рухнет, в то время как здесь она только нарождалась.

В ресторане Лари была удивлена, увидев, что пожилой метрдотель тепло приветствует Джина как старого знакомого.

– Я привел сюда твою мать в тот вечер, когда мы познакомились, – сказал Джин.

По взволнованному голосу, по блеску его глаз, когда он задумчиво смотрел в свой бокал, Лари нашла наконец ответ на вопрос, который задавала ему тысячу раз. Любил ли Джин ее мать по-настоящему или только воспользовался ею для своих целей? Как бы тщательно ни прятал он свои чувства, возвращение в Прагу пробудило в его душе такую бурю эмоций, что он не смог их скрыть. Даже если поиски не дадут никаких результатов, подумала Лари, у нее больше не будет сомнений в искренней любви отца к Катарине Де Вари.

Они начали с посещения тех мест, где могли бы обнаружиться следы Кат, если бы она предпринимала какие-нибудь попытки продолжить свою карьеру – союза актеров, театров и даже пражской киностудии.

Многие из тех, кого они расспрашивали, мгновенно вспоминали имя Кат Де Вари и отзывались о ней как о самой талантливой отечественной актрисе театра и кино. О ее трагедии не забыли, как не забыли и о слепой преданности измученному войной мужу, который вовлек Катарину в свою подрывную деятельность, вследствие чего она попала в тюрьму.

Однако и здесь не было ключа к разгадке тайны ее местонахождения. В союзе актеров Лари упомянула о письмах, которые она писала им и которые ей так и не вернули. Чиновник объяснил им, что поскольку профессия актера очень нестабильна, у них в конторе хранятся письма на имя тех его членов, которые вместо домашнего адреса указывают адрес союза. Такая корреспонденция будет лежать до тех пор, пока ее не заберут.

– Сколько времени вы обычно держите письма, прежде чем выбросить их? – спросила Лари.

Она еще достаточно свободно владела чешским языком, чтобы понимать и говорить без помощи Джина.

– Иногда они лежали у нас несколько лет. Вы же знаете – актеры приходят и уходят, переезжают в другие города, чтобы попытать там счастья, а потом возвращаются…

Лари просмотрела всю почту, которая дожидалась своих адресатов. Не обнаружив ни одного письма на имя Кат, она очень обрадовалась.

– Я послала сюда в прошлом году два письма, которые так и не вернулись обратно. Должно быть, она забрала их. Это доказывает, что Де Вари жива!

Джин ничего не сказал, он знал, что письма могли исчезнуть другими способами.

Обходя театры, Джин наткнулся на объявление, в котором говорилось о репетициях новой сатирической пьесы Йири Жилки. Ее премьера намечена на конец августа. Вспомнив, что Жилка был близким другом Кат, Джин получил его адрес и договорился о встрече.

На третье утро их пребывания в Праге он вместе с Лари пришел в тесную трехкомнатную квартирку в ветхом доме в Старе Место, которую Жилка занимал вместе с женой и сыном-подростком. За критику тоталитарного режима Йири не раз прятали за решетку. Он продолжал излагать свои мятежные взгляды в памфлетах даже тогда, когда его драматические произведения запрещались цензурой. Пьеса, которую ставили сейчас, была его первой работой после «Скотного двора», исполнявшегося шестнадцать лет назад.

Йири открыл им дверь. Его лохматые седые волосы поредели, высокая фигура еще больше высохла, и прежнее сходство с овчаркой сменилось сходством с заморенной голодом гончей.

Он крепко пожал Джину руку, а потом обратил взгляд своих задумчивых серых глаз на Лари.

– Так значит, вы ее дочь! Да… Я вижу в вас ее красоту! Думаю, правильно, что она выбрала для вас такого красивого отца, а не вышла за меня замуж.

– За вас?.. – машинально произнесла Лари.

Джин не сообщил дочери, что Йири также был одним из поклонников ее матери.

– О да, – произнес Йири, – я женился бы на ней, если бы она согласилась. Но в то время это с радостью сделал бы любой молодой человек в нашем городе…

Он провел их мимо беспорядочно расставленной мебели и наваленных кругом книг к большому круглому столу в одной из комнат. Половину его занимали бумаги и пишущая машинка, а другую половину – остатки поспешного завтрака семьи. Его сын уже ушел в школу, а жена – на работу. Она работала в больничной лаборатории. Отвечая на вопрос Джина о том, как ему удавалось выживать в эти годы, Йири ответил, что только благодаря зарплате жены.

Наконец он обратил внимание на Лари.

– Вы – смелая девушка, раз вернулись сюда! Лари скромно улыбнулась.

– Я не почувствовала никакой опасности. Все так счастливы! Люди упиваются свободой.

– Да, пока…

– Значит, вы не верите в то, что это продлится долго? – спросил Джин.

– Сейчас в Праге находится несколько русских генералов. Они говорят, что приехали с дружеским визитом, цель которого – консультации с нашими военачальниками по поводу совместных маневров армий стран Варшавского Договора. Но я думаю, нам хотят напомнить, что у нашего «большого брага» есть большая армия. Войдет ли сюда эта армия вслед за своими генералами – зависит от нас.

– Вы полагаете, предостережение русских будет проигнорировано? – спросил Джин.

– Вкус свободы сладок. Знаете ли вы человека, который по доброй воле перестал бы есть пирожное и вместо этого набивал бы рот всякой дрянью?

Он снова повернулся к Лари.

– Если вы хотите разыскать свою мать и увезти ее отсюда, то действуйте быстро, Ларейна, очень быстро! Ворота скоро опять захлопнутся!

К сожалению, Йири не смог быть им полезен. В последний раз он видел Кат шесть лет назад – как раз после того, как она отыскала Лари и убедила чешское правительство позволить ее ребенку эмигрировать.

– Ничто и никогда не имело для нее такого большого значения. В тот день, когда вы должны были улететь, Ларейна, она ждала возле посольства машину, в которой вас везли в аэропорт. Я был с ней. Было время, когда я думал, что она донесла на Милоша. Тогда я сказал, что никогда не прощу ее. И все же Кат пришла ко мне, потому что больше ей не на кого было опереться. И, разумеется, я безумно обрадовался, увидев ее. У посольства мы взяли такси и тоже помчались в аэропорт, Кат хотела проводить вас. Она смотрела, пока самолет не поднялся в воздух.

– А я не видела ее! Она даже никогда не пыталась заговорить со мной! – воскликнула Лари, и глаза ее наполнились слезами.

– Моя дорогая Ларейна, вы – единственное, что имело для Кат значение в этом мире. Она знала, что если подойдет к вам слишком близко, то может не удержаться и обнять свою девочку и никогда больше не отпустить ее от себя. Но что за жизнь была бы у вас тогда? Вернуться на сцену ей вряд ли позволили бы. Ее муж пропал, дом и имущество семьи конфисковали, предприятия национализировали. Она не могла оставить вас здесь, зная, что в Америке вы будете счастлива.

Пока Лари слушала драматурга, другой возможный путь поиска внезапно пришел ей в голову.

– Вы знаете, где сейчас ее муж? – спросила она.

– Милош? Нет. И Кат тоже не знала этого, не знала даже, жив ли он или нет, когда я видел ее в последний раз. После того как он попал в тюрьму, ему не позволяли принимать посетителей и даже получать почту. В те времена режим очень жестоко поступал со своими врагами. Как только тебя сажали за решетку – считай, ты пропал… похоронен. Выйдя из тюрьмы, Кат приложила все силы, чтобы разыскать тебя, Ларейна. После этого она, возможно, пустилась на поиски Милоша. Больше я ничего не слышал о ней.

Джин отметил про себя, что нужно постараться разузнать что-нибудь о судьбе Милоша Кирмена. К этому моменту он, должно быть, не отбыл еще и половины сорокалетнего срока заключения, но ведь новое правительство говорило об амнистии для политических заключенных. Даже если он еще не освобожден, информация о нем, вероятно, более доступна, чем в прошлом.

Прощаясь, Йири пригласил Джина и Лари на премьеру своей пьесы, которая должна была состояться на следующей неделе.

– Не забывайте, что в ней высмеиваются русские, поэтому если они решат ввести в Чехословакию свои войска, премьеру могут отложить. – Йири пожал плечами. – Но не более чем на двадцать или тридцать лет…



На следующее утро в посольском автомобиле они поехали в Карловы-Вары. День выдался жарким, однако, когда машина свернула с шоссе на аллею, ведшую к «Фонтанам», Лари задрожала от нахлынувших на нее воспоминаниях о тех днях, когда она жила здесь с четой Павлецки. Девушка не могла бесстрастно смотреть на величественный старинный замок только как на возможный источник сведений, которые могли навести ее на след матери.