Выйти замуж и обзавестись семьей — это все равно что эмигрировать. Я привыкла к своей исторической родине — родительской семье, и переезд вызвал определенные перемены в образе мыслей. И вот меня снова потянуло в родные края. Возникла ситуация, знакомая эмигрантам всех времен и народов, — снова захотелось под родную крышу. Не в туристических целях, а для натуральной репатриации. Теперь мне стало ясно, что я совершила огромную ошибку, что новый мир оказался вовсе не таким, каким я его себе представляла. Марк, забери меня домой, я хочу к папе с мамой. Мы будем жить счастливо и беспечно, совсем как в детстве. И у тебя не будет этого нового облика несостоявшегося самоубийцы. И я не буду ходить с затравленным видом, со всех сторон виноватая. И мы бы опять, как Молли с Томом, дрались за пульт от телевизора, решая, какие программы смотреть, а каких нам сто лет не надо. Совсем как в былые времена… Да что там… Главное — мы бы уже никогда не повторили прежних ошибок. И не стремились бы взрослеть и жить самостоятельно. Спасибо, хватит, один раз уже попробовали.

Я вышла следом за Марком, и мы сели в машину. На некоторое время между нами повисла тишина.

— Что за бред? — наконец сказал он. — Я ничего не понимаю. Что происходит? Ты не можешь так жить.

Я пожала плечами.

— А что ты предлагаешь?

— Ты же сойдешь с ума. Как ты будешь воспитывать детей в такой обстановке? О твоих больных я уже не говорю — лечить скоро придется тебя.

— Может быть. Но иногда мне кажется, я слишком драматизирую ситуацию. Что здесь такого? У мужа появилось новое увлечение. Новый друг. Он пригласил его на время пожить у нас. Ничего не поделаешь, такое у них хобби — спасать заблудшие души. Может, мне просто надо с этим как-то смириться?

— Смириться? С чем и с кем — смириться? Они же просто полоумные. И скоро окончательно спятят, если этого уже не случилось.

— А знаешь, ведь им удалось кое-что сделать. Они целую улицу заселили бездомными детьми.

— Да, но… — Тут Марк осекся. Он уже не мог придумать новых возражений. Все начинается с этого «Да, но…» — и дальше не идет, когда речь заходит о бездомных.

— А ты что можешь предложить с другой стороны? Крыть нечем. Тебе тридцать восемь, никакой толковой работы, вечно в депрессии и одиночестве, и даже начал посещать богослужения, потому что уже не знаешь, что делать дальше в этом мире.

— Я не «с другой стороны». Я… просто нормальный человек.

Я рассмеялась.

— Да. Нормальный. Суицидальный и потерявший надежду. В том-то и дело, что все они безумны. Но я никогда не видела Дэвида таким счастливым.



Вечером того же дня я снова забилась на соседней улице в свой кокон в апартаментах Дженет. Став окончательно взрослым человеком, я старательно просматривала критические обзоры в газете. В одном из них я натолкнулась на отзыв о книжке, в которой рассказывалось о Ванессе Белл, сестре Вирджинии Вульф, и о том, какую она провела «насыщенную и плодотворную жизнь».[54] Эта штампованная фраза мгновенно поставила меня в тупик. Что она могла означать? Как можно прожить «насыщенную и плодотворную жизнь» в Холлоуэйе? С Дэвидом? И ГудНьюсом? С Томом и Молли, и с мисс Кортенца? С почти полутора тысячами пациентов и рабочим днем, который иногда затягивается до семи вечера? Но если в конце концов выяснится, что мы прожили не. насыщенную и не плодотворную жизнь — то кто мы тогда и зачем жили? И чья здесь вина? И — возвращаясь к Дэвиду — скажет кто-нибудь потом над его могилой, что он прожил насыщенную и плодотворную жизнь? Может, именно от этого я и пытаюсь его удержать?

Он вполне мог пойти к клеткам.



Что, если он сейчас с женщинами? Издевается над ними?

Но чем бы он ни занимался, непосредственной опасности в этот момент он для меня не представлял. Его не было рядом, и я был избавлен от необходимости вступать с ним в борьбу. Мне надо было решить, что делать дальше.

Все произошло именно так, как хотела Молли: ее день рождения мы праздновали вместе с Хоуп. Сначала пошли в аквапарк, потом ели гамбургеры, а в заключение отправились смотреть «Побег из курятника» — полнометражный мультик, в который Хоуп, как оказалось, «не въехала». Заметив это, Молли вскоре взяла на себя роль добровольного комментатора, что вызвало раздраженные реплики из заднего ряда.

Пойти к клеткам?

Нет, нет, нет! Надо найти ключи и только затем отправляться туда.

— Послушайте, хватит, наверное? Можно помолчать?

Вроде бы у Уэзли не было с собой ключей, когда он падал с лестницы. Это значило, что они до сих пор находились в комнате наверху, если только он не вернулся за ними.

— Она же не понимает, — обиженно повернулась Молли. — Сегодня мой день рождения, я ее пригласила. У нее совсем нет друзей, и мне ее жалко. Я хочу, чтобы она порадовалась, а как же она будет радоваться, если не понимает, что там происходит.

И я бросился вверх по лестнице. Большинство ступенек были довольно мокрыми, поэтому я придерживался рукой за перила, готовый в любой момент ухватиться за них, если доведется поскользнуться. Но до верха я добрался без приключений.

Хотя коридор был освещен, в комнате было темно. Вскочив в нее, я стал шарить рукой по стене возле двери. Наконец нащупал выключатель и зажег верхний свет.

Последовала тишина — или, как я могла себе вообразить, в своем позоре это должна была быть ужасающая тишина, — а затем наш сосед старательно изобразил, как его тошнит.

На смятых простынях ключей не было. Я поднял подушки. И там никаких ключей. Не смог отыскать их ни на полу, ни на ночном или туалетном столиках. Пробежавшись по комнате, я даже опустился на колени и заглянул под кровать.

— Почему этот дяденька делал вид, что ему плохо? — невинно спросила Молли, когда мы возвращались домой, забросив по пути Хоуп.

Слишком поверхностный обыск.

— Потому что его от тебя чуть не вырвало, — ответил Том.

Не повезло. К тому времени, однако, я уже и не ожидал найти их. Уэзли возвращался в комнату, это ясно. Он либо спрятал где-то связку с ключами, либо забрал их с собой.

— Но почему?

Взял ключи к клеткам?

— Любого бы стошнило от твоих слов.

Я подбежал к одному из окон.

— Перестань, Том, — вмешался Дэвид.

Не видя почти ничего в верхнем стекле, кроме своего отражения, я пригнулся и прильнул к сетке.

— Пусть сама перестанет выделываться. Тоже мне — добренькая.

Там, вдали, за залитой бледным лунным светом лужайкой, в джунглях тускло мерцал желтовато-оранжевый свет костра.

— А что плохого в том, что она, как ты выражаешься, «добренькая»? Тебя это чем-то задело?

У меня все внутри опустилось.

– О Боже, – пробормотал я.

— Да плевать. Просто она все делает напоказ.

И выбежал из комнаты.

— Откуда ты знаешь, напоказ или не напоказ? Да и в любом случае какая разница? Главное — Хоуп понравилось. Ей с нами было хорошо. Все остальное не имеет значения — пусть даже ради этого Молли пришлось выставлять доброту напоказ.

И Том заглох, как и все остальные, сраженные убийственной логикой Дэвида.

Возвращение к клеткам

— «Милосердие не хвалится и не кичится», — вспомнила я про свое отложенное оружие.

По пути назад я сделал небольшой крюк и подобрал рыболовное копье Конни.

— Что?

С копьем в одной руке, мачете в другой и бритвой в носке я быстро сбежал вниз по лестницам, выскочил из особняка и, спрыгнув с крыльца веранды, понесся через лужайку, оставляя дом позади.

С уровня земли свет костра не был виден. Слишком густые заросли на пути. Но я был убежден, что свет шел от зверинца.

— Ты прекрасно слышал. Что она, что ты — хвалитесь и кичитесь при каждом удобном случае.

“А что, если это ловушка?” – подумал я.

Кажется, Уэзли большой мастер устраивать их.

— Вот именно, — буркнул Том. Не совсем понимая, о чем речь, он тем не менее опознал агрессивность тона и тут же примкнул ко мне в начавшихся боевых действиях.

Может, решил перестраховаться на случай моей победы над Тельмой. Или даже наблюдал за нами и знал, что я с ней разделался.

И догадался, кто на очереди.

— Откуда это? — спросил Дэвид. — Ты же не сама это придумала?

Это как раз его стиль – он мог разжечь костер для приманки. Но сам будет не у костра, а где-то поблизости, в засаде.

Под влиянием этих мыслей я изменил курс и вместо того, чтобы бежать прямиком к клеткам, отклонился влево и метнулся в дальний конец лужайки, где и вошел в джунгли. Забредя довольно глубоко, я повернул вправо и пошел в обратном направлении.

— Из Библии. Послание апостола Павла к Коринфянам, глава тринадцатая. Мы слушали это в церкви на воскресном чтении.

Времени было в обрез. Если Уэзли пошел к клеткам не для того, чтобы устроить мне засаду, его нужно было остановить, и не мешкая. Да и особой нужды в тишине не было. На фоне всех этих обычных лесных шумов он вряд ли услышал бы, как я продираюсь через кусты. По крайней мере, не до того момента, когда я подберусь к нему достаточно близко.

На некотором расстоянии и чуть вправо показался свет, и я стал двигаться немного медленнее. Он мерцал на какой-то странной высоте, высвечивая листья и ветви на уровне примерно десяти или пятнадцати футов над землей.

— A-а, понял. Это же та самая глава, что читалась на нашей свадьбе?

Я не мог припомнить никаких холмов вблизи зверинца. Неужели Уэзли влез на дерево и закрепил в ветвях пылающий факел?

Напомнив себе, что, вероятнее всего, возле факела его не было, я пригнулся пониже и стал подкрадываться. Все это время я прислушивался в надежде услышать чей-либо голос, но не услышал.

— Что-что? — Меня снова застали врасплох.

Мне казалось, что в любой момент на меня набросится Уэзли.

— Ну как же. К Коринфянам, глава тринадцатая.[55]

Последний раз, когда я его видел, в руках у него был один нож, а на поясе – ремень с пустыми ножнами. Вероятно, на другом бедре у него были другие ножны с еще одним ножом.

— Марк ничего не читал о милосердии.[56] Там было только о любви. Недаром эта глава читается накануне бракосочетания, — раздраженно заметила я.

Так что я должен рассчитывать на то, что он вооружен двумя охотничьими ножами.

По меньшей мере. Невозможно было предугадать, что еще он мог прихватить с собой, отправляясь к клеткам.

Да простит меня апостол Павел, я совсем не имела в виду, что это все сентиментальщина — напротив, именно эта глава меня всегда восхищала и казалась одним из самых прекрасных мест в Священном Писанин.

Лишь бы не топор, заклинал я.

— Не знаю, не знаю. Но я точно запомнил: К Коринфянам, глава тринадцатая.

Топор я не видел уже со времен нашего “последнего сражения”, когда мы цепляли за него веревку. И армейский складной нож не попадался мне на глаза с тех же пор.

— Ладно, не в этом суть. На воскресной службе говорили о настоящем милосердии. И я сразу вспомнила о тебе и твоем кичливом дружке.

Видимо, Уэзли или Тельма подобрали их.

— Спасибо на добром слове.

Армейский нож не очень меня пугал. Хотя он и был \"зловеще острым, моя бритва была куда острее. И по своим размерам нож не шел ни в какое сравнение с моим мачете.

— На здоровье.

Другое дело топор.

Домой возвращались в молчании. Вдруг Дэвид хлопнул ладонями по рулю:

Если бы Уэзли подкрался ко мне с топором... или каким-нибудь грозным оружием, о котором я даже не подозревал, таким как бензопила, или даже пистолет...

— Да это одно и то же!

Нет у него пистолета, успокаивал я себя. Если бы он нашел какое-нибудь огнестрельное оружие, то давно бы уже пользовался им.

— Что?

Вероятно.

— «Любовь не превозносится, не гордится» — «милосердие не хвалится и не кичится». Понимаешь? Просто Марк читал Писание в другом переводе.

Но одному Богу известно, какое еще оружие он мог найти, если заглянул в те сараи за домом... Семья, которая держит механическую газонокосилку, вполне могла иметь в широком ассортименте опасные инструменты: бензопилу, косу, секатор, кирку, молот.

— Нет, там, в церкви, говорили не про любовь, а про милосердие.

Впрочем, большинство из них вряд ли были хуже топора. А топор не мог пропасть бесследно. Оставалось лишь надеяться, что он не в руках Уэзли.

— Одно и то же слово. Я точно помню. Caritas.[57] По-латыни и по-гречески оно иногда переводится как «милость», а иногда как «любовь».

Я хорошо разглядел, во что он превратил голову Эндрю.

В общем, топор пугал меня по-настоящему.

Он страшил меня до оторопи вплоть до того самого момента, когда я обнаружил, что было у Уэзли на самом деле.

Вот оно что. А ведь мне еще тогда в церкви слова показались странно знакомыми. Ну конечно, именно это читал брат на моей свадьбе — мой любимый отрывок из Библии. Почему-то мне стало плохо, закружилась голова, засосало под ложечкой, словно я совершила нечто ужасное. Любовь и милосердие оказались родственными словами… Как такое возможно, если вся история недавних событий подтверждает как раз обратное, что они не могут ужиться друг с другом, что это антитезы, это два кота в мешке — если вы их туда бросите, они передерутся и выцарапают друг другу глаза.

И тогда я пожелал, чтобы вместо этого у него оказался топор.

* * *

— «И хотя бы я имел веру передвигать горы, без любви я ничто».[58] Вот это место, я помню почти дословно.

Стоп, стоп. Минутный перерыв. Я забежал вперед. А опережать события – это последнее, чего бы я хотел. Это означало бы приблизить момент, когда мне нужно будет писать о том, что, на мой взгляд, произошло слишком рано.

Как бы мне хотелось просто пропустить все это. Но до этого места я дошел. И я уже написал о всяком дерьме, о котором больно писать, потому что это так омерзительно, ужасно и показывает меня в столь непривлекательном свете. Но впереди нечто еще более отвратительное. С какой радостью я бы поставил на этом точку, чтобы не писать об остальном.

— А мы пели эту песню, — встряла Молли.

Но это было бы проявлением трусости.

Нельзя сказать, чтобы я не знал, что произошло дальше. Чем все это обернулось в ту ночь в зверинце, мне было давно известно – это случилось за несколько дней до того, как я впервые сел писать “Окончание рассказа”. И я понимал, как мучительно будет писать об этом. И теперь, подойдя к этим событиям вплотную, я не могу просто дать отбой. Даже невзирая на то, что мне именно это и хочется сделать.

— Это не песня, идиотка, — заметил Том. — Это Библия.

Оно и понятно, это ведь конец истории. Я исписал несколько шариковых ручек, всю свою тетрадь и большую часть тетради потоньше, которую я обнаружил в спальне Эрин, и все только для того, чтобы запечатлеть все события с того момента, как по воле Уэзли мы оказались на этом острове. Наверное, в общей сложности потратил на это от семидесяти до восьмидесяти часов. И совсем не для того пошел на все это, чтобы просто струсить и ретироваться, так и не поведав конца истории.

Так вот, слушайте.

— Нет, песня. Песня, песня, песня. Ее исполняет Лорин Хилл. Она в самом конце — у папы на старом диске. — И Молли напела нам приблизительный перевод Послания апостола Павла к Коринфянам, глава тринадцатая.

* * *

Крадясь на огонек, я оказался в кустах позади одной из семи обезьяньих клеток. Отсюда она напоминала бесформенную черную массу и на вид казалась пустой, хотя абсолютной уверенности в этом у меня не было. До костра оставалось еще приличное расстояние.



Не выпуская копья и мачете из рук, я пролез между кустами и быстро побежал через прогалину к задней стенке клетки. Перед тем как мое копье могло коснуться прутьев, я повернул вправо, добежал до дальнего угла клетки и свернул за угол. Медленно ступая вдоль клетки, я заглядывал сквозь прутья.

Свет от костра шел с противоположного направления. Его источник был высоко и далеко, словно Уэзли забросил пылающий факел на крышу одной из клеток. В отблесках этого огня я увидел, что клетка рядом со мной пуста. Никого не было и в соседней клетке. Факел, видимо, находился над третьей клеткой.

Это было намного дальше, чем можно было подумать.

Когда мы доехали, Молли предоставила нам возможность послушать эту песню еще раз, уже в исполнении самой Лорин Хилл, негритянской певицы с обликом нубийской принцессы, а Дэвид ушел наверх и через некоторое время спустился с коробкой, полной всяких побрякушек и мелочей, оставшихся от нашей свадьбы и венчания, с коробкой, о существовании которой я даже не догадывалась.

Каждая клетка была прямоугольной формы, в высоту примерно двенадцать футов, в ширину – пятнадцать и в длину – где-то двадцать пять. Размещены они были на расстоянии около пяти футов одна от другой. Так что до факела было не менее семидесяти – восьмидесяти футов.

Из-за столь значительного расстояния, неудачного ракурса и всех этих прутьев мне не было видно, находится ли кто-нибудь наверху клетки с факелом.

— Откуда это у тебя?

Но женщину в клетке я увидел. Лицо ее невозможно было разглядеть, но, несмотря на расстояние, прутья и рассеянный свет, фигуру я опознал. Она стояла посередине клетки, почти прямо под факелом. Хотя тело ее было наполовину в тени, у меня не возникло ни малейших сомнений в том, что это Билли.

— Из старого чемодана под нашей кроватью.

Она не сходила с места, и лишь медленно поворачивалась вокруг, словно высматривая кого-то. Наверное, меня.

— Это что — моя мама собрала на память о свадьбе?

Когда она повернулась в мою сторону, мне показалось, что я заметил ее пристальный взгляд, обращенный на меня. Но скорее всего она не могла меня видеть в густом мраке, окутавшем тот конец клетки, рядом с которым я находился.

— Почему обязательно мама? И почему обязательно — твоя мама?

“Ну и где же Уэзли?” – спрашивал я себя. Вверху. На клетке Билли с факелом или засел в джунглях и выжидает момент, чтобы наброситься на меня?

— Ну а кто же еще?

Мне нужно было посмотреть на крышу ее клетки. Если бы я смог взобраться на эту клетку... Нет. Может, у меня и хватило бы сил, чтобы подтянуться по прутьям, но я наверняка не смог бы это сделать с копьем и мачете в руках.

— Других предположений нет?

А я вовсе не собирался выпускать их из рук. По крайней мере, до тех пор, пока я не буду уверен в том, что Уэзли не нападет на меня.

— Дэвид, не пудри мозги. Откуда у тебя эта коробка?

Сохранив таким образом оружие, я вернулся по своим следам назад в джунгли. Не теряя из вида огонь факела в просветах деревьев и кустарника, я пошел параллельно клеткам, стараясь при этом держаться достаточно далеко, так, чтобы не видно было ни клеток, ни пламени факела.

— От верблюда. Это моя коробка.

На первых порах я намеревался подкрасться поближе к клетке Билли и попытаться рассмотреть, наверху ли Уэзли.

— Почему же только твоя? — спросила я. — Почему не «наша»? Я там тоже присутствовала, если помнишь.

— Никто не отнимает у тебя этого права. Но собрал это я, специально купил коробку и сложил сюда все: свечи, твой флердоранж, высохший букетик и прочее.

Но если я смог бы его увидеть, то и он бы заметил меня.

— Ты? Собрал? — внезапно горло мне свела судорога. — Но как тебе пришло такое в голову? Когда?

Мне пришла в голову мысль получше.

— Уже сам не помню. Наверное, когда мы вернулись домой после медового месяца. Это был фантастический день. Я был так счастлив. Просто хотел, чтобы осталось что-нибудь на память.

Не высматривай его, а спроси.

Я разразилась слезами и плакала, плакала, пока не стало казаться, что эта соленая жидкость, струящаяся из моих глаз, не слезы, а кровь.

Не меняя маршрута, я пошел дальше по джунглям. Мимо факела. Шел и шел, оставляя свет все дальше и дальше за спиной.

Когда, по моим оценкам, было пройдено достаточное расстояние, я свернул вправо.

Мне показалось, что я прошел мимо клетки Эрин, и придется возвращаться и разыскивать ее. Но на этот раз мне повезло. Из джунглей я вышел как раз напротив середины ее клетки.

Быстро оглянувшись по сторонам, я пополз через полоску открытого пространства.

Похоже, Эрин не заметила моего приближения. Она стояла у двери клетки. Хотя я видел лишь неясный контур, мне стало понятно, что она обращена ко мне спиной. Руки ее были подняты примерно на уровень головы и, видимо, обхватывали прутья двери.

Остановившись, я посмотрел направо и увидел клетку Алисы. Девчонка сидела, сжавшись в комок, – как будто чего-то сильно испугалась или пыталась от кого-то спрятаться, – в дальнем углу, ближайшем к клетке Эрин.

В клетке Конни я никого не разглядел. Хотя ее клетка была ближе к факелу, но на приличном от меня расстоянии. Где же ей быть, решил я, просто не видно. Вероятно, лежит.

Следующей была клетка Кимберли. Там, подальше, освещение было более ярким. Больше трепещущего света, чем темноты. При таких расстояниях и с такого ракурса я не мог точно определить, где заканчивалась клетка Конни, начиналась или заканчивалась клетка Кимберли или начиналась клетка Билли.

13

Похоже, там, за переплетением прутьев, кто-то расхаживал взад-вперед. Я мог только гадать, что это была Кимберли, но уверенности не было.

Я попытался увидеть факел.

«Без любви я ничто» — пела Лорин Хилл в двенадцатый, семнадцатый, а потом и в двадцать пятый раз на CD-плеере Дженет, а я каждый раз думала: да, совершенно верно, это про меня, точнее, про то, во что я постепенно превращаюсь — в ничто, пустое место, безвольное, потерянное и покинутое существо. Вот почему коробка Дэвида сразила меня наповал. Нет, сразило меня вовсе не то, что мой муж, оказывается, по-прежнему хранил трогательные воспоминания о дне нашего бракосочетания, а то, что я какой-то частью своей вдруг ощутила собственную духовную смерть.

Но не смог. Видно было лишь его свечение, но не сам факел.

С той стороны зверинца я был к нему намного ближе. Оттуда, где я теперь находился, можно было подумать, что яркий ореол факела поднимается от клетки Кимберли. Но я решил, что скорее всего факел все еще над клеткой Билли.

Как бы там ни было, но я перестал осматриваться и пополз дальше. Почти у самой клетки Эрин развернулся в сторону.

Не знаю точно, когда это началось, но уверена, давно — еще до Стивена (иначе бы и никакого Стивена не было) и тем более до ГудНьюса (потому что в противном случае не было бы и ГудНьюса), но точно — после Тома и Молли, после того, как они появились на свет, потому что тогда я еще не была «ничто», тогда я что-то собой да значила. Более того, тогда мне казалось, что в целом мире нет никого важней меня. Вот если бы я вела дневник, то наверняка могла бы сейчас определить точную дату случившегося. И сейчас бы перечитывала этот дневник и думала: ну вот, двадцать третьего ноября тысяча девятьсот девяносто четвертого года. Вот когда все случилось, когда Дэвид сказал то-то и сделал то-то. Только вот что мог такого сказать или сделать Дэвид, чтобы я превратилась в ничтожество? Нет, Дэвид тут ни при чем, скорее всего я сама довела себя до такого состояния. Что-то во мне иссохло, прохудилось, одеревенело. И главное, так произошло потому, что это меня вполне устраивало.

Я лежал ничком, приминая высокую траву вдоль прутьев. Трава была не менее шести футов высотой, что делало меня почти незаметным. Она была прохладной и мокрой. Положив копье и мачете по бокам, я приподнялся на локтях.

Эрин все еще стояла возле дверей клетки.

Мы остываем, совершенно неизбежно, как вспыхнувшие звезды, лишаясь тепла и света и в одночасье превращаясь в каменные тела или черные дыры. Вот и Марк пытался обрести эту утраченную теплоту в церкви, наши соседи — в бездомных детях, а Дэвид — в чудотворных руках ГудНьюса. Все они хотели еще раз ощутить эту утраченную теплоту, прежде чем наступит конец. И то же самое происходило со мной.

Я позвал ее. Очень тихо. Она не отреагировала, и я прошептал ее имя чуть погромче. Бледное пятно ее головы дернулось, руки отцепились от прутьев. Ширина ее тела уменьшилась, затем опять увеличилась – она развернулась.

– Эрин, – шепнул я еще раз.

Я не говорю о романтической любви, об этом безумном голоде, с которым набрасываешься на человека, толком тебе еще неизвестного. Романтические чувства остались в прошлом. А вот что ждет меня сейчас, начиная с понедельника: ощущение собственной вины и жалости к себе, раздражение, страх и прочее, и прочее. Все это ни к чему хорошему не ведет, но остужает и разрушает еще больше, довершая процесс кристаллизации остывшей, окаменевшей души. Повторяю, это не чувства, потому что никому ничего хорошего они не приносят — ни мне, ни окружающим. Я говорю не о романтической любви, а о любви в смысле оптимизма, добросердечия… Наверное, я где-то сбилась, вырвалась из общего потока и теперь пожинаю плоды: разочарованность в работе, в семье, в самой себе — я превращаюсь в существо, которое уже не знает, на что надеяться.

Она пошла в мою сторону слегка прихрамывающей походкой.

А все дело в том, что надо было избегать раскаяния. Раскаяния — в смысле сожалений о содеянном. Вот такая хитрая штука. Но как его избежать, когда любой неправильный поступок вызывает раскаяние? И мы неизбежно идем по жизни под грузом этой вины, причем немногим удается доплестись до шестидесяти-семидесяти. Со мной душевный кризис случился в тридцать семь, с Дэвидом, в свое время, примерно в том же возрасте, а брат мой не дотянул и до этого порога. Не знаю, есть ли средство против этой возрастной немочи — сожаления о своих поступках. Думаю, его все-таки не существует.

Это неожиданно навело меня на неприятные воспоминания: я ведь видел, что с нею делали Уэзли и Тельма. В комнате на первом этаже. Как завели в нее Эрин, одетую в белую блузку, симпатичную клетчатую юбку и гетры. Как раздели ее, а потом грубо и жестоко с ней обращались, совершали такие ужасные, мерзкие гадости... А я все это время наблюдал, чувствуя себя виноватым и испытывая возбуждение. Воспоминания об этом вызвали у меня странные ощущения. Я даже немного скорчился в росистой траве.



– Руперт? – прошептала она.

Что-то неуловимо знакомое было в этой пациентке, но узнала я ее не сразу. Перед ней у меня была девочка из семьи турков-иммигрантов. У нее был сложный случай, и я пыталась объяснить матери через переводчика, что ее дочь необходимо направить на томографию головного мозга, прежде чем я смогу поставить диагноз и приступить к лечению. Отвлеченная мыслями обо всем этом, я сначала не проявила особого интереса к новой посетительнице, явившейся с жалобами на сыпь.

– Да.

Остановившись у прутьев, она легла на пол, повторяя мое положение. Голова ее была приподнята, а лицо очень близко от моего.

В ответ на мое предложение раздеться до пояса она шутливо заметила, что ей жутко неудобно выставлять свой толстый живот перед стройными докторами. И тут я узнала ее. Узнала по голосу: когда пациентка задрала белье, исчезнув из виду, я узнала этот голос. Он принадлежал той самой приятной даме из церкви.

– Как ты? – поинтересовалась она.

Она развернулась так, чтобы я могла осмотреть сыпь у нее на спине.

– Нормально. Что здесь происходит?

— Случалось такое прежде?

– Приперся Уэзли.

— Да, только проходило быстрее. Это нервы.

– Где он?

— Вы так думаете?

– На крыше клеток. Во всяком случае, мне так кажется. Довольно трудно все время за ним следить.

– С вами все в порядке?

— В прошлый раз это случилось после смерти матери. А теперь у меня куча проблем на работе.

– Руперт? – раздался громкий шепот Алисы.

— И что за проблемы?

Повернув голову, я увидел ее. Она все еще находилась в углу клетки, но уже не сидела сгорбившись, а стояла на четвереньках, как собака, повернув лицо к прутьям.

Какой непрофессиональный вопрос! Люди постоянно жалуются на то, что у них проблемы на работе, и ни разу прежде я не проявляла ни малейшего интереса, чем они занимаются за порогом моего кабинета. Нет, конечно, чувствуя расположение к человеку, я могла задать наводящий вопрос или сочувственно хмыкнуть. Однако приятная дама — другое дело. Что же там происходит, у нее на «работе»?

– Почему ты меня игнорируешь, – обиженно произнесла она.

– Ты ведь, кажется, спала, – сказала ей сестра.

— Все, что я делаю… в общем, становится бессмысленным. У меня проблемы, как бы это сказать, с клиентурой и с… боссом.

– Вовсе нет.

— Вот как? И с боссом? Можете опустить одежду.

– Нам лучше не повышать голоса, – заметил я. – За мной, – скомандовал я Эрин, поднимая с земли свое оружие. Затем мы вместе поползли, бок о бок, разделенные лишь прутьями клетки.

Жаль, что так мало света. Мне хотелось видеть ее и Алису. Но теперь было лучше, чем в прошлый раз, когда тьма была почти кромешной. Сейчас, по крайней мере, я мог разглядеть их контуры – едва-едва. В сущности, они были не более чем бледными пятнами без четких очертаний.

Я села выписывать рецепт.

В углу своей клетки Эрин остановилась. Я заполз за угол, развернулся лицом к задней стенке, положил в траву копье и мачете и сел между клеток.

Алиса теперь была слева, а Эрин – справа. Как в старые добрые времена, только на этот раз мы собрались в конце прохода между клетками, а не в начале.

– Мне казалось, ты спишь, – обратился я к Алисе. – Вот почему я...

— Я была в вашей церкви на прошлой неделе. Поэтому, кажется, правильно поняла ваши слова про «клиентуру» и «босса».

– Все нормально, – перебила она меня. Я так рада, что ты вернулся.

– С вами все в порядке? – повторил я свой вопрос.

Она густо покраснела.

– Как сказать, – промолвила Алиса. – Что ты?..

– Мы в порядке, – не дала договорить ей Эрин. – Да ты сам все знаешь. Не то, чтобы жизнь была так уж прекрасна, но с нами ничего больше не случилось.

— Ну… тогда мне просто нечего сказать.

– Он нас не трогал, – уточнила Алиса.

– Где ты был?

– Ну, сначала в доме. Ходил искать ключи, чтобы вернуться и выпустить вас.

— Вы напрасно расстраиваетесь. Врачебная тайна, сами понимаете.

– Нашел? – поинтересовалась Эрин.

– А разве они не у Уэзли?

— В таком случае вы в курсе моих проблем. Вы же сами все видели.

– Не думаю.

– А я знаю, что у него их нет, – вставила Алиса.

– Во всяком случае, он не отпирал ни одной клетки.

Я сочла за лучшее смолчать. А что я ей скажу? Что церковь — не лучшее место для исполнения шлягеров? Мой отзыв отразится лишь на ее спине. Так что я просто выписала ей рецепт.

– Просто продефилировал мимо. Так что можно было заметить, что у него было, а чего нет. Ключей не было. Если только он не спрятал их у себя в заднице.

– Они бы не влезли ему в очко, – заметила Эрин несколько раздраженно. – То огромное бронзовое кольцо? Это невозможно.

— Мне понравилось, — сказала я, вручая ей бумажку.

– Дурочка, это я фигурально.

– Впрочем, думаю, она права. Мы бы увидели ключи, если бы они у него были.

— Ну что вы… Я вам очень признательна за одобрение, но, по-моему, это пустая трата времени и сил: как видите, я это чувствую не только душой, но и телом.

– А что у него было?

– Хрен моржовый, – сообщила Алиса.

— Надеюсь, я чем-то смогла вам помочь.

– Очень красиво, – пожурила ее сестра.

– А что, разве я не права?

— Насколько мне помнится, вы не из числа прихожан. Была какая-то особенная причина для посещения?

– Думаешь, это интересно Руперту?

— Верно. Я даже не крещеная. По в данный момент испытываю глубокий духовный кризис.

Краска залила мне лицо, но темнота скрывала это.

— Непостижимо. Неужели у докторов тоже случаются кризисы?

– Какое у него было оружие? – спросил я.

— А чем они лучше остальных? Мы такие же люди. Видите ли, моя семейная жизнь зашла в тупик, и я по этому поводу страшно переживаю. Мне нужно на что-то решиться, пора принимать крайние меры. Что вы порекомендуете? Как специалист специалисту?

– Два ножа, – ответила Эрин. – А факел считается?

— Простите, не поняла.

– Думаю, да.

— Что мне с этим делать? Какие будут указания? Я прошу вашего профессионального совета.

– Ну, тогда еще и факел. И канистра горючего.

На ее лице застыла недоуменная улыбка. Может быть, я ее разыгрываю? А мне было не до шуток. В самом деле, что она скажет? Такое вот неожиданное, но вполне оправданное желание.

– Что?

— Вот вы только что обратились ко мне за помощью. И я выписала вам рецепт. Это моя профессиональная обязанность. Теперь я обращаюсь к вам за советом. Раз уж вы здесь.

– Канистра бензина.

— Не уверена, что вы верно понимаете роль церкви.

– У нас тут тонны этого добра. Мы используем его для генератора, – пояснила Алиса.

– И не только, – добавила Эрин.

— В чем же тогда ее роль?

– Но главным образом все же для генератора.

– У Уэзли примерно галлона два, – сообщила Эрин. – Канистру он поднял с собой наверх.

— Вы у меня спрашиваете?

– Грозился сжечь нас, – прибавила Алиса.

— А у кого же мне спрашивать?

Я и близняшки

— Я не тот человек, к которому подобает обращаться с подобным вопросом. У меня нет права давать вам рекомендации.

– Он не сделает этого, – возразила Эрин. – Это только угроза. Если он нас сожжет, то больше не сможет нас трахать, а этого он не переживет.

– Да? Ну а, предположим, он сожжет только некоторых из нас?

— А у кого оно есть в таком случае?

Готового ответа у Эрин на это не нашлось.

– Он уже облил бензином Билли, – добавила Алиса.

— Вы хотите получить консультацию или просто поспорить?

У меня все опустилось внутри и съежилось.

– Ты уверена?

— Я не о консультации. Я говорю о том, что правильно и неправильно, что верно и неверно, что истинно и что ложно. Кому же, как не вам, знать об этом?

– Это первое, что он сделал, – пояснила Эрин. – Он объявился здесь, не скажу точно, но, кажется, где-то около часа назад, после твоего ухода. С факелом и бензином.