— Пахло еще сильнее, повелитель. Я велел разогнать тут воздух плащами. Парней мы сейчас вынесем... может, очухаются...
Конан кивнул и принялся хмуро разглядывать замки, свисавшие с окованных железом створок. Замков, собственно, не было — одни ржавые обломки да рыжая пыль под ними на полу. Воистину, что сотворено людьми, люди же могут и сокрушить!
Он отстранил Пирима с его бесполезными ключами и пробормотал:
— Хотелось бы мне знать, каким проклятым зельем плеснули на запоры! Они выглядят так, словно дождь поливал их три сотни лет!
Паллантид, морщась и по-прежнему растирая висок, склонился над плечом короля.
— Магия, мой господин?
— Стигийская магия! Запах лотоса и проржавевшие замки... — Конан покачал головой и нахмурился; дурные предчувствия томили его.
— Возьми факел! — приказал он Паллантиду, потом подозвал Пирима: — Уснувших стражей отсюда убрать, а своих людей расставь не только в зале, но и на лестнице, и в коридоре. Вели, чтоб не болтали — ни слова никому, даже королеве! И чтоб не лезли к двери!
Слух о том, что кто-то сумел проникнуть в сокровищницу, полагалось пресечь немедля. Впрочем, среди Черных Драконов не было болтунов; хоть не всем им Митра даровал светлый разум, повиноваться и держать рот на замке гвардейцы умели.
Толкнув дверь, Конан первым вошел в темное помещение; за ним, с факелом в одной руке и длинным мечом в другой, проскользнул Паллантид.
Они двинулись по проходу меж громоздившихся до потолка сундуков и ларцов. Паллантид, раскачивая факел, поджигал фитили ламп, висевших на стенах, вокруг метались тени, и трепетный огонь высвечивал то обитую бронзой крышку, то переливы перламутра на боках драгоценной шкатулки, то своды высокого потолка.
Из-за этих теней король сначала ничего не увидел, но, приглядевшись, уверился, что в дальнем углу, около ниши с черным пьедесталом, из-за огромного, почти в человеческий рост сундука, торчат чьи-то острые колени. Подойдя ближе, он с облегчением заметил, что рубиновый шар находится на своем обычном месте; значит, чужие руки не коснулись талисмана. Затем Конан уставился на скрюченную фигуру в роскошном одеянии, перепачканном копотью и воском, а также на валявшиеся рядом свечу, раскрытую шкатулку и высыпанные из нее самоцветы. Свеча и шкатулка лежала спокойно, а человек прикрывал голову тонкими руками и жалобно поскуливал.
— Марциан! Марциан, кофийская крыса! — воскликнул король, наклонился и так хлопнул посла по плечу, что тот чуть не проткнул носом сундук. — Вот так встреча! Ты, видать, заблудился? Дворец мой велик, целый лабиринт, а глаза у тебя слабые, а?
— Да! — Посол поднял на Конана полный ужаса взгляд, с явной надеждой принимая его версию. — Я... я шел... шел по надобности... И вдруг оказался здесь, повелитель! Случайно, клянусь! О, владыка, как я счастлив, что ты освободил меня!
— Освободил? Ну уж нет, — в голосе короля послышались угрожающие нотки. — Кром, ты что же думаешь, крыса? Ты думаешь, что в Аквилонии одни глупцы, как в твоем Кофе, у проклятого Страбонуса? Ну, я отошлю ему твою голову, может, станет поумнее!
Паллантид поднял меч, и месьор Марциан поспешно пискнул:
— Я все расскажу, все, о могучий и блистательный!
Кофиец судорожно сглотнул слюну и зачастил, словно торговка рыбой на таратнтийском рынке:
— Видишь ли, государь, есть у моей супруги одно простенькое ожерелье из алмазов... Совсем простенькое, из сорока вендийских камней, но самое любимое! Она так любит его, так любит! И вдруг... о, вдруг!.. — кофиец прикрыл физиономию ладонью, сквозь пальцы поглядывая на короля, и утробно замычал — похоже, в знак непреходящих страданий своей супруги. Конан отреагировал на это чувствительным пинком, и месьор Марциан, мгновенно справившись с печалью, продолжал: — В одно прекрасное утро... О, конечно, для нас оно было вовсе не прекрасным... В одно проклятое утро хищный ворон пал с небес на мою супругу и клюнул нитку алмазов! Они рассыпались! Рассыпались, государь! Мы начали собирать камни, и при этом так стенали, так стенали... Особенно Аттузия, моя супруга! Увы! Один алмаз так и не нашелся! И вот я решил... решил...
— Ты решил, что моя сокровищница — ювелирная лавка! — прорычал король. Марциан повалился ему в ноги, стукаясь лбом об пол — точь-в-точь, как Минь Сао, кхитайский посол. Но речи кхитайца — по крайней мере, те, что доводилось слышать Конану, — были разумны, а это кофийское отродье несло всякую чушь. Конан снова пнул его ногой и склонился над Марцианом, всматриваясь в его потное лицо. — Ну, и какой же камень ты хотел взять? Говори, ублюдок!
— Од-дин... т-только од-дин кам-меш-шек... — заикаясь,пробормотал кофиец.
— Вот этот? — указал Конан на тускло поблескивавшее в полумраке Сердце Аримана.
— Во-он т-тот, — кивнул посол на раскрытую шкатулку и рассыпанные по полу самоцветы.
— Врешь! — мощной рукой король ухватил кофийца за шиворот.
— Ну-ка, покажи, что у тебя здесь!
Он с легкостью приподнял месьора Марциана и вытащил из-под еготощего зада сверток. Затем, отбросив кофийского посла под ноги Паллантиду, Конан развернул синюю шелковую ткань.
И содрогнулся!
На широкой его ладони лежал превосходный рубин, самый что ни на есть настоящий — это киммерийцу было ясно с первого взгляда. И с первого же взгляда он понял, что рубин сей — точная копия его талисмана. Все совпадало, все, до мельчайшей подробности и грани! Словно перед глазами мастера, вырезавшего этот багровый шар, сияло истинное Сердце бога, великое сокровище Аквилонии!
Все мысли разом вылетели у Конана из головы. Он собирался о многом порасспросить кофийца, и прежде всего — о Черном Лотосе и сломанных замках; он был уверен, что и без помощи Хриса, палача, добьется нужных ответов — ведь рядом стоял Паллантид с факелом; и мечом. Огонь и сталь выжмут из этого кофийского отродья правду! Истину, а не дурацкие сказки об ожерелье Аттузии, его супруги!
Но сейчас он позабыл и о лотосе, и о проржавевших запорах, и о глупых историях месьора Марциана; он глядел на камень, на подделанный амулет, и гнев огненной тучей вздымался в груди, а лицо наливалось кровью. Паллантид, не выпуская из рук клинка и факела, отступил на шаг — видно решил, что король выхватит сейчас меч и располосует кофийца от плеча до бедра. Но Конан лишь швырнул подделку в сторону и обеими руками вцепился в ворот посла.
— Говори! — заревел он, побагровев от ярости. — Говори, пес! Кто делал твою игрушку?
— Скажу! Я все скажу, грозный и славный! — завизжал Марциан.
— Скажу, скажу! Только отпусти меня!
Конан снова приподнял кофийца, прижав его спиной к сундуку.
— Ну? Кто делал, пес?
— Один м-мастер... м-мастер... Я н-не з-знаю, кто он...
— Не знаешь? — с угрозой повторил король.
— Ег-го зовут Ф-фарнан... Я н-не з-знаю, где он живет...
Конан кивнул Паллантиду на факел, и волосы кофийца затрещали в огне. Он дико взвыл и дернулся, но король держал крепко.
— Ну, шакал? Где живет твой мастер?
— Возле храма Митры... На улице Божественного Ока...
— Я о нем. слышал, — вдруг отозвался молчавший до сих пор Паллантид. — Отличный мастер, говорят. И честный!
— Отличный и честный... — пробормотал король, продолжая сжимать железными пальцами горло кофийца. — Куда ни глянь, повсюду одни отличные да честные парни... Откуда только берутся предатели?
Он посмотрел на бледное лицо пленника и поинтересовался: — Напомни-ка мне, Паллантид, какая казнь у нас положена изменникам?
— Ослепление, — быстро ответил командир Драконов. — Но думаю, Фарнану стоит явить милость. Все-таки он — один из лучших мастеров в Тарантии... Посидит немного в темнице, поймет свою вину и все расскажет.
— А с этим что делать? — Конан тряхнул кофийца, стукнув его затылком о сундук.
— А с этим поступить по закону, государь. Отдать Хрису для дознания и выколоть глаза на площади у Железной Башни.
Месьор Марциан взвыл от ужаса; капли пота катились по его бледной физиономии, походившей, как никогда прежде, на морду загнанной в капкан крысы. Не слушая бормотания кофийца, король подтолкнул его к Паллантиду.
— Сунуть в темницу, да похолоднее! Я с ним еще поговорю... потолкую раньше мастера Хриса... А Фарнана найти, и ко мне! Побыстрей! Пошли за ним Альбана да предупреди, чтоб никто рта не раскрывал!
Паллантид почтительно поклонился.
— На то они и Драконы, мой господин. Рот раскрывают, чтобы кусать, а не болтать.
Он сунул меч в ножны, ухватил помертвевшего месьора Марциана за пышный кружевной воротник и потащил к дверям. Кофиец дрыгал ногами, и тощий зад, обтянутый пунцовым бархатом штанов, тоже делал его похожил на крысу — лишь хвоста не хватало. Конан задумчиво поглядел ему вслед, наклонился, поднял рубиновый шар, изделие мастера Фарнана, завернул его в клочок синего шелка и спрятал за пояс. Потом он приблизился к пьедесталу из черного мрамора и некоторое время созерцал свой талисман.
Сокровищница была пуста, лампы горели ровно в недвижном воздухе, и тени больше не метались по сундукам, шкатулкам, стенам и потолку. Сердце Аримана тускло поблескивало, отражая свет, и казалось таким же багрово-красным, холодным и равнодушным, как всегда. Но что-то насторожило короля; ему почудилось, что затаенный огонек, сверкавший где-то в глубинах талисмана, исчез.
В самом деле потух? Или то была лишь игра воображения?
Он осторожно протянул руку и коснулся граненой поверхности, ожидая, что шар ответит ему, вспыхнет сейчас ярким огнем, испустит фонтан алого бесплотного пламени, загорится подобно небесной звезде...
Но камень остался мертвым и тусклым. Он не желал признавать своего повелителя.
* * *
Конан сидел в приемном покое, в кресле с точеными львиными лапами, и мрачно разглядывал два рубиновых шара. Они были совсем одинаковыми и различались лишь тем, что первый лежал на куске синего шелка, а второй покоился в шкатулке, прихваченной королем из сокровищницы. В ярком свете дня оба рубина уже не выглядели темными; они искрились и сверкали алыми искрами, но благородное их сияние казалось блеклым и жалким, не похожим на живой огонь истинного талисмана. Тлеющие угли в сравнении с буйным пламенем костра!
Мрачные думы одолевали аквилонского владыку. Теперь Конан окончательно уверился, что талисман похитили — украли в один из четырех дней, прошедших с того утра, когда он водил сына в сокровищницу. Значит, недаром беспокойство и тревога томили его! И не зря волновалась Зенобия! Что он скажет ей? И что скажет народу Тарантии и своим солдатам, ожидающим на границе?..
Ничего; пока что — ничего. Пропажа камня должна остаться в тайне; во всяком случае, королевские глашатаи не должны трубить о ней на всех площадях и перекрестках. Быть может, камень удастся найти — и найти быстро; тогда слухи и волнения ни к чему. Но если поиски затянутся...
Мысли были невеселыми, но сам Конан оставался спокоен.
Жизнь его была пестрой, как узор полированной яшмы; полоска — темная, полоска — светлая, там — яркое пятно, тут — клочок мрака. Случалось, он крал, случалось, крали у него; однако, рано или поздно, он возвращал похищенное или снимал голову с похитителя. В нынешней проблеме не имелось ничего нового и осложняли ее лишь два обстоятельства: во-первых, пропажу надо было сыскать поскорей, так как он намеревался отправиться к войскам через половину луны; во-вторых, он был королем, а не бездомным бродягой, и не мог самолично рыскать по городу и своему дворцу в поисках утерянного талисмана.
По зрелом размышлении Конан решил, что в дело придется посвятить как минимум двух человек — Зенобию и Паллантида. Королеве он доверял всецело и надеялся, что она даст мудрый совет; что же касается начальника дворцовой стражи, то без него Конан не мог обойтись. Паллантид был его руками и глазами; к тому же, командир и так многое знал.
Теперь стоило призадуматься над тем, какие отдать распоряжения Паллантиду, но к этому вопросу король собирался вернуться после беседы с ювелиром и нанявшим его кофийцем. Безусловно, месьор Марциан, болтливый придурок, не крал камня — собирался, но не успел; кто-то более хитроумный обошел кофийского шакала, подставил его под королевский гнев и подозрение. Кто? Вероятно, человек, снабдивший крысу Марциана лотосовым порошком и снадобьем, от коего замки в одночасье осыпались ржавчиной... Не из простых мерзавцев! Либо опытнейший местный вор, либо мастер из числа заморанских грабителей, либо маг, адепт Черного Круга... О последней возможности Конан думал с содроганием и яростью; он предпочел бы иметь дело со всеми шадизарскими искусниками
[7], но не с магией и колдовством.
В дверях приемного покоя появилась приземистая фигура Альбана — в панцире, украшенном львиной головой, но без шлема. Он топтался в замешательстве, не решаясь нарушить размышления владыки.
— Государь... Смею ли я...
— Смеешь, — буркнул Конан, окинув воина хмурым взглядом.
— Ну, выкладывай! Что там у тебя?
— Фарнан, мой повелитель.
— Фарнан? Так чего ты ждешь? Тащи его сюда!
— Твоя воля, владыка! — Альбан поклонился и ринулся из зала.
— Стой!
Десятник замер, раскрыв рот и выжидательно уставившись на короля.
— Этого, месьора Марциана, тоже волоки... И пусть придет Паллантид!
— Слушаюсь, мой государь! — И десятник с грохотом выскочил за дверь.
Конан посмотрел ему вслед и покачал головой. Изящными манерами Альбан не отличался, зато был верен, крепок и силен.
В прежние времена, в эпоху правления Вилера и Нумедидеса, королевскую гвардию набирали сплошь из сыновей благородных аквилонских родов, опытных в обращении с оружием, но временами склонных к самовольству и даже прямому мятежу. Конан этот обычай изменил, как и многое другое, и теперь среди Черных Драконов и их старшин были преимущественно люди простого звания, тарантийцы, шамарцы и гандерландцы, воины искусные и верные. Если и попадался кто из рыцарского сословия, так непременно пуантенец; они славились преданностью, и за каждого такого бойца ручался граф Троцеро.
Но Альбан был из простых. Хороший парень этот десятник, размышлял Конан, верный и честный, но порой на него нападало что-то непонятное, вроде столбняка, и тогда Альбан замирал, выпучив глаза и приоткрыв рот, и только помахав перед его лицом рукой можно было вывести беднягу из такого состояния. В юности он лицедействовал — выступал на площадях с балаганом, изображая глупых мужей или неудачливых любовников, но потом собратья по ремеслу выгнали его: нередко посреди представления он словно обращался в камень, и партнерам приходилось отвлекать внимание публики, кривляясь, прыгая и подталкивая приятеля, чтоб привести его в себя. Вероятно, солдатское ремесло больше подходило Альбану; изгнанный с подмостков, он прослужил в армии лет десять и в битвах в столбняк не впадал.
Король не сожалел, что этот ветеран очутился среди гвардейцев; на него можно было положиться, да и подчиненные ему тарантийцы уважали своего десятника, хотя и посмеивались над его странностями — конечно, втайне; сам Альбан, обладавший немалой силой, любого согнул бы за насмешки в бараний рог.
Со вздохом спрятав в шкатулку оба рубина, Конан поставил ее затем на пол, под ноги. Тут, в приемном покое, обставленном, как и оружейная, по его вкусу, не было ничего лишнего: несколько жестких сидений у стен, большой камин да помост, на котором стояло его кресло. Тронный зал, убранный куда роскошнее, Конан не любил и появлялся там только в случае крайней необходимости. От прежних правителей там осталось изысканное великолепие — окна с синим, красным и зеленым стеклом, мозаичные панно на стенах, изображавшие охоты и пиры, сражения и коронации, богатая мебель, резные, покрытые золотом двери и мягкие толстые ковры с диковинными узорами. Вдоль стен тронного зала тянулись три ряда масляных ламп и свеч в прекрасных бронзовых подсвечниках, и каждый ряд выступал чуть дальше предыдущего, образуя как бы ступеньки. А под ними висели знамена и гербы с золотыми львами, щиты со знаками благородных родов, драгоценные парчовые завесы и пергаменты, на коих искусные писцы увековечили важнейшие из королевских указов. Слишком пышно все это выглядело, слишком торжественно! Вдобавок прежние аквилонские владыки комфорта не чурались, и сиденье трона — огромного кресла, отделанного золотом, — сплошь устилали мягчайшие пуховые подушки. Конан утопал в них, ругая про себя изнеженные королевские задницы, но, увы, заменить не мог. В некоторых вопросах его аквилонцы отличались необоримым консерватизмом; они не просто уважали, но почти боготворили все атрибуты королевской власти — в том числе, и эти проклятые подушки.
Альбан вернулся так быстро, словно не шагом шел, а мчался в своих тяжелых доспехах по длинным коридорам дворца. Он влетел в зал, почтительно поклонился и выкрикнул:
— Ювелир Фарнан, мой король!
Конан кивнул.
Два охранника ввели в зал невысокого хрупкого человечка зим тридцати с красивым бледным лицом. Его прямые русые волосы спадали на плечи, щуплые, как у ребенка; о тарантийском происхождении говорил большой, но благородной формы нос; длинные пальцы с ухоженными ногтями нервно теребили пояс, отделанный бронзовыми бляшками. Туника на нем была чистой, однако не новой; видно, мастер был небогат.
Вслед за ювелиром в приемный покой вступил Паллантид, быстро подошел к королевскому креслу, склонился к уху Конана и негромко произнес:
— Все сделано, повелитель. Люди предупреждены и будут молчать, ювелир перед тобой, а кофийскую крысу сейчас приведут.
И верно, Альбан выкрикнул:
— Месьор Марциан, посланец Кофа!
— Бывший посланец, — уточнил король, грозно поглядывая на перепуганного кофийца. Стражи швырнули его на пол, и теперь он, вывернув шею, с ужасом взирал на короля.
Конан взмахнул рукой, приказывая гвардейцам удалиться, и обратил взор на ювелира. Фарнан стоял с потерянным видом, но стоило королю взглянуть на него, как ювелир охнул, упал на колени и низко склонил голову.
Подождав несколько мгновений и видя, что тот не собирается подниматься и говорить, Конан фыркнул, выбрался из кресла и, ухватив Фарнана за ворот, отволок к стоявшим у стены табуретам. Паллантид, как верный пес, негромким рыком подогнал туда же кофийца, сам же встал за спиной короля.
Фарнан, направляемый королевской рукой, робко присел на край сиденья, крепко вцепившись в него побелевшими пальцами. Месьор Марциан остался на полу; Конан нависал над кофийцем, словно скала над гнилым древесным стволом.
— Хочу послушать тебя, Фарнан, — буркнул король, чувствуя, как волна гнева вновь начинает подниматься в груди. Разумеется, ему было ясно, что ювелир не от безделья сотворил копию талисмана, что были тому поводы и причины; однако он едва сдерживался, чтоб не схватить обоих преступников и не столкнуть их лбами. Лишь несчастный вид Фарнана, тусклые его глаза да дрожащие губы охладили киммерийца.
Он передернул плечами, словно освобождаясь от наваждения, и рыкнул:
— Говори! Говори, зачем подделал талисман! Кто подбил тебя на святотатство! А потом — потом! — я послушаю нашего дорогого гостя!
Ювелир побледнел и задрожал, а месьор Марциан скорчился на полу, будто громовой голос Конана предвещал лавину, готовую похоронить сей трухлявый ствол под градом камней. Но взгляд, который он бросил на песчаного Фарнана, был полон злобы и презрения.
— Государь, мне нечего скрывать, и вину свою я знаю, — пробормотал ювелир, еще больше бледнея. — У меня есть сын, единственное дитя, свет очей моих, радость жизни моей, дар пресветлого Митры... Хороший мальчик, добрый и трудолюбивый... он с пяти лет помогает мне, а сейчас ему десять, но без него я как без рук... и без сердца...
— Сын? При чем тут твой сын? — брезгливо сморщив нос, выдавил посол. — Вот моя супруга, благочестивая Аттузия...
— Я сказал, что с тобой потолкую потом! — оборвал его Конан, кивая ювелиру.
— Господин отлично знает, при чем тут мой сын, — исподлобья посмотрев на месьора Марциана, промолвил Фарнан. — Прошу, мой владыка, выслушай меня и накажи, но вели ему не перебивать.
Король кивнул Паллантиду, и тот, поставив ногу в сапоге на шею кофийца, придавил его к полу лицом. Месьор Марциан захрипел.
— Полегче, Паллантид, — сказал Конан и нетерпеливо махнул рукой.
— Продолжай, ювелир!
— Полторы луны назад мой сын заболел, повелитель. Что это за болезнь, никому из лекарей было неведомо, но мальчик чах день ото дня. Он почти перестал говорить, ничего не ел, только пил и кашлял. Я созвал лучших целителей Тарантии, я заплатил им большие деньги — никто не помог. Они не смогли даже определить болезнь! Тогда я обратился к знахарям, чернокнижникам и колдунам, но и те только брали с меня плату да качали головами... О, Митра, светозарный! Я истратил все свое состояние, я взял в долг у ростовщика! На что мне деньги, если сын умрет? — так я думал... И вскоре деньги кончились, но дитю моему лучше не стало. Тогда ко мне пришел этот господин... — он кивнул в сторону присмиревшего посланника — ... что был ласков со мной, так ласков и так участлив,.. Он сказал, что вылечить моего сына может только Сердце Аримана... О,
я знаю, как могуч этот талисман! И господин обещал принести мне сокровище, если я изготовлю подделку — из камня, который он дал мне... Принести только на время, клянусь Митрой! И я соблазнился, повелитель... Жизнь моего мальчика...
По лицу ювелира текли слезы, и рассказ его, как уверился Конан, был правдив — не то что история про благочестивую Аттузию и ворона, любителя брильянтов. К тому же все сказанное Фарнаном было нетрудно проверить, и вряд ли он стал бы лгать перед своим государем.
Сыну его было десять, а принцу Конну — семь, и король понимал, что такое страх за жизнь единственного отпрыска. А потому, хлопнув Фарнана по спине, он произнес:
— Дважды в год я выношу талисман к народу, чтоб он врачевал моих подданных и даровал им здоровье и крепость тела. И не было случая, чтоб достойный исцеления не исцелился! Разве ты не мог подождать, ювелир? До дня осеннего солнцестояния?
Фарнан опустил глаза.
— Мой сын совсем плох, государь, и не протянет так долго... И потом... потом... Говорят, что ты вскоре отправишься на войну и заберешь камень с собой...
Король хмыкнул, не подтверждая и не опровергая эти слова.
Сейчас его интересовало другое.
— Ты огранил рубин кофийца так, что даже я не способен по виду отличить его от талисмана, — произнес он. — Скажи, как тебе это удалось?
Слезы текли по щекам Фарнана, но в глазах сверкнула гордость.
— Я — мастер, — тихо прошептал он. — Я — мастер из мастеров! Четырежды я видел камень в твоих руках, мой властелин... Этого достаточно.
Ярость Конана внезапно улеглась. Сидевший перед ним человек был виноват, но вину свою знал, в содеянном раскаивался и пощады не просил. Он ее и не получит, решил король. Всякий проступок достоин наказания, а этот, граничивший с изменой и святотатством — тем более.
Отступив на шаг, Конан окинул ювелира суровым взглядом и произнес:
— Ты рассказал правду, Фарнан, и я не стану тебя ни судить, ни наказывать, не стану выкалывать глаза и отрубать руки. Пусть твоими судьями стану боги! Через половину луны ты придешь в мой дворец, Фарнан. Если сын твой будет жив еще к тому времени, ты придешь с ним, и мы испытаем целительную силу камня. Если нет... Если нет, считай, что тебя покарали боги, Митра и Ариман! — Он резко выдохнул и закончил: — Таков мой приговор! Иди!
— Ты справедлив и милостив, владыка... Благодарю тебя.
Поднявшись с табурета, ювелир склонил голову, затем, шаркая, поплелся к дверям. Плечи его поникли, и казалось, что он тащит некий невидимый, но неподъемный груз; туника над худыми лопатками потемнела от пота.
— Лучше бы ты его ослепил, — вдруг произнес Паллантид, провожая Фарнана взглядом. — Или снял с него голову, мой повелитель. Можно сделать и то, и другое, исцелив сперва его сына. Я думаю, он бы не возражал.
Конан скосил глаз на посла, придавленного паллантидовым сапогом, и склонился к уху своего начальника стражи. Тот был высок, но даже рядом с ним король выглядел настоящим гигантом, так что наклониться ему пришлось пониже. Чуть шевеля губами, Конан прошептал: — Клянусь Кромом, сейчас я никого не могу исцелить. Камень, что был в сокровищнице, — тоже подделка. Кому-то не дает покоя старая история с фальшивыми талисманами короля Кулла. Зим десять назад эту историю можно было услышать от самого последнего нищего на тарантийских улочках. Видно, кто-то захотел повторить ту старую шутку!
Паллантид вздрогнул, смуглое лицо его\' потемнело от прилившей крови.
— Укра... — начал он, но король зажал ему рот огромной ладонью, продолжая нашептывать в ухо:
— Украли! Да, украли — может, нынешней ночью, а может, четырьмя днями раньше, Этого я не ведаю! Но знаю другое: мы должны вернуть талисман за половину луны. До моего отъезда к войску!
— Однако чары, охранные чары... — Паллантид машинально коснулся виска. — Я бы почувствовал, если б в подземелье вошел кто-то чужой... Как сегодня утром...
— Нергал с ними, с чарами! Чары можно наложить, а можно и снять! Но сделал это не кофийский слизняк, — Конан бросил взгляд на месьора Марциана, по-прежнему распростертого на полу, — Его опередили! Не знаю, кто... один из послов, нанятый грабитель или маг, кто угодно... Камня, однако, нет!
Теперь щеки Паллантида побледнели и запали, а гордый орлиный нос уныло свесился над сухими узкими губами. Выглядел он сейчас немногим лучше, чем утром, когда охранное заклятье Хадрата перетряхнуло ему мозга, устроив в голове колокольный звон. Причина этой внезапной трансформации Конану была ясна: за сохранность талисмана Паллантид отвечал жизнью.
— Я виноват... — пробормотал он. — Виноват, государь! Моя голова...
— Твоя голова мне еще пригодится, — буркнул Конан. — А теперь давай-ка допросим этого кофийского шакала.
Паллантид, наклонившись, вздернул месьора Марциана вверх.
Недолгое пребывание в темнице явно пошло кофийцу на пользу: выглядел он устрашенным й, видимо, уже не собирался потчевать короля байками о вороне и ожерелье своей супруги. Его пышный кружевной воротник был разодран, щегольская туника покрылась пылью, а на спине, у шеи, отпечатался след сапога Паллантида.
Оглядев кофийского посла с ног до головы, Конан сказал: — К тебе, крыса, у меня только один вопрос. Не о ювелире и не о том, для чего ты забрался в мою сокровищницу; это я и так знаю. Скажи-ка мне, где ты раздобыл порошок черного лотоса и зелье, превратившее замки в ржавую пыль? Только подумай, подумай хорошенько... Я не поверю, что все это тебе принес ворон, в обмен на камешек из ожерелья твоей супруги. Попробуешь соврать, потеряешь голову.
Дрожь ужаса сотрясла щуплое тело Марциана.
— Черный колдун... — пробормотал он, — черный колдун, стигиец, дал мне порошок и зелье... Пощади, владыка! Пощади, милосердный! Я не лгу!
— Теперь, я думаю, не лжешь. Выходит, все, что нужно, ты получил от стигийца... Даром?
— Даром, повелитель! Он только хотел... хотел... чтоб ты лишился талисмана... Он обещал помочь мне отвезти камень в Коф, к моему господину Страбонусу...
— Не уверен, что ты добрался бы туда, глупец! рявкнул Конан. — Ну, ладно... Как, ты говоришь, звали того колдуна?
— Нох-Хор, — пробормотал кофиец. — Нох-Хор, владыка. И видом походил он на жреца Сета...
— Где ты с ним встречался?
— У торговых рядов на главном базаре и на окраине Тарантии, за городскими воротами, вблизи Южного тракта... Он приходил сам... не знаю, где он прячется... Клянусь! Тощий, высокий, грязный, в черной хламиде... Страшный!
Конан переглянулся с Паллантидом. В приемном покое вдруг то ли повеяло ледяным дыханием ванахеймских равнин, то ли пахнуло жаром стигийских песков, и свет, изливавшийся в широкие окна, будто померк; оба — и король, и его военачальник, ощутили знобящее прикосновение ужаса. За спиной месьора Марциана, глупца и болтуна, внезапно возникла фигура в черном — призрак далекой Стигии, смутный, но полный угрозы, предвещающий опасности и беды.
Король опомнился первым. Повернувшись к двери, он кликнул Альбана, велел отправить бывшего кофийского посла в подземелья Железной Башни и, когда воины вытащили подвывающего от страха месьора Марциана за порог, сказал:
— Ищи стигийца, Паллантид! Ищи и тех, кого он мог подкупить, соблазнить или запугать. Печень Крома! Я думаю, любой из посланников может стать его орудием... или уже стал...
— Надо обыскать их покои, — задумчиво произнес Паллантид. — Мы скажем, что кофийский шакал покушался на твою особу, пытался отравить тебя по наущению жрецов Сета. И еще скажем, что он запрятал отраву во дворце — быть может, в комнатах остальных послов.
— Хорошо, обыскивай. Но это половина дела! Нужно проверить весь темный люд в Тарантии, воров и грабителей, знахарей и колдунов, что таскаются по базарам. Вдруг они слышали о стигийце или о том, что кто-то покушается на королевскую сокровищницу...
— Может, какой-нибудь чернокнижник сумеет разыскать камень, — заметил Паллантид. — Не все же они жулики!
— Не все, — согласился Конан, — но большинство. Собери их! Завтра! Только не во дворце, а в сараях за конюшней — в том, что ближе к зверинцу. Я с ними поговорю. Гвардейцев поставь вокруг человек пятьдесят, и сам будь со мной. И мастера Хриса приведи. С плетью и веревкой!
Командир Черных Драконов поклонился.
— Все будет исполнено по твоей воле, государь! А что до мастера Хриса, так тот всегда ходит с плетью и веревкой.
Глава 5. Маги, грабители и послы
Утро следующего дня выдалось на редкость солнечным; око Митры, поднявшись над широкой долиной Хорота, озарило опочивальню королевы чудным, каким-то бело-розовым светом. Блестели нити шелковых занавесей, сочные узоры ковров сливались в одно яркое многоцветное пятно, серебряные и бронзовые светильники на стенах сверкали яркими отблесками, а в хрустальных сосудах для омовения свет дробился на тысячу радужных бликов, подобный тонким клинкам Иранистана или кинжалам Вендии.
Зенобия открыла глаза, радостно улыбнулась наступающему дню и повернула черноволосую головку. Улыбка тут же сползла с ее лица — Конана рядом не было. Неясный страх на мгновение сжал сердце королевы; она вскочила, сама еще не зная, что будет делать, но вдруг дверь тихо отворилась.
— Уже встаешь, моя красавица?
Король вошел в опочивальню. На губах его тоже играла улыбка, не слишком радостная, но тревоги Зенобии вмиг улетучились. Она кинулась ему навстречу, но, не добежав полшага, замерла и склонила голову набок, разглядывая супруга.
— Что-то не так? — Конан оглядел свою тунику с золотым львом на груди, поправил свисавшую с могучей шеи цепь и пожал плечами. — Кром! Мне кажется, я в полном порядке.
— Ты в полном порядке, — подтвердила королева. — Но о себе я этого сказать не могу.
— Тебе приснился дурной сон? — Король нахмурил брови.
— Хвала Митре, нет! Мне приснился хороший сон. Но... но я вижу, ты снова обеспокоен. Чем, мой повелитель? Твои заботы тревожат мое сердце...
Конан отвел глаза.
— Ты видела принца?
— Да. Вчера он показывал мне, как умеет метать копья и сражаться на мечах... и позавчера тоже... Весь день он не снимает панцирь, но Эвкад сказал, что это хорошо — чем раньше мальчик привыкнет к тяжести доспехов, тем лучше.
— Эвкад прав. И доспехи, что ты заказала Конну, достойны принца Аквилонии. Щит только великоват... под мужскую руку...
— И ты огорчен из-за этого?
— Нет. Разумеется, нет! — Король склонился к ней, и жесткие темные волосы защекотали щеку Зенобии. — Я знаю, — негромко произнес он, — что ты, женщина, многое видишь яснее меня. Наверно, боги одарили душу твою предвидением, и я, не раз убедившись в том, готов прислушаться к твоему совету. И сейчас мне нужен совет... совет и твоя помощь.
Зенобия отпрянула, всматриваясь в хмурое лицо короля. Улыбка его исчезла, лоб изрезали морщины, и он будто бы разом постарел лет на десять.
— Что случилось, мой супруг? Почему ты спрашивал о Конне? Почему говорил о его доспехах и щите? Что с нашим мальчиком?
— Ничего... с ним ничего плохого... Если не считать, что с его наследством непорядок.
— С наследством? О каком наследстве ты говоришь?
— О камне, — пробормотал король сквозь зубы. — О талисмане, о Сердце бога, хранившем Аквилонию! Недавно ты предупреждала меня... предупреждала, но я был слеп и глух! Мне надо было поставить у сокровищницы сотню воинов, навесить сто замков и призвать Хадрата с Пелиасом, чтоб они наложили сто заклятий! Но я не успел... Камень украли!
Казалось, новость эта не поразила королеву. Словно в раздумье, она прикрыла шелковистыми ресницами глаза, и тонкие ее пальцы, утешая и успокаивая, легли на грудь Конана. Они стояли совсем рядом — исполин в синей бархатной тунике и хрупкая невысокая женщина, едва достававшая ему до ключицы. И король, глядя в спокойное и прекрасное лицо своей супруги, творил безмолвную молитву — странное занятие, которое в прежние годы вызвало бы у него лишь презрительную усмешку. Но теперь, случалось, он молился и благодарил; молился за свою королеву и своего сына и благодарил Митру, пославшего ему это счастье. Теперь ему было с кем разделить тяжкий груз и у кого спросить совета.
— Камень украли, — тихо и печально повторила Зенобия. — Ну, что ж, все бывает, мой супруг! Я думаю, сотня воинов, и сто замков, и самые могучие чары не защитили бы его — ведь коварство людское безмерно! А против коварства есть только одно оружие — хитрость. Верней, хитроумие... искусство упредить врага и расставить ему ловушку.
— Поздно ставить ловушки, — сказал Конан. — Талисмана уже нет! Но о том известно лишь мне, тебе и Паллантиду. Мы будем искать, однако...
— ...однако, — подхватила королева, — я — всего лишь женщина, а вы с Паллантидом — воины. Для всякого же дела нужен свой мастер, ибо умеющий выковать меч и набрать кольчугу не сможет пошить плащ или огранить самоцвет. Тарантия — город великий и большой, и есть в нем разные люди, и оружейники, и портные, и ювелиры... Отчего ж не быть искуснику, помогающему в поисках утерянного?
— Таков твой совет? — произнес король.
— Да! Найди умельца, мастера розыска, и поручи ему это дело, — Зенобия слабо улыбнулась и погладила темную гриву супруга. — Не знаю, милый, одарена ли я предчувствием, как ты говоришь, но сейчас мне кажется, что все будет хорошо. Поищи надежного человека, и пусть он поможет нам — за деньги или ради чести послужить королю Аквилонии.
— Я велел Паллантиду собрать всех таких умельцев, что шляются по тарантийским базарам и ворожат, помогая найти утерянное. Может, кто из них сгодится?
— Не думаю!
Зенобия покачала черноволосой головкой.
— Люди с базара никчемны. Тут нужно другое...
— Маг?
— Возможно, маг, или человек, равный магу в своем искусстве. Такой, который умеет следить, слушать и размышлять.
Конан потер старый рубец на щеке, след гирканской стрелы.
— Не навестить ли Хадрата? — пробормотал он. — Слушать и размышлять Хадрат умеет... да и следить тоже...
— Навести, — сказала Зенобия. — Хадрат умен, и однажды помог тебе. Но я думаю, что дело это — не для мага и не для жреца. Человек опытный и хитроумный справится с ним лучше.
Кивнув, король направился к двери. Зенобия проводила его взглядом, потом подошла к окну, посмотрела на солнце, висевшее над черепичными крышами Тарантии, на ослепительно-яркое небо, обитель Митры, и сотворила священный знак. Пусть Светозарный хранит ее короля, ее сына и ее любовь к ним! Все остальное неважно... Все остальное они сумеют преодолеть — силой оружия, силой разума, силой чар... Или хитроумия!
Щит, внезапно подумала она, щит и в самом деле тяжел для мальчишеских рук... Но Конану будет в самый раз!
Казалось, с желтого сморщенного лица кхитайца никогда не сходит вежливая улыбка. Зато узкие темные глаза под набрякшими веками смотрели на Паллантида холодно, даже угрюмо, пронизывая его насквозь. Несмотря на малый рост и хрупкое телосложение кхитаец был бы опасным противником даже для воина в броне и с мечом — в этом Паллантид не сомневался. Минь Сао хоть и был в преклонных годах, являлся мастером кхиута, жестокой и подлой борьбы, где смертельным оружием мог оказаться и свернутый особым образом лист пергамента, и птичье перо, и нашейная цепь, и просто отточенный до небывалой остроты ноготь. А ногти у Минь Сао были острыми, очень острыми!
Конечно, Паллантид не боялся; в прошлом командиру Черных Драконов случалось встречать врагов и по-страшнее. Но что-то в кхитайце настораживало его, наводило на размышления; он думал, что натурой своей, изворотливой, коварной и, вероятно, злобной, кхитайский посланец не уступает черным стигийским магам. Похоже, Минь Сао никогда и никому не говорил правды, и все его слова, хоть их и было немного, следовало пропускать мимо ушей и по возможности отвечать ему так же — вежливо и бессмысленно. Именно эту науку Паллантид и называл дипломатией и владел ею лучше своего короля.
Король был слишком нетерпеливым и не всегда мог сдержать руку и спрятать горячий нрав под маской холодного равнодушия. Что касается самого Паллантида, то он умел разговаривать и с государями, и с послами, и с высокими вельможами. Он знал, когда можно пригрозить, когда действовать силой, а когда лучше соблюсти вежливость. Кхитаец пока что не был уличен в преступных умыслах, а значит, грозить ему не стоило; вполне хватит просьбы, подкрепленной повелением короля. И Паллантид, поклонившись и нацепив ухмылку — безразличную, ничуть не хуже кхитайской, — произнес:
— Волею владыки моего я обязан осмотреть твои покои, почтеннейший. Не держи обиды; государь не думает, что сам ты хоть в чем-либо нарушил наш закон или благопристойность. Но во дворце обнаружился злоумышленник, покушавшийся на короля и припрятавший где-то смертельный яд.
— Кто же он, достойный страж нефритового дворца? — ледяным голосом промолвил Минь Сао.
Паллантид с притворным огорчением развел руками.
— Месьор бывший кофийский посол!
— Во имя Яшмовых Небес! — Кхитаец повторил жест Паллантида.
— Какое злодеяние! Но разве ты, верный страж, не сумел дознаться, где спрятан яд? Этот Мар-Ци-Ан не выглядит умным и смелым человеком. Скорей он похож на трусливую крысу!
— Дознание уже ведется, — сказал Паллантид, оглядываясь на Драконов, нетерпеливо топтавшихся за его спиной. — Но яд такого свойства, что мы не можем медлить, ожидая, когда злоумышленник признается.
— Такого свойства? Что ты имеешь в виду, о старший над стражами?
Паллантид склонился к сморщенному уху кхитайца и прошептал:
— Пыльца Черного Лотоса, почтеннейший. Представь себе, что ты, по неведению, коснешься ее... И что будет?
— О! — Брови кхитайца взлетели вверх. — Черный Лотос! Теперь я понимаю!
— А раз понимаешь, то позволь, ради собственной безопасности, заглянуть в твои покои. Жизнь гостей короля драгоценна, и потому мы должны и обязаны проверить твою комнату — так же, как проверяем все комнаты во дворце. Считай, что это формальность, простая формальность, и не откажи в любезности, достопочтенный, присутствовать при осмотре. Люди мои опытны и все сделают быстро.
— С превеликим удовольствием, — поклонившись, ответил кхитаец и отступил в сторону.
Но от Паллантида не укрылся полыхнувший в темных узких глазах посла огонек насмешки — искра, что вспыхивала не раз, пока гвардейцы перетряхивали его добро, осматривали мебель и стены. Вероятно, Минь Сао не испытывал того удовольствия, о коем только что поведал! Впрочем, на чувства кхитайца Паллантиду было наплевать; главное, что тот согласился на обыск без крика и возражений.
Вещей у кхитайского посла оказалось немного — маленький сундучок с одеждой и еще один, побольше, в котором находились три десятка лакированных футляров со свитками, исписанными черными и красными иероглифами. Имелся среди них и странно пахнувший мешочек с какими-то засушенными травами, не похожими, разумеется, на Черный Лотос; их острый пряный аромат в сон не клонил, а, скорее, просветлял разум и память. Понюхав эти травы, Паллантид с прежней вежливой улыбкой пробормотал извинения и распорядился заканчивать осмотр.
Послы обитали в западном крыле огромного королевского дворца; флигель этот состоял как бы из ряда отдельных одинаковых построек, соединенных широким коридором с арками и дверьми. В городе, на постоялых дворах, чужеземным посланцам селиться запрещали, так как, с одной стороны, за каждым требовался догляд и присмотр, а с другой охранять и беречь их в дворцовых стенах было неизмеримо легче. Обычно двери под арками в коридоре оставались закрытыми, и каждый чужеземец входил и выходил из своих покоев со стороны сада, за которым располагались конюшни, зверинец и западные дворцовые врата. Но сейчас там стояла охрана, и у каждой распахнутой двери тоже высился солдат в блестящем панцире и высоком шлеме; сам же Паллантид, в сопровождении двух дюжин Черных Драконов, шествовал по коридору.
С офирцем Мантием Кроатом и месьором Алонзо, аргосским послом, без криков не обошлось. Они не желали, чтоб кто-то ворошил их бумаги, написанные вполне понятным языком, а не кхитайскими иероглифами, так как в тех бумагах, возможно, обнаружилось бы кое-что любопытное и не предназначенное для аквилонских глаз. Паллантид успокоил строптивцев; секретные зингарские да аргосские пергаменты его сейчас не интересовали, ибо искал он талисман либо лотосовый порошок, легко узнаваемый по запаху. Но ни кристалла, ни стигийского снадобья у Алонзо и Кроата не нашлось.
Зингарец Винчет Каборра раскрыл свои двери без лишних слов. Он лишь презрительно пожал плечами да отступил в сторону, пропуская Паллантида в свое временное жилище. Каборра был высок, крепок и жилист; темные глаза его, горделивые и мрачные, полыхали бессильной яростью. Этот человек не тратил времени даром и признавал лишь одно право — право силы, право клинка, право рыцарского своеволия. Из всех послов он был наиболее понятен Паллантиду, но неприятен не менее остальных.
Зингарец, одно слово! Высокомерный и коварный, из тех нобилей, что считают себя солью земли; такой и вправду мог подбить кофийского недоумка на любую глупость.
И потому его покои Паллантид обыскивал с особым тщанием.
Каборра, казалось, отлично догадывался о причине подобного недоверия. И сейчас, сидя в углу своей комнаты и взирая, как стражи копаются в его добре, он то кривил в усмешке тонкие губы, то наматывал на палец длинный черный локон, то пожимал плечами. Гнев, высокомерие и гордость не лишили его выдержки — привычной выдержки царедворца и солдата, побывавшего во многих сражениях. И только когда гвардейцы добрались до ларчиков с монетами и письмами, Винчет Каборра проявил первый и явный признак раздражения. Внезапно кулаки его сжались, зубы скрипнули — так, что Паллантид и люди его словно по команде подняли головы; затем зингарский рыцарь резко поднялся и, не обращая внимания на подозрительные взгляды Черных Драконов, вышел вон.
В покоях Хашами Хата начальника стражи ждал совсем иной прием. Толстозадый бородатый шемит с красным лицом, пыхтя и кланяясь, торопливо посторонился, пропуская солдат в свои комнаты. Выглядел он почтительным и подобострастным, однако в его маленьких глазках, глубоко упрятанных под черными нависшими бровями, нельзя было подметить истинного отношения к происходящему и к изложенной ему причине обыска. Паллантиду казалось, что в зрачках шемита скрывается мутная пелена, а что прячется за ней, он разобрать не мог.
Однако, когда осмотр был закончен, Хашами Хат склонился к нему и хрипло прошептал:
— Не знаю, мой господин, какие повеления ты получил от великого короля и что ты ищешь на самом деле. Но я готов дать тебе совет.
— Совет? — Брови Паллантида изогнулись, как два туранских ятагана.
— Во имя грудей матери Ашторет, — прошелестел Хашами, — ты ведь не станешь подозревать меня в злом умысле? В том, что я собираюсь отравить блистательного владыку или похитить у него нечто бесценное? Не равняй меня с псами из Офира, Аргоса и Зингары и не считай глупцом вроде недоумка Марциана! Для них твой повелитель — враг, для нас — союзник и покровитель, защита от стигийского колдовства! И потому, что утеряно Аквилонией, утеряно и Шемом. Так?
— Возможно, — с вежливой улыбкой произнес Паллантид.
— Но утерянное можно найти, мой господин, если знать, как взяться за дело. Не с рвением простаков, как твои солдаты, а с умом и сноровкой... Слушай, — Хашами Хат придвинулся ближе к командиру Черных Драконов, обдавая его сочными запахами вина, баранины и лука, — слушай, доблестный: за городскими стенами, выше по течению Хорота, есть одна усадебка... Живет в ней некий Сирам, шемит, имеющий и многие другие имена... Очень умный и сноровистый человек! Почему бы не призвать его на помощь? Он работает за плату и — хвала Мардуку! — еще не было случая, чтоб он не сыскал утерянного.
— Я охраняю дворец и город, — сказал Паллантид, — и мне известны многие люди, очень многие. Почему ж я не слышал об этом умном и сноровистом шемите?
— Потому, что он такой умный и сноровистый, — ответствовал Хашами Хат. — Запомни, мой господин, и передай солнцеликому владыке: усадьба неподалеку от города, на речном берегу. Стены — белые, крыша — красная, над ней — голубятня, и у ворот — кусты жасмина. Только не пытайся притащить этого Сирама во дворец, он никуда не ездит.
— А почему?
Посол со вздохом сожаления осмотрел свой объемистый живот.
— Слишком он толстый, как многие из нас, шемитов. Я против него — ягненок против откормленного барана. Так что лучше, если милостивый король отправится к нему сам.
* * *
Паллантид доложил королю об усадьбе с кустами жасмина у ворот и обитавшем в ней шемите. Это, однако, не избавило генерала от неприятного занятия — объехать все базары да кабаки, притоны и злачные места Тарантии. Шемит шемитом, но повелитель желал видеть и своих искусников, аквилонских; желал потолковать с ними и убедиться, кто из этих мерзавцев и жуликов может быть полезным.
Вот почему, едва солнце, светлый глаз Митры, перевалило за полдень, Паллантид, с полусотней помощников начал мотаться по городу, собирая во дворец всех тарантийских знахарей, предсказателей, чернокнижников, колдунов и магов, а заодно отлавливая главарей бандитских шаек. Приказ короля оказалось исполнить не так-то просто: самые умные из колдунов по базарам да постоялым дворам не шлялись, а сидели в своих домах, ни за что не желая оттуда вылезать — даже по любезному приглашению владыки. Пришлось выкуривать их: кого — угрозами, кого — лестью и всевозможными посулами. Что же касается бандитских главарей, то они никак не могли поверить, что их не собираются пытать и казнить, а посему ругались, клялись, лили слезы и отпирались от всех своих грехов сразу, утверждая, что невинны, как новорожденные ягнята. Паллантид, усталый и раздраженный, то хватался за меч и плеть, то криво улыбался, беспрестанно вытирал о плащ вспотевшие ладони и снова начинал бранить, улещивать и запугивать. Наконец все нужные люди были отловлены, пересчитаны и отправлены под охраной во дворец.
Покачиваясь в седле, командир Черных Драконов ехал следом за носилками, в которых важно восседал самый злобный и самый знаменитый из аквилонских чернокнижников — Кабелин.
Родом он был то ли из Заморы, то ли из Коринфии, никто толком не знал; во всяком случае, в Тарантии он появился лет двадцать назад и пережил двух королей, Вилера и Нумедидеса, восстания и бунты, голод и мятежи, а также бедствия времен Немедийской войны, так что мог считаться настоящим тарантийцем. На чем основывалась его слава колдуна, никто не мог объяснить. Скорее всего, пришла из чужих краев за ним следом, ибо жители Тарантии настолько боялись его надменного и неприступного вида, что редко обращались к нему за помощью. «Лучше, — говорили они меж собой, — оказаться в клетке с тигром, чем один раз пройти мимо окна Кабелина». И в самом деле, вечно торчавший в окне маг, кашляя и плюясь, обругивал прохожих на разных языках и грозил жуткими карами им и их потомству — и все лишь потому, что они не поклонились низко или обошли его дом не с той стороны. Можно было подумать, что великий и могущественный колдун рехнулся на старости лет, но ведь всякому известно, что маги с ума не сходят. Они бывают капризными и мерзкими, но уж никак не чокнутыми!
И поэтому Кабелин сохранял свою славу и по сю пору, занимаясь по ночам неизвестно чем, а тарантийский люд постепенно проложил себе другую дорогу, далеко огибающую дом неуживчивого мага.
Вот этого-то хорька, вместе с тремя десятками крыс помельче, Паллантид и конвоировал под вечер в королевский дворец.
* * *
Конан, поджидая гостей, оставался в своей оружейной; раздраженно ходил из угла в угол, от камина к столу, топча сапогами туранский ковер да поглядывая на клинки и панцири, развешанные по стенам. По правде говоря, ему не хотелось видеть тех, кого он велел свезти во дворец. Заранее представляя себе постные физиономии чародеев и разбойные рожи ночных искусников, облегчавших кошельки горожан, он скрипел зубами и сыпал проклятьями, поминая Нергала и всех его грязных прихвостней. Гораздо охотнее он потолковал бы с честными пиратами или с контрабандистами; те хоть и не щеголяли ученостью, зато отличались веселым нравом, душевной широтой и пристрастием к крепким напиткам.
В очередной раз продефилировав от стола к камину и обратно, король взял топорик, излюбленное оружие карпатских горцев, и несильно ударил о панцирь, висевший на стене и украшенный чеканкой и бронзовыми накладками. Оружейная наполнилась перезвоном, который весьма нравился Конану; звуки, отразившись от потолка, порождали в воздухе многократное эхо.
Звон еще не смолк, как в зале появился Дамиун, старый слуга в шерстяной тунике, подпоясанной широким ремнем. Он с выжиданием взглянул на повелителя, хмурого, как грозовая туча. Впрочем, ему было заранее известно, что прикажет король. Так и получилось.
— Вина! — буркнул Конан, усаживаясь в кресло.
Когда служитель возвратился с подносом, на котором стояли кубок и кувшин с красным вином, нахмуренные брови владыки разошлись, и на челе промелькнул намек на улыбку. Эта особенность короля была хорошо известна Дамиуну: временами государь любил выпить, и пара чаш аргосского или офирского всегда повышала его настроение.
Отпустив слугу, Конан принялся за вино. В несколько глотков он ополовинил кубок, откинулся на спинку кресла и замер; его настроение все еще оставляло желать лучшего. Он размышлял о войсках, сосредоточенных на южной границе и готовых к походу, о похищенном камне и совете королевы, и мысли его были невеселыми. Правда, Зенобия сказала, что все обойдется... Но как? Разве что поможет один из умельцев, коих Паллантид собирал сейчас по всему городу... или тот сноровистый малый, о котором было рассказано шемитским послом...
Кувшин еще не показал дно, когда в дверь постучали, а вслед за стуком на пороге возникла рослая фигура командира Черных Драконов.
— Я привел их, владыка! — возвестил Паллантид, вытирая испарину со лба. — Гнать в сарай за конюшнями?
— Не сюда же, в мои покои! — Конан встал, с сожалением бросил взгляд на недопитый кубок, где искрилось ароматное вино, и двинулся к выходу. У самых дверей он вдруг застыл, пробормотал проклятье и вернулся к столу. Поднял чашу, медленно, с наслаждением, допил аргосское, чувствуя, как проникает внутрь теплая струя, посмотрел на свое отражение на дне кубка, затем поставил его и, не торопясь, вышел из оружейной.
Гости уже поджидали короля в большом сарае за конюшней, наполовину заваленном сеном — сброд, к которому Конан относился с давней неприязнью, не заслуживал лучшего приема. Бандитов и воров он бы еще мог пустить во дворец, но не чернокнижников, занимавшихся подозрительным чародейством и приносивших больше вреда, чем пользы.
Стоя на пороге строения, оцепленного стражами под командой Пирима и Альбана, король прислушался, мрачно усмехаясь: глухое недовольное ворчание раздавалось из глубины сарая, факелы тускло мерцали, бросая блики света на закованных в сталь Черных Драконов, а окруженная ими толпа ворочалась и смердела, как стая гирканских шакалов. Переколоть бы эту нечисть, подумал он, или отослать в Железную Башню, к мастеру Хрису... Впрочем, Хрис, как было велено, уже находился здесь и мог в любой момент приступить к своим обязанностям. Но не сейчас, решил Конан, не сейчас. Сейчас он нуждался в помощи этого сброда.
Раздраженно скривившись, король, сопровождаемый Паллантидом, мастером Хрисом и Альбаном, вошел внутрь.
— Ну, ублюдки, явились! — прорычал он, шагая к приготовленному для него месту — сидению, покрытому красным сукном. В ответ в толпе недовольно заголосили, но, тем не менее, головы у всех склонились низко, а шапки и колпаки подмели пол. Их было не меньше четырех дюжин, как определил Конан; пяток известных грабителей, еще не схваченных за руку и потому гулявших на свободе, а остальные — тарантийские колдуны, маги, чародеи да провидцы прошлого и будущего. Одни были облачены в длинные черные или пурпурные хламиды, другие — в мантии, расшитые символами их ремесла, третьи — в яркие туранские халаты с радужными полосами, что извивались при каждом движении будто змеи. Ни один из этих людей не был одет пристойно, как полагается жителю Аквилонии, что изобличало в них жажду видом своим, если не прочими достоинствами, отличаться среди добропорядочных тарантийцев.
Это и смешило, и раздражало короля; а пуще прочего ненавидел он застывшее на их лицах выражение, словно бы говорившее, что вокруг одни невежды и недоумки — ничто по сравнению с ним, всеведущим и мудрым! Жалкая плесень на дне прогнившего пивного бочонка!
Здесь были и старые и молодые, лысые и волосатые, бородатые и с бритыми подбородками, худые и толстые, жуликоватые и выглядевшие надменно — словом, подозрительная мразь, собранная из всех щелей богатой и обширной Тарантии. Проходя меж ними и помахивая плетью, Паллантид как-то незаметно и ловко выстроил всех перед королем в одну линию, придирчиво осмотрел, как военачальник оглядывает свои войска, и встал за сиденьем повелителя. Рядом с ним пристроились Альбан, два стража с обнаженными клинками и мастер Хрис в своем неизменном плаще с капюшоном.
— Желаю услышать ваши имена, — мрачно произнес Конан и ткнул пальцем в первого попавшегося чародея. — Ты кто, нергалово отродье?
Высокий, ростом почти с короля, бородатый старик с темным злым лицом на мгновение презрительно скривил губы, будто не понимая, как можно его не узнать; затем сделал почтительную гримасу, совсем не подходящую к его угрюмому виду, и пробормотал:
— Кабелин, мой государь. Великий Кабелин, самый умелый, мудрый и могущественный маг Аквилонии. Каждое мое заклятье стоит мешка с золотом! — Он подумал немного и поклонился.
— А я-то считал, что самый мудрый аквилонский маг — Пелиас, который трудится бесплатно, — заметил Конан. — Правда, он не любит появляться в Тарантии, а значит, не может оспорить твои слова, бородач.
Со злобой, но тихо проворчав себе под нос что-то непотребное, Кабелин вскинул голову и отошел назад.
— Теперь ты! Подойди-ка ближе! — Уже забыв о самом умелом и могущественном маге, Конан протянул руку к маленькому человечку, тщедушному и бледному; казалось, его Митра сотворил одновременно с Кабе-дином, дабы соблюсти в мире равновесия. Крохотный чародей, до того пытавшийся скрыться за спинами остальных, побледнел больше прежнего, сделал шаг вперед, но... То ли силы его подвели, то ли устрашил вид королевского палача, то ли не вынес он счастья лицезреть самого грозного владыку, но вдруг ноги чернокнижника подкосились, и он упал, завалившись на левый бок. Толпа соперников и конкурентов загоготала: негромко, не забывая о присутствии повелителя, но с такой нескрываемой радостью, что нахмурившийся было Паллантид махнул рукой и презрительно поморщился. Лишь Конан с прежним мрачноватым блеском в глазах взирал на собрание колдунов; одуревший от страха карлик валялся перед ним на грязном полу сарая.
— Всем заткнуть пасти, — вполголоса произнес король.
Его услышали. Физиономии колдунов разом обратились в маски, стали каменно-угрюмыми или бесстрастными, но ни единой ухмылки не увидел Конан, обведя взглядом всю толпу. Лишь слева, где скучились бандитские главари, еще кто-то хихикал, но синие глаза короля грозно сверкнули, и смех умолк. С владыкой Аквилонии шутить было опасно, и грабители знали о том не хуже магов.
— Встань, тощий козел, — велел Конан. — И, клянусь Кромом, если под тобой окажется лужа, я прикажу... — Он оглянулся на мастера Хриса, намереваясь как следует пугнуть всю свору каким-нибудь жутким наказанием, он вдруг подумал, что карлик-таки напустил в штаны и угрозу придется выполнять, чего ему пока не хотелось. Поэтому он ограничился неприличным жестом, бытовавшим у вилайетских пиратов и означавшим скорую и жестокую смерть. Затем, увидев, что все его отлично поняли, сделал знак Паллантиду, и один из стражей оттащил карлика к стене.
— Все вы грязные псы, — произнес Конан, — и от ваших рож у меня пересохло в глотке. А посему, Паллантид, кликни кого-нибудь, и пусть принесут мне чашу и кувшин вина. Пока же я пью, каждый из этих ублюдков будет выходить на шаг вперед и называть свое имя и род занятий, в коем он достиг наибольшего искусства. Но пусть говорят быстро и кратко; когда я допью последний глоток, тех, кто не успел назвать себя, повесят. Ты готов, Хрис?
Он повернулся к палачу, и тот, кивнув, вытащил из-под плаща веревку.
Собрание загудело, словно пчелиный улей. Поморщившись, Конан поднял руку, и тут же наступила тишина. Черные, серые, зеленые глаза взирали на короля с выражением злобы и страха — или страха и злобы, смотря по тому, чего было больше. Эти люди доходили сейчас на диких зверей, загнанных в железную клетку; они не могли вырваться на волю и не могли кусаться, не могли даже разъяренно шипеть и точить когти на забаву охотнику. Конана, впрочем, они не забавляли. Пока он держал речь, принесли вина; сделав огромный первый глоток, он зевнул, с удовлетворением отметив панику в рядах всей своры, и знаком пригласил самого крайнего, по виду бандита, начинать представление.
— Э-э... — выступил вперед тучный волосатый гигант, — я, великий король, промышляю метанием ножичков... Горго меня зовут... Горго из Галпарана...
Голос у него был на удивление тонкий, как у евнуха в гареме туранского владыки.
— Наслышан о тебе, Горго, — сказал король между двумя глотками. — Гляди!.. Попадешь клинком не туда, и будет нечем ножики метать. Понял?
— Понял, государь, — промычал гигант.
Конан кивнул, вызывая следующего, и Горго с облегчением скрылся в полумраке.
На смену ему вышел высокий худой человек с мрачной физиономией, столь бледной, будто ее нарочно набелили мелом. Он принял важную позу — откинул голову назад, подбоченился и отставил правую ногу, а затем широко открыл рот, словно намереваясь запеть. Но, слава Митре, этого не произошло.
— Меня, мой владыка и господин, зовут Амиталий. Живу я у Западных врат Тарантии и законов не нарушаю. Я простой человек, совсем простой, повелитель. Я всего лишь непревзойденный мастер лозы, коему равных нет во всей Аквилонии. Мое искусство стоит десять золотых в день и...
— Эй, мешок с дерьмом! — возмущенно выкрикнули из толпы. — Поторопись! Шевели языком получше!
— Закрой свою гадючью пасть, — важно произнес Амиталий, не оглянувшись. — Так вот, мой господин, я продолжаю. Дай мне в руки лозу и десять золотых, и я найду тебе все, что пожелаешь! Воду, рудные жилы, золото, серебро либо место, где пролилась кровь невинного или виноватого! Только скажи, что тебе нужно! А еще я умею...
— Хватит, — буркнул Конан. — Следующий!
Оттолкнув Амиталия, перед ним возник кругленький розовый человечек в синем халате, расшитом звездами. Он дважды подпрыгнул на месте, крутанулся, взвивая полы своего одеяния, и зачастил говорком, свойственным жителям южных провинций:
— Я Хайрум, повелитель, Хайрум из Шамара! Звездочет, способный узреть и провидеть волю небес! Мной восторгались в землях Турана и Бритунии, Кешана и Пунта, Заморы и Зингары! Черные дикари Зембабве носили меня на руках и со слезами умоляли не покидать их; иранистанские девушки днями стояли у моих дверей, ожидая, когда я дарую им утешение. О, владыка, если тебе что-то нужно, прикажи! Прикажи, и я сделаю все! Все, что в моих скромных силах! Без всякой благодарности! Мне надо лишь немного золота для опытов — два-три кошеля величиной с баранью голову, больше я не попрошу...