Наталья Штурм
Солнце в скобках
Часть первая
Глава 1
– Встречу с другим – убью! – пообещал Харламор и для пущей важности нажал на отбой.
– Ха. Ха. Ха. – Презрение Вероники не успело достичь цели и потонуло в гудках.
Плохо. Он подумает, что она испугалась. А она никого не боится и не потому, что безбашенная, а просто терять нечего.
Перезвонила.
– Кого убьешь-то? Его или меня? – с игривой усмешкой поинтересовалась девушка. Дипломатичный ход удался, она услышала, что он заулыбался.
– Его, конечно. Ты мне самому нужна, – ослабил удавку Харламор.
– Ладно, герой, я сейчас на занятия, потом домой. Только не карауль возле училища. Я сама до дому доберусь, дай мне хоть соскучиться по тебе.
– А я что, мешаю? – снова стал набухать Харламор.
Вероника влезла на подоконник, высунулась в форточку – на остановке полно народу, и, значит, автобус вот-вот подойдет.
– Не мешаешь. Просто отвлекаешь. Мне надо готовиться к показу, а я тут с тобой нянькаюсь. Отлипни. Нет у меня никого. Только балет и еще раз балет...
– А я что, мешаю? – снова повторил Харламор, но уже со слезой обиды в голосе.
Вероника зажала мобильник между плечом и щекой, быстро-быстро стала закидывать балетную амуницию в сумку.
– Побежала! Целую тебя. До вечера.
– Увижу с другим – ноги повыдергиваю! – Харламор снова почувствовал себя мужчиной и гордо отсоединился.
«Вот придурок», – думала Вероника, сбегая по щербатым ступенькам четырехэтажного старого дома. В окне второго этажа увидела, что подошел автобус.
«Главное, чтобы дверь на улицу открылась», – волновалась Вероника, и неспроста.
Деревянная дверь в подъезде, перекошенная от времени, требовала к себе внимания, как заслуженный ветеран. Если ее, приподняв, не поставить на место и плотно не прикрыть – снегу в зазор наметет столько, что намертво застрянет. Потом только молотком и лопатой.
Но сегодня повезло – дверь была плотно закрыта, а значит, ничто не помешает ей успеть запрыгнуть в автобус.
«Как хорошо, что мы в центре живем – ехать всего пару остановок», – с удовольствием отметила Вероника, держась одной рукой за поручень переполненного автобуса. Хотя могла и не держаться. Спереди и сзади ее добросовестно подпирали пассажиры, можно было спокойно поджать обе ноги и все равно не упасть.
На остановке «Авторемонтный завод» толпа выдавила девушку из автобуса, она не удержалась и свалилась навзничь, прямо в мясистый снег. Пыхтящая серая масса трудящихся озабоченно пробежала возле ее лица, даже не взглянув, одна толстая баба вообще наступила на руку, чертыхнулась и засеменила дальше.
Хотелось заплакать от обиды. Вероника собрала волю в кулак, поднялась, отряхнулась и... рассмеялась. Это у нее самозащита такая. Чтобы отбить у других желание смеяться над ней.
Веронику вырастила бабака с дедом. Мать по непонятной причине самоликвидировалась в детстве, об отце вообще не упоминалось. Словно она была зачата от святого духа. Хотя святостью здесь и не пахло – характер у Вероники сложился годам к десяти и ого-го какой! «Девочка волевая, целеустремленная, решительная», – утверждала школьная характеристика.
От себя она бы добавила «и справедливая». Тогда все названные качества преобразуются в положительный образ. Это она сама додумалась: если к школьной характеристике добавить слово, ну, к примеру, «злопамятная», то все вышеозначенные качества вполне подойдут будущей преступнице. Да, да, никак не меньше!
От бабаки унаследовала жесткий характер. Бабушка не слабого десятка, ей бы оркестром дирижировать, а она зациклилась на семейно-личностных отношениях и похоронила свои таланты. Хотя взращивать чужой талант – занятие куда менее благодарное, чем развивать свой. Бабушкина психология всегда была загадкой для Вероники – сначала бабака «клала жизнь» на то, чтобы сделать «из нуля человека», а потом, когда наступало время собирать плоды трудов своих, вдруг резко теряла интерес и начинала ненавидеть. Так случилось с мамой. Судя по бабакиному рассказу – забрала она из Питера у нерадивой мамаши дитя, прихватила послушного деда и уехала аж на край земли. В Хабаровск.
Бабка образованная, вольномыслящая плюс энергично-позитивная вложила все свои силы в воспитание внучки. И балет, и языки, и музыка – только учись. Вероника бабку любила, очень сложно не любить того, кому ты всем обязан.
Никто больше в целом свете не называет свою бабушку бабакой. В этом обращении столько тепла и преданности, томами книг не передашь. А одним словом получилось – бабака моя... Это Вероника придумала, слово само из души выпало.
И только одна тема их неизменно ссорила.
– При живой матери ребенок сирота! – скорбным голосом любила повторять бабушка и горестно кивала себе головой – так и есть, сирота-сиротинушка.
– Ты же говорила, что сама забрала меня у мамы? – вновь и вновь удивлялась дезинформации Вероника.
Бабушка вмиг меняла настроение и начинала злиться:
– У твоей матери всегда карьера была на первом месте! Разве есть дело до ребенка? Так и таскала бы тебя по гастролям... Народная артистка, тьфу! Тьфу, тьфу! – неизменно так кончался куций разговор о самом главном.
Уж лучше не трогать эту тему. Вероника давно поняла, но очень хотелось узнать, кто мать, где работает, почему не приезжает? Правду говорит бабушка или преувеличивает? Вероника постоянно задавала себе и бабке эти вопросы, но ответа не получила ни разу. Стойкая бабушка. Партизанка.
Но годы, недостижимые цели, невосполнимые потери и на «партизанах» сказываются. Маразм не маразм, но после смерти деда, с которым бабка прожила сорок лет, она очень переменилась.
Пришла однажды Вероника из училища и остолбенела. Бабка волосы из пучка распустила, нарядилась в ночную рубашку до пят, свечи по всей квартире зажгла и таблетки по полу рассыпала.
«С ума сошла», – решила тогда Вероника и первый раз в жизни испугалась.
А бабка стоит как привидение и глупо так хихикает. А таблетки на пол сыплет.
Кащенко, мастер-класс...
Догадалась Вероника бабушкиному врачу-невропатологу позвонить. Тот признался, что лекарства, да, выписывал, что травил – ни в какую. «Мои таблетки полезные, она же смеется – не плачет. Я тут ни при чем».
Харламор однажды про этого доктора рассказывал. К нему вся братва «поправлять» здоровье ходит. Он выписывает антидепрессанты да химию разную, а братва после волшебных таблеток всю ночь в клубах отрывается или в компании тихо глюки ловит.
Короче, все понятно с этим наркоманским доктором.
Посмотрела Вероника на хихикающую бабушку, прикинула последствия, а потом веник схватила, все таблетки в кучу сгребла и в мусорное ведро отправила.
Бабка сперва в ведро кидаться стала, кричит: «Не сметь – это мои лекарства!» Но девушка зубы сцепила, ни слова не сказала, алюминиевое ведро с «колесами» из бабкиных рук вырвала и на помойку бегом.
Спустилась на первый этаж, холод лютый опоясал, а она в спортивном костюме из вискозы. На стенах подъезда, тех, что ближе к входной двери, наледи сантиметров десять. Лед крепкий, закаленный, даже не подтаивает. На улице минус тридцать. В подъезде теплее, но все равно не дом, а ледяной дворец. Точнее, избушка.
Прислонилась Вероника лбом к ледяному валику и заплакала от бессилия. Ни матери, ни отца, да еще и бабка с ума сошла. Что ж за жизнь такая сволочная?!
Плачет, а слезы скатываются по льду и в помойное ведро падают, что под ногами стоит. Дзинь, дзинь...
Рассмеялась Вероника. Плачет и смеется:
– Помоичные слезы получились. Я, будущая звезда мирового балета, стою как тупая Снегурочка среди льда и на жизнь жалуюсь. Не будет так больше никогда. Это была минутная слабость. Вот вам всем!
Она выбросила вверх неприличный третий палец, им же вытерла дорожки от слез, подхватила помойку и больше никогда не плакала.
Выпускница хореографического училища города Хабаровска Вероника Захарова так хорошо танцевала, что педагоги решили отправить ее в Питер показаться в Мариинку. Надеяться можно было только на свой талант. По блату прима-балериной не станешь, и это знает каждый ребенок, которого в десять лет приводят в училище. Да и откуда взяться этому самому блату? Только огромное терпение, крепкие нервы, устойчивая психика, ну и, конечно, природные данные могли приблизить девочку к заветному желанию стать звездой балетной сцены. Но и это еще не все. Его величество случай, удача или везение могли неожиданно свалиться на голову, и тогда уже точно победа. Вероника верила, что именно так с нею и произойдет. Она шла к своей цели день за днем, шаг за шагом. Радость жизни – это балет, счастье в жизни – балет, а все остальное отсекается как лишнее.
Маленькую Веронику принимали в училище с единогласного согласия комиссии. Ее рассматривали и щупали, как материал для профпригодности. Чуть ли не в зубы заглядывали, словно она лошадь или собака на выставке. Но придраться было не к чему – тонкокостная, с узкой щиколоткой, высоким подъемом, невысокая хрупкая статуэточка. А еще выворотность, хороший шаг, пластичность, внутренний огонь, музыкальность и прочие важные нюансы.
Училась стабильно, потому что могли отчислить в любой момент. Из шестидесяти детей до выпуска дошли только двадцать. Многие не выдерживали нагрузок, диет, режима и сходили с дистанции. Рассказывали, что одна девочка набрала лишние килограммы и пыталась выброситься из окна училища. Этот случай пересказывался из года в год, как местная страшилка. Неизвестно было, это на самом деле или нет, но история о «несчастной девочке» дисциплинировала. Учащиеся считали ее слабачкой, лузером, не сумевшей преодолеть трудности и дойти до финиша победительницей.
А трудностей и у Вероники было хоть отбавляй. Например, проблемы с техникой. Она бесилась, если что-то не получалось, и оттого работала с еще большим фанатизмом. Ежедневные занятия по нескольку часов у балетного станка выматывали, но девушка трудилась над каждым движением с сумасшедшим упорством. Пока не осваивала. До победного.
Потому что знала – только отточенная техника, только безупречный стиль исполнения помогут ей осуществить главную мечту...
Стать великой балериной? Нет, это желание.
А настоящая мечта была другая.
Заслужить любовь матери.
Из училища возвращалась поздно. После занятий была еще репетиция, и только глубоким вечером дорога домой.
Город сонный потонул в снежных завалах, последний автобус вяло тащился по бесшумной мостовой.
«Хорошо, что Харламор сегодня не заявился», – думала Вероника, восседая на самом высоком месте в автобусе, там, где вывернуто под колесо. Играючи, с мыслями о чем-то хорошем, оставляла веером отпечатки среднего пальца на заиндевелом стекле, а середину царапнула ногтем. Получился цветок, снежная роза...
«А жаль, неплохой парень, разве что босяк, – неуважительно думала Вероника, – могли бы вместе в Питер поехать. Но он своей ревностью все дело загубит. Нет, уж лучше пусть за бабакой присмотрит. Это ему можно доверить».
Харламор получил свое странное прозвище из рук улыбчивой китаянки. На самом деле простой русский парень был Харламов. Паспортистка этого не знала и простым росчерком пера решила судьбу паренька. Всего-то поменяла «v» на «г», но сбилось ударение, и жизнь человека в секунду пошла по наклонной. «Заботал» по фене, оброс темными делишками, братва уважать стала, признала своим.
После школы парень собирался начать свой бизнес в Китае, открыть в Поднебесной туристическую фирму. Однако регистрировать заграничную компанию на российский паспорт посчитал экономически не выгодным. Да и второе гражданство нынче даже русофилам не кажется лишним.
Увы, все карты спутала малахольная паспортистка.
Харламор – это уже не шутка, а угроза.
Бизнесменом он не стал, назначил себя не то смотрящим, не то разводящим.
Вероника в блатной терминологии была не сильна, да и стеснялась борзых замашек парня. Ей бы забыть о навязчивом соседском пареньке, но какое-то седьмое чувство подсказывало, что пригодится еще Харламор. Он действительно влюблен, что в наше равнодушное время уже немало. А потом... Рано или поздно он может понадобиться для важного задания. Какого, Вероника и предположить не могла. Но парня придерживала возле. Мало ли что ее ждет?..
Вероника прошла мимо почтового ящика, шагнула на ступеньку и вдруг обернулась. В ящике что-то белело.
Уставшая, «без ног» после изнурительных занятий. И ключик от ящика на дне сумки. Рукавички надо снимать, шарить, искать... «А что там может быть, кроме счетов за квартиру или рекламы?» – сомневалась Вероника.
Но все-таки подошла, отперла ржавую дверку ящика, и ей в руки выпал конверт.
Москва, Главпочтамт, п/я 794.
Ни о чем.
Но письмо было адресовано ей. И это было ее первое письмо в жизни.
Уважаемая Вероника Сергеевна!
Приглашаем Вас принять участие в Московском конкурсе артистов балета в младшей возрастной группе.
Конкурсные испытания проводятся публично в три тура.
И дальше текст, набранный петитом:
Первый тур (отборочный)
Нужно исполнить одну классическую вариацию из заявленного репертуара.
Второй тур (полуфинал)
1. Классическая хореография. Две вариации из балетов классического репертуара восемнадцатого-девятнадцатого столетий в версии любого хореографа.
2. Современная хореография. Одно произведение современного хореографа.
Третий тур (финал)
В сопровождении симфонического оркестра участники исполняют одно па-де-де или две вариации, созданные хореографами девятнадцатого—двадцатого столетий.
Победитель получает контракт на работу в «Гранд-театре», денежный приз 5000 долларов и звание лауреата.
Второе место – приз 2000 долларов, серебряная медаль и звание лауреата.
Третье место – приз 1000 долларов, бронзовая медаль и звание лауреата.
Для всех участников конкурса участие платное, проживание в столице и питание за счет конкурсанта или его спонсора.
Ниже было отпечатано крупным шрифтом:
ПРИНИМАЯ ВО ВНИМАНИЕ ВАШИ МАТЕРИАЛЬНЫЕ ТРУДНОСТИ, ОРГКОМИТЕТ КОНКУРСА ГОТОВ ПРЕДЛОЖИТЬ СВОЮ ПОМОЩЬ И ОПЛАТИТЬ ВСЕ РАСХОДЫ, СВЯЗАННЫЕ С ПРИБЫТИЕМ И ПРОЖИВАНИЕМ В СТОЛИЦЕ НА ВРЕМЯ ПРОВЕДЕНИЯ КОНКУРСА.
ЕСЛИ ВЫ СОГЛАСНЫ ПРИНЯТЬ УЧАСТИЕ В КОНКУРСЕ, ПОДТВЕРДИТЕ СВОЕ УЧАСТИЕ.
ПО ВСЕМ ОРГАНИЗАЦИОННЫМ ВОПРОСАМ ОБРАЩАТЬСЯ К АДМИНИСТРАТОРУ ВЛАДИЛЕНЕ НИКОЛАЕВНЕ.
И приписка от руки:
Вероника, только победа!
– Мамочки, что это? Дурацкий розыгрыш или просто небо услышало мои молитвы?! Меня зовут в лучший театр страны! Этого не может быть, этого не может быть... – растерянно приговаривала Вероника, не веря собственным глазам. – Бабушка! Ба-ба-ка! – завопила на весь подъезд Вероника и через две ступени понеслась домой.
Бабушка очень медленно искала очки, а когда нашла и нацепила – уронила письмо. Вероника раздосадованно лазила под столом, стукнулась башкой, но сдержалась. Не до мелочей. Сейчас ба-бака прочтет приглашение и выпадет в осадок. Такого бабушке даже присниться не могло. Ее любимая внучка едет на конкурс в сам «Гранд-театр»!
– Ну и что, – не то спросила, не то констатировала бабушка, возвращая ей недочитанное письмо.
– Да ты прочти до конца, ба! – Вероника нетерпеливо вложила письмо снова бабушке в руку. – В конце написано, что оргкомитет сам все оплатит. Мне нужно только согласиться! Ты что, не рада?
Бабушка отложила письмо в сторону, зачем-то подвинула чашку, ложку и сахарницу. Верный признак, что нервничает. Всегда двигает предметы, когда психовать начинает.
– А что тут радоваться? – продолжала передвигать сервиз бабушка. – Интересно знать, кому ты понадобилась... Тем более бесплатно.
Вероника аж вскрикнула от обиды. Как это кому?! Она же лучшая балерина в училище, ей прочат славу и лучшие партии, педагоги волнуются, возьмут ли ее в Мариинку, а тут сам «Гранд-театр» к себе зовет! Ну пусть пока только на конкурс, но это уже такой шанс!
– Давай без эмоций, ба. Объясни мне то, чего я не понимаю, – присела за стол Вероника.
С бабушкой лучше спокойно разговаривать, выслушать. Она все-таки мудрая и любит ее. Может, действительно тут что-то не так.
Бабушка перешла к собиранию крошек пальцами. Это уже лучше, значит, можно рассчитывать на разумную беседу. Сейчас все крошки насадит на пальцы, скинет в блюдце, вытрет сухие руки о полотенце и начнет. Только терпение нужно.
– То, что ты еще совсем глупая, говорить не буду – сама знаешь, – укрепила свой авторитет бабушка. – Талантливая, бесспорно, и упрямая, и трудолюбивая. Это есть. Но этого мало. Любой талант очень легко испортить неправильным обращением, лестью, некомпетентностью, подковерными играми...
Вероника напряглась, не все бабушкины выражения она понимала.
– ...людей много и злых, и завистливых, и хитрых. Вот скажи мне, как ты сама думаешь: зачем кому-то нужно вызывать из Хабаровска никому не известную начинающую балерину? Своих учеников мало? Нет, предостаточно. Вагановское в Питере и московское при «Гранд-театре». Великолепные училища. Зачем же ты им понадобилась?
Настроение было подпорчено, но Вероника не сдавалась. Воткнула себе в ладонь шпильку от волос, и губы сразу перестали дрожать.
– А может, кто-то из наших училищных послал туда заявку на мое участие? – подала идею.
– Практически это возможно, но теоретически... Проанализируй, сколько детей ваших педагогов работают в «Гранд-театре» или принимали участие в московских конкурсах. А?
Вероника пошевелила губами, подсчитала и сдалась.
– Нисколько...
Бабушка удовлетворенно хлопнула ладонью по столу и заключила:
– Вот! То-то и оно. Никто не станет стараться ради чужого ребенка, если свой не пристроен как надо.
Ей бы совсем раскиснуть от такой правды жизни, но Вероника держала в руках письмо, и это был ее главный козырь.
– Бабака, признайся, о чем ты думаешь. Ты ведь намекаешь на что-то, да?
Вероника взяла бабушку за руки и, как кошечка, потерлась о них мордочкой.
– Надо было тебя Лизой назвать, – пошутила бабушка. – Лиза-подлиза. Эх, испортят они тебя...
– Кто они? – не поняла девушка.
Бабушка молча стала собирать посуду, отнесла ее в сервант, потом взяла стул, кряхтя вскарабкалась, стащила с верхней полки папку с квартирными документами. Извлекла оттуда газетную вырезку, чертыхаясь, слезла со стула, не взглянув, положила перед Вероникой на стол.
– Не хотела я этого разговора. Но дальше молчать – тебе навредить.
Желтая от времени, пропахшая пылью газетная вырезка с танцующей балериной. Текст был отрезан. Только фото, но какое знакомое лицо...
– Это кто-то известный? – спросила Вероника.
– Да, это твоя мать.
Изображение истерлось, но все равно отражало богатую эмоциями бабушкину жизнь. По краям следы от маникюрных зарубок, видать, в гневе изрезала все дочкины достижения. Поверхность бугрилась пролитыми слезами, а потертость – наверное, изгладила ее своими сухими сморщенными пальцами. Эх, бабушка, выдала ты себя, гордячка сибирская...
Но сейчас главное не спугнуть ее рассказ.
И бабушка по шагу, как по минному полю, пошла по памяти...
– Если бы не это письмо, никогда ни слова ты не услышала бы о своей, прости господи, матери. Девочкой она была неплохой, послушной, старательной. Глазищами своими бархатными смотрит, как олененок, и так нежно ко мне ластится. Мамушкой меня называла, ни на шаг не отходила. Как хвостик вечно вилась рядом. А уж какая талантливая была, пластичная! Станет на кухне между столом и диваном и ножки вверх оп-па закидывает и спинку прогибает. Чуть музыка зазвучит – сразу на носочки встает и балерину изображает. Жили мы тогда в Питере, в пятикомнатной коммуналке. Соседи – интеллигенция недобитая, люди творческие, двое музыкантов, актер. И балерину одну к нам подселили. Зашла она раз ко мне за стулом, увидела, как дочка моя кружится вокруг себя под вальс Шопена и спрашивает: «Хочешь балериной стать?» А моя аж затрепетала вся от радости. Подошла к балерине этой, серьезная такая, присела на одно колено, руку назад вывернула как Лебедь Сен-Санса и молчит. А на глазах слезы. И так смотрит! Ведь маленькая была совсем, лет восемь. Близко к сердцу все принимала. И не скажет иной раз, а так посмотрит, что и слов не надо. Все мимикой, движением умела передать. Я и сама чувствовала, что развивать ее талант нужно, отдавать учиться. Но слишком хорошо знала, что такое богемная жизнь, как тяжело пробиться в лидеры. Моя-то мать тоже была актрисой, и ее победы и поражения все вот здесь, в моей памяти.
Бабушка коснулась своей головы, потом задумалась, что-то вспомнила, прошлась рукой по лицу и собрала воспоминания в кулак на подбородке. Так в раздумьях и осталась сидеть, подпершись рукой.
– Ты отдала маму учиться балету? – осторожно напомнила Вероника.
– Да. Конечно. Слишком ярко был выражен ее талант. Если б не отдала – сгубила бы ее. А отдала – сгубила тоже. Эх, вот ведь как бывает...
Бабушка вздохнула воспоминаниями, и вдруг настроение ее резко изменилось:
– Но когда ума нет – жди беды. Влюбилась твоя маман в одного танцора слащавого и... пшик – нет больше у меня дочки. Стала чужой в один день. И удивительно, чем карьера удачнее складывалась, тем больше отдалялась она от меня. С отцом еще разговаривала по душам изредка. А со мной – как враг я для нее стала. И почему, до сих пор не могу понять.
Я ведь никогда не была допотопной мамашей, со мной все можно было обсудить. Стыдно сказать, но я ей даже презервативы подкладывала в сумку. Понимала, что нельзя ей сейчас беременеть, на взлете карьеры.
– А сколько лет тогда маме было? – смутилась Вероника.
– Да постарше тебя, – прикинула бабушка.
– Мне тоже будешь подкладывать? – задала провокационный вопрос девушка. И приготовилась смеяться.
Бабушка внимательно посмотрела на внучку и неожиданно жестко ответила:
– Теперь о тебе твоя мать позаботится. Пора уже. Набегалась, сучка. Можно и о ребенке вспомнить.
Бабушка вынула из кармана брюк пластинку с таблетками, быстро засунула одну в рот и проглотила.
– Ба, опять, да?! – возмутилась Вероника и хотела отнять таблетки.
Но бабушка крепко сжала их в руке – не драться же.
– Дорогая моя внучка. Скоро ты меня покинешь также, как когда-то твоя мать. Я тебя не виню, в свое будущее прицельно плевать нельзя. Прошу лишь тебя помнить, что эмоции нужны на сцене, когда ты в образе. В жизни твои эмоции и неопытность могут принести огромный вред. Никого не слушай, никому не верь. Это я, твоя бабка, тебе говорю.
Вероника поняла, что у нее осталось минут пять, чтобы узнать, чем кончилась та питерская история ее семьи. Сейчас рассосутся таблетки, бабка начнет смеяться, и все, разговор окончен.
– Бабушка, милая моя бабака, ну зачем так все драматизировать! Я попробую свои силы на конкурсе и, если не получится, вернусь к тебе обратно.
Абдулразак Гурна
Бабушка холодно посмотрела на Веронику и припечатала емкими фразами:
– Получится. Твоя мать тебя зовет. Она работает в «Гранд-театре». Уже не танцует, старая стала швабра, наверное, преподает. Что это она вдруг о тебе вспомнила? Решила, так сказать, перед могилой искупить вину свою? Или скучно стало? Ну, ну.
Рай
Вероника не сдержала эмоций, бросилась на бабушку, обняла ее, зацеловала.
– Бабака моя, неужели я увижу маму?!
© Гурна Абдулразак
Бабушка сняла руки Вероники, строгим взглядом осадила:
– Отомсти ей за нас, девочка. За все годы сиротливого одиночества, за слезы свои и недоумение, за мои простиранные руки и дедову раннюю смерть. Только ты можешь это сделать, и поэтому я тебя отпускаю. Ты никогда не была ей нужна, а теперь вдруг вспомнила, позорная. Дай мне слово, Вероника, что за все отольются ей слезы наши.
© Издание на русском языке, оформление. Строки
Уж совсем не такое напутствие ожидала услышать Вероника. Растерялась, сбилась внутри, не знала, что отвечать. Может, отказаться от поездки? Она так хочет мира, но, похоже, придется готовиться к войне.
Бабка уже легла на кровать с блаженным лицом, таблетка начала действовать.
– Милая моя бабушка, я полечу в Москву и сама во всем разберусь. Обещаю тебе, что я никому не позволю себя обидеть. И мама не даст меня в обиду. Она же моя мать... А ты мне не все рассказала. Я так и не поняла, зачем ты забрала меня из Питера? Я не верю, что мама хотела избавиться от меня. Даже если это так, я узнаю почему, она мне все расскажет. Любого человека можно простить, если он не конченый злодей.
Copyright © Abdulrazak Gurnah, 1994
Вероника задумчиво разговаривала сама с собой – бабушка уснула со счастливой улыбкой на тонких губах. Она смотрела на спящую бабку и думала: «Как страшно жить со стариками... Они утягивают тебя за собой в бездну, которая им уже видна. Мамочка, моя мама, любимая, спасибо, что ты позвала меня к себе. Пусть через столько лет. Главное, что позвала. Прости меня, бабушка, назови неблагодарной, но сейчас моя главная задача сделать все, чтобы мама гордилась мною и никогда не пожалела, что позвала к себе».
First published in 1994 by Hamish Hamilton
Глава 2
Издается с разрешения автора при содействии его литературных агентов
– Роза Витальевна, не забудьте, процедуры назначены на пятнадцать часов. Захватите полотенце и, пожалуйста, не опаздывайте. – Медсестра Галочка, как всегда, была исполнительно-взволнованна, хотя на часах всего семь утра.
Роза Витальевна не спешила класть трубку. Она положила ее на грудь, и частые гудки слились с сердцебиением. Сегодня она снова увидит Его. Он будет касаться ее своими руками, она будет ловить его дыхание на своем лице, когда он наклонится, чтобы прощупать шейные позвонки. Он их знает уже наперечет, но Роза Витальевна угадывала в его внимании совсем не профессиональный интерес. Она не сомневалась, что нравится этому обаятельному молодому врачу.
Rogers, Coleridge and White Ltd.
...Пансионат для заслуженных работников искусств находился в сорока пяти километрах от Москвы и местным населением звался «Дрестаз» – «Дом престарелых звезд». Здесь можно было встретить бывших звезд балета, артистов театра, кино, режиссеров, деятелей культуры или их близких родственников. От хорошей жизни сюда никто не попадал – большинство были одинокими и нездоровыми. Даже те, о ком могли позаботиться родные, по обоюдному согласию все же предпочитали доживать свои последние дни отчего-то именно здесь.
Здешний пансионат сложно было назвать домом престарелых. У каждого постояльца была своя маленькая однокомнатная квартира с небольшой кухней и крошечным санузлом. Условия проживания были достаточно лояльными. Разрешалось практически все – приводить посетителей, не приходить на завтрак, круглые сутки смотреть телевизор. Нельзя было только оставлять на ночь гостей и обивать двери дерматином. Все двери в корпусах были сделаны из тонкой фанеры и носили одинаково голубовато-серый цвет. На каждой двери был наклеен номер квартиры. Типичная система домов гостиничного типа, но по сравнению с ужасающими условиями полуразваленных домов для престарелых здешние аккуратные два корпуса можно было смело назвать хоромами.
Кормили «бывших» четыре раза в день. Ворчливые в силу возраста и зарплаты, но вполне добродушные нянечки приходили убираться два раза в неделю, и это было нормально. Уберутся, тут же автограф попросят на память. Старая звездная гвардия, кто знает, сколько им еще осталось? А тут похвастаться перед своими можно – убралась, да посплетничали еще с Народной, та фотокарточку подарила, слова хорошие написала...
Перевод с английского Любови Сумм
Конечно, за обслуживание и проживание нужно было платить, но, как правило, пенсионерам помогали театральные профсоюзы. Те, кто не попадал под льготы или не обладал весомыми заслугами перед родиной и искусством, платили сами. Или сдавали свою московскую квартиру, или же помогали родственники.
Литературный редактор Юлия Полещук
Роза Витальевна по паспорту была Оксаной Витальевной Симбирцевой. Но имя свое девушка с детства не переносила. «”Кс-кс”, так кошку подзывают», – дразнила она сама себя и мечтала о звучном сценическом имени. Еще студентке, учащейся Вагановского балетного училища, яркое имя Роза принесло первый успех. На последнем курсе станцевала она отрывок из балета «Гибель Розы», и ее выступление комиссия назвала безупречным. Юную балерину поздравляли, осыпали цветами, сокурсницы прикусывали губки, парни галантно целовали ручки, а педагоги прочили большое будущее. С тех пор друзья и однокурсники стали называть ее Розой, и это имя стало творческим псевдонимом.
А она действительно была похожа на розочку. Бутончик розовый. Невысокая, складненькая, узкое личико, большие глаза из семейства газелей и роскошная царственная осанка. Настоящая Роза.
Дизайн обложки и иллюстрация Ани и Вари Кендель
С годами она не то чтобы постарела. Скорее, вдвое уменьшилась. Усохла.
«Я как засушенный цветок между страницами любовного романа», – говорила Роза своей соседке актрисе Ладе Корш.
Кроме общей квартирной стены, их с Ладой объединяли ежедневные чаепития, больные суставы и бесконечные разговоры о мужчинах. Физическую боль женщин научила терпеть профессия. Травмы, переломы, температурные спектакли – это обычное дело, привыкли. А привыкнуть жить без любви они не могли, просто времени больше не было. Третий акт – последний. Героиня погибает с именем возлюбленного на устах. Бравурная оркестровая кода, зал рыдает и рукоплещет.
Издатель Евгения Рыкалова
Но Роза Витальевна была человеком с легким характером. «Закон жанра» с его трагическим финалом даже ею не рассматривался. Она, как цветок, всегда тянулась к солнцу, радости и безмятежности.
Руководитель редакции Юлия Чегодайкина
А о возрасте вообще не думала. Подумаешь, далеко за сорок, да настолько, что скоро юбилей... Любовь не знает возраста. Главное – просто чтобы она жила в сердце.
Ведущий редактор Анна Устинова
Роза взяла полотенце и еще раз посмотрелась в зеркало над умывальником.
«Какая ты красивая!» – кокетливо сказала она сама себе. Для завершения образа подправила грудь, подушилась за ушком раритетными духами «Бандит» и поспешила на массаж.
Специалист по международным правам Татьяна Ратькина
Врач-массажист Иван Атоян был неприлично хорош собой. При взгляде на него становилось понятно, зачем бог создал женщину. Для удовольствия. Для реализации своих тайных желаний. Для страсти, ревности и безрассудных поступков.
Корректоры Надежда Болотина, Ольга Калашникова
Ему тридцать три. Мужчина в самом соку. Спина литая, плечи покатые, узкая талия и точная посадка бедер. Жесткая фигура самца-соблазнителя. Морда тоже соответствовала образу искусителя. Близко посаженные карие глаза, рыжеватые короткие волосы, небритость. Овал лица, как в народе говорится, «где есть – пошире, где думать – поуже». Джон Траволта в российской интерпретации. Вроде до идеала далеко, но все вместе смотрелось бесподобно. Просто природа создала такую органику, и что хочешь с этим, то и делай. Улыбка играет на физиономии сама по себе. Ласковые глаза смотрят так, словно он влюблен в тебя безумно и страстно. Есть такие лица – на кого смотрит, вроде та и нравится. Одинаково влюбленное выражение глаз. А потом выясняется, что просто взгляд у него такой. И напрасно вы размечтались.
Компьютерная верстка Антон Гришин
Лада Корш каждый раз после сеанса массажа приходила на чаепитие и возмущалась: «Ну кому в голову пришло принять на работу этот ходячий секс? Здесь женщины одинокие, а он тут выхаживает туда-сюда, туда-сюда!»
Лада вскакивала со стула и начинала изображать врача – голова в плечи, широкая жесткая походка и блуждающая улыбка. Выходило очень похоже, и Роза покатывалась со смеху. Классная актриса Лада!
* * *
Но как только Лада уходила к себе, Роза начинала страдать. Абсолютно здоровое сердце начинало болеть так, словно его взяли в руки и мнут, как тесто. Боль отстреливала в левую руку – рука немела. Все конечности становились холодными. Голова была пуста, макушка отрезана. Полуживой труп.
Но ей нравилось. Так страдать и находить в этом наивысшее наслаждение. Потому что чувствуешь, живешь, любишь и мечтаешь. А что еще нужно женщине на закате своей женской карьеры?.. Только бенефис.
Сальме Абдалла Басалама
Когда доктор Иван Атоян вошел в кабинет, Роза уже улеглась на кушетку. «Так проще скрыть эмоции», – решила она и от страха еще и глаза прикрыла. Будь что будет.
– А, вы уже здесь? А я у главного задержался. Прошу прощения, – заговорил доктор, увидев готовую пациентку.
Запретный сад
Он не спеша закрыл за собой дверь и сел рядом с кушеткой на стул. Роза от удивления открыла глаза. Обычно Иван сразу энергично мыл руки, мазал их кремом и приступал к массажу.
1
– Что-то не так? – осторожно спросила Роза, подтянув простыню к подбородку.
Доктор задумчиво посмотрел на свои руки и кивнул в сторону открытой барокамеры:
Сначала мальчик. Его звали Юсуф, и на тринадцатом году жизни он внезапно покинул родной дом. Ему запомнилось, что случилось это в сезон засухи, когда каждый день похож на предыдущий. Нежданные цветы рождались и умирали. Странные насекомые порскали из-под камней и в корчах издыхали на беспощадном солнце. Дальние деревья колебались в слепящем зное, дома как будто дрожали, силясь вдохнуть. Каждый шаг вздымал облако пыли; коченящая неподвижность сковывала дневные часы. Так неизменно происходит в конце сезона.
– Вот, Роза Витальевна. Покидаю я вас... Подписал заявление у главврача об увольнении. Перевожусь в ЦИТО. И к дому ближе, да и условия более подходящие... Такие вот дела... – Доктор вздохнул и провел рукой по простыне, под которой была Роза.
Роза задохнулась от неожиданного горя, от этой случайной нежности Ивана. Она резко села, забыв о больном позвоночнике, и схватила врача за руку.
– Нет! Не оставляйте... нас. Так нельзя! Я не хочу... потому что привыкла именно к вам.
Иван снисходительно улыбнулся:
В ту пору он впервые в жизни увидел на железнодорожной станции двух европейцев. Они его не испугали — не с первого взгляда. Он часто ходил на станцию посмотреть, как шумно и изящно прибывает поезд, а потом ждал, пока тот вновь не тронется в путь по отмашке хмурого сигнальщика-индийца, повелителя флажков и свистка. Два европейца тоже дожидались, стоя под тряпичным навесом со своим багажом, в нескольких шагах от них была аккуратно сложена еще какая-то ценная с виду поклажа.
– Не волнуйтесь, Роза, у вас будет другой массажист, он не менее профессионален. Вам понравится!
Все, что накопилось в душе Розы за последние месяцы, бесконтрольно вырвалось наружу:
Мужчина был крупный, такой высокий, что пригибался, стараясь не задеть головой навес, под которым укрывался от солнца. Женщина глубже спряталась в тень, обе шляпы отчасти заслонили ее блестящее лицо. Белая блузка с оборками была застегнута под горлом и на запястьях, подол длинной юбки свисал почти до земли. Женщина тоже была высокой и крупной, но по-другому. Если она выглядела пухлой и податливой, как будто способной принять иную форму, то мужчина был словно вырезан из цельного куска дерева. Они смотрели в разные стороны, точно чужие. Подглядывая за ними, Юсуф заметил, как женщина провела платком по губам, ненароком стряхивая хлопья сухой кожи. Лицо мужчины испещряли красные пятна; пока он медленно окидывал взглядом убогую станцию, запертые деревянные склады, высокий шест с огромным желтым знаменем, а на полотнище — хищная черная птица, Юсуф успел хорошенько его рассмотреть. Затем мужчина повернулся и увидел, как таращится на него Юсуф, — на миг отвел глаза, а потом пристально уставился на мальчика. И Юсуф не смог отвернуться. Внезапно мужчина оскалился, скрючил пальцы, будто повинуясь инстинкту. Юсуф понял, что это значит, и бежал опрометью, бормоча слова, которые его научили повторять, когда внезапно понадобится помощь свыше.
– Вы меня обманываете! Вы совсем другое должны мне сейчас говорить! Разыгрываете спектакль, что вам жаль пациентов оставлять? Да вам меня жалко оставлять! Потому что вы чувствуете то же, что и я!
Роза комкала простыню, не зная, чем занять взволнованные руки. Им так хотелось взмыть на плечи любимого, трепетными пальцами пробежаться по его волосам и коже – знаменитая балерина в совершенстве владела искусством выразительного жеста. Уметь росчерком движения передать многотомные объяснения...
В тот год, когда он покинул дом, столбы задней веранды поразил древоточец. Отец сердито колотил кулаком по столбам всякий раз, проходя мимо, давая понять: он знает, что за игру они затеяли. Древоточцы оставляли на бревнах следы, похожие на вывернутую изнанку земли, — такими отвалами мечены ходы подземных животных по пересохшему руслу реки. Столбы отзывались гулким, полым звуком, и когда Юсуф в свою очередь стучал по ним, с них мелкими спорами сыпалась гниль. Если Юсуф ныл, выпрашивая еду, мать предлагала ему поесть гусениц.
– Простите, – растерялся доктор, – а что я чувствую? Вы хотите сказать...
— Я голоден! — завывал он, самоучкой освоив жалобную песнь, которая с каждым годом выходила у него все более нахальной.
– Да вы просто любите меня! – слабо выдохнула Роза. – А я вас. И вы давно это поняли, только не знали, как признаться... Но если вы уйдете, то уже никогда не узнаете, что счастье нас обошло стороной! Вы постеснялись открыться, я тоже. И вот уже все. Череда условностей, а чувства не расцвели, они зародились и зачахли, как цветы, которых не поливали.
Иван скрестил руки на груди и внимательно слушал. Первый раз Роза видела его серьезным.
— Жри червяков! — повторяла мать и смеялась над преувеличенной гримасой отвращения и обиды на его физиономии. — Давай, набей ими вволю брюхо. Я тебе мешать не стану.
– Я мечтала о вас, как мечтают о спасении на острове потерпевшие кораблекрушение. Я целовала свои руки, до которых вы дотрагивались. Вы были таким нежным только со мной. Я спрашивала у других больных. Да, знаю, только со мной. И вы уходите отсюда, потому что больше не можете справиться со своими чувствами..
Она говорила то, что читала в романах. Пусть это уже произносилось до нее миллионы раз, главное не слова, а то, что ты решился их произнести. Она призналась и теперь главное – что он ответит.
Он вздыхал устало и разочарованно — давно отрабатывал эту манеру показывать матери, сколь жалка ее шуточка. Порой они ели кости, мать кипятила их, чтобы получился жиденький суп, поверхность которого блестела цветом, жиром, а в глубине таились комья черного ноздреватого костного мозга. А в самые плохие дни подавалась лишь похлебка из окры, но как бы Юсуф ни проголодался, склизкая жижа не шла в глотку.
– Послушайте меня, пожалуйста, – Иван встал со стула, подошел к барокамере и с трудом закрыл громоздкую крышку. – Роза Витальевна, мне действительно надо вам сказать нечто очень важное. То, что не скажет никто другой. Я не уверен, что должен делать это... – Иван нервно заходил по комнате.
Неожиданно Роза Витальевна сбросила на пол простыню. Так и застыла на больничной кушетке, обнаженная, в одних маленьких бумажных трусиках, беспомощная, хрупкая белая роза.
Иван закрыл лицо руками, замотал головой. Его захлестнула такая волна жалости к этой женщине! Он бросился к ней, схватил ее на руки и стал целовать шею, руки, живот...
В эту пору их посетил дядя Азиз. Визиты его всегда были краткими, редкими, обычно ему сопутствовала толпа помощников, носильщиков, музыкантов. В городке он останавливался посреди долгого перехода от побережья в горы, к лесам и озерам, через безводные равнины и голые скалистые холмы внутренних областей. Обычно его караван сопровождали музыканты с барабанами и тамбуринами, с рогами и сивами
[1], и, когда они входили в город, домашний скот с топотом уносился прочь, а дети совсем отбивались от рук. От дяди Азиза исходил странный запах — шкур и благовоний, камеди и специй и еще какой-то непонятный, в котором, казалось, таилась угроза. Одевался он обычно в тонкий развевающийся камзу
[2] из тонкого хлопка, маленькую вышитую шапочку куфи сдвигал на затылок. Такой изысканный вид, вежливые несуетливые манеры, больше похож на богача, который вышел погулять вечерком, или на верующего, идущего совершить вечернюю молитву, а не на купца, продиравшегося сквозь колючие заросли, гнезда плюющихся ядом гадюк. Даже в чаду прибытия, посреди хаоса и беспорядка сброшенных наземь тюков, в окружении усталых, шумных носильщиков и зорких, загребущих торговцев дядя Азиз держался спокойно, без напряжения. В этот раз он явился один.
Роза смеялась от счастья. Она расслабила руки, закинула голову и отдалась его объятиям, как Одетта в «Лебедином озере».
– Положите меня, иначе я улечу, – прошептала Роза и обхватила его шею. Прижалась всем телом и утянула за собой. Они белым подвижным облаком накрыли кушетку; обнаженная Роза и сверху на ней Иван в халате.
Юсуф всегда радовался дяде Азизу. Отец говорил, для них честь принимать такого богатого и знаменитого купца — таджири мкубва
[3], — но Юсуф радовался не только чести, хотя и это дело неплохое. Дядя Азиз каждый раз, без пропуска, дарил мальчику десять анн, когда гостил у его родителей. Взамен от Юсуфа не требовалось ничего, лишь явиться вовремя. Дядя Азиз оглядывался, замечал его, улыбался и дарил монету. Юсуфу тоже хотелось улыбнуться, когда наступал этот момент, но он догадывался, что улыбка будет не к месту, и сдерживался. А еще он восхищался блестящей кожей дяди Азиза и его таинственным запахом. Даже после отъезда дяди облако благовоний висело в воздухе еще несколько дней.
– Мы с вами будем долго плыть, пока будут силы, а если у вас не хватит сил, я отдам свои. Только любите меня навсегда! – шептала Роза, целуя Ивана куда попало.
К третьему дню стало ясно, что дядя Азиз вот-вот снова пустится в путь. В кухне поднялась непривычная суета, доносились сложные, ни с чем не перепутаешь, ароматы близящегося пира. Сладкие специи для жарки, томящийся кокосовый соус, булочки из дрожжевого теста и лепешки, тут же поспевало и печенье, и мясо кипело в котле. На протяжении всего дня Юсуф не отлучался далеко от дома на случай, если маме понадобится помощь с готовкой или его мнение о том или ином блюде. Мама ценила его мнение в таких делах, это мальчик знал. Или вдруг она забудет помешать соус, пропустит тот момент, когда нагретое масло задрожит и в него пора бросать овощи. Задача у Юсуфа была непростая: он присматривал за тем, что творилось в кухне, однако не хотел, чтобы мать заметила, как он тут околачивается. Заметит — пошлет его туда и сюда с кучей поручений, что и само по себе нерадостно, а главное — того гляди упустишь возможность попрощаться с дядей Азизом. Всегда именно в этот момент монета в десять анн переходила из рук в руки — дядя Азиз протягивал ладонь для поцелуя, мальчик склонялся над ней, свободной рукой дядюшка поглаживал его по затылку и тут-то ловким, отработанным движением совал Юсуфу подарок.
Иван вырвался, вскочил и содрал с себя халат, метнулся, выключил свет и закрыл на ключ дверь.
– Я – преступник! – сообщил он, возвращаясь на Розу Витальевну.
Отец обычно работал до полудня или чуть дольше. Юсуф знал, что дядю Азиза отец приведет, когда будет возвращаться домой, так что до тех пор надо убить еще немало времени. Отец управлял гостиницей. Последнее на нынешний момент занятие, с помощью которого отец пытался сколотить состояние и составить себе имя. Под настроение он рассказывал родным о других планах, на которые прежде возлагал надежды, — рассказывал так, что все затеи выходили смешными и вздорными. Или же до слуха мальчика доносились жалобы на то, как вся жизнь отца пошла под откос, все, за что он брался, рухнуло. Гостиница — по сути, закусочная с четырьмя чистыми постелями в комнате наверху — находилась в городишке Кава, где семья прожила чуть дольше четырех лет. Прежде они жили на юге, тоже в маленьком городке, посреди сельской местности, там отец держал лавку. Юсуфу запомнились зеленые холмы и тени дальних гор; старик, сидевший на табурете у входа в лавку, вышивал куфи шелковой нитью. Семья перебралась в Каву, потому что город быстро богател: немцы оборудовали здесь перевалочный пункт, строя дорогу вглубь страны, к горной ее части. Но процветание так же скоро и закончилось, теперь поезда останавливались лишь затем, чтобы пополнить запасы дров и воды. В последний свой приезд дядя Азиз отправился из Кавы на запад пешком, но в следующий раз, по его словам, проедет по железной дороге как можно дальше, до конечной станции, а оттуда двинется либо на северо-запад, либо на северо-восток. В тех местах еще удается заключить выгодную сделку, сказал он, не то что здесь. Порой Юсуф слышал, как отец бормотал: весь городишко движется прямиком в ад.
– Вы – безумец, и у нас безумное счастье! – уточнила Роза и растворилась в любви молодого мужчины.
Глянцевая кожа, крепкие мышцы, запах молодости и здоровья. Роза сходила с ума от счастья. Она даже не устремлялась Ивану навстречу. Просто полностью расслабляла тело и улетала далекодалеко. А потом вдруг обхватывала Ивана сильно-сильно, беспорядочно шарила по спине, и пальцы оставляли жадные вмятины на его теле. Безумный танец любви. Лучший ее танец...
Балетмейстер в училище любил повторять: «Женщина не ляжет, если она не доверяет своему партнеру». Речь шла о дуэтных номерах, поддержках и различных па. Приходилось отдавать себя в руки по необходимости, с кем руководство ставило в пару, с тем и танцевала. Смешнее всего было изображать любовь на сцене, когда ты знаешь, что твой партнер гей или сплетник и доносчик. Но это ведь театр! Только в жизни все по-настоящему. И Жизель останется жива, и Одетта не придет на мертвое озеро.
...Ей казалось, что за несколько минут она прожила всю жизнь. Учеба в Вагановском, бесконечные репетиции и борьба с балетными девчонками «за середину», сольные партии и триумфальные зарубежные гастроли, отказ от всех маленьких и больших радостей, диеты, постоянные травмы и депрессии. Страх завести ребенка и не станцевать главную партию. Она даже успела задать себе вечный вопрос: «Ну почему только теперь? Где все было раньше?» Но эти мысли промелькнули секундой. Главное сейчас было – запомнить. Каждую сотую долю секунды запомнить, чтобы потом с этим жить.
Поезд до побережья отбывал ранним вечером, и Юсуф предполагал, что дядя Азиз поедет на нем. Угадывал по каким-то черточкам его поведения, что дядя собирается домой. Но люди непредсказуемы: кто знает, вдруг он сядет на поезд в горы, а тот уезжает посреди дня. В любом случае Юсуф будет наготове. Отец требовал, чтобы сын каждый день появлялся в гостинице после полуденной молитвы — осваивать семейное дело и готовиться к самостоятельности, как говорил отец, но на самом деле он помогал двум юношам, которые крутились на подхвате в кухне и подавали еду гостям. Гостиничный повар пил, бранился, осыпал ругательствами всякого, кто попадался ему на глаза, и лишь при виде Юсуфа поток непристойностей прерывался на полуслове и повар расплывался в улыбке, да только мальчик все равно боялся, трепетал в его присутствии. В тот день он не пошел в гостиницу, он и полуденные молитвы не прочел, уверенный, что в жуткую жару этих часов никто не станет его разыскивать. Он прятался в прохладных уголках и за курятником на заднем дворе, пока его не выгнала оттуда удушливая вонь, поднимающаяся вместе с дневной пылью. Тогда он притаился на дровяном складе у соседнего дома, в густой лиловой тени под сводом соломенной крыши, вслушивался в настороженное шуршание суетливых ящерок, настойчиво дожидаясь своих десяти анн. Тишина и сумрак дровяного склада нисколько его не угнетали: он привык играть в одиночестве. Отец не разрешал ему отлучаться далеко от дома. «Мы живем среди дикарей, — твердил он, — среди вашензи
[4], которые не верят в Бога, поклоняются духам и бесам, обитающим в деревьях и скалах. Самое милое дело для них — украсть малыша и творить с ним все, что вздумается. Или ты пойдешь с другими, с теми, кому на все наплевать, бездельниками, сыновьями бездельников, а те не уследят за тобой, и тебя сожрут дикие псы. Оставайся тут, поблизости, здесь безопасно, здесь за тобой всегда кто-нибудь присмотрит». Отец хотел бы, чтобы мальчик играл с детьми индийского торговца, жившего неподалеку, вот только маленькие индийцы, стоило к ним подойти, швыряли в него песком и бранились. «Голо-голо», — распевали они и плевались в его сторону. Порой Юсуф пристраивался к компании ребят постарше, рассаживавшихся в тени под деревом или под навесом дома. С ними было хорошо: парни подшучивали друг над другом и хохотали. Их родители работали вибаруа
[5] — строили дорогу для немцев, носили багаж путешественников и торговцев. Платили им сдельно, а работы часто не бывало никакой. От старших парней Юсуф слышал, немцы вешают тех, кто недостаточно прилежно трудится, на их взгляд. А если по малолетству и не повесят, отрежут орешки. Немцы ничего не боятся. Делают что хотят, никто им не указ. Один парень говорил, его отец видел, как немец сунул руку прямо в пылающий огонь и не обжегся, словно он не человек, а призрак.
Иван включил свет и посмотрел на часы.
Их родители-вибаруа сбрелись в город со всех сторон — с гор Усамбара к северу от Кавы, от знаменитых озер к западу от гор, из растерзанных войной саванн юга, а многие и с побережья. Парни смеялись над родителями, передразнивали их трудовые песни, сравнивали, у кого отцы противнее воняют, когда приходят домой. Они выдумывали прозвища для тех мест, откуда были родом, вздорные, скверные клички, дразнили и унижали друг друга. Порой дрались, пинались, катались по земле, пытались уже не в шутку причинить боль. Кто постарше, пристраивался на работу — прислугой, на посылках, но чаще всего они болтались вот так, без дела, ждали, пока подрастут и смогут приняться за мужскую работу. Если ему позволяли, Юсуф усаживался рядом, слушал их разговоры, иногда его посылали куда-то с поручением.
– Уже пора? – спросила Роза, не двигаясь.
– Нет... То есть да. Сейчас пациентка придет... – растерянно произнес Иван, оделся и снова сел на стул возле Розы.
От скуки ребята играли в карты и сплетничали. От них Юсуф впервые услышал, что младенцы прячутся в пенисе. Когда мужчина хочет зачать ребенка, он засовывает младенчика женщине в живот: там места больше, и малыш созревает. Такое объяснение показалось неправдоподобным не только ему, и все извлекли члены, принялись их мерить под разгоравшийся все более пылко спор. Вскоре о младенцах забыли, пенисы оказались достаточно занятны сами по себе. Старшие гордо предъявляли свое хозяйство и заставляли меньших выставлять свои абдаллы, чтобы посмеяться над ними.
Получилась законченная сцена – вроде ничего и не было.
Иногда играли в кипанде. Юсуф был слишком мал, и бита ему не доставалась, поскольку очередность определялась возрастом и силой, но он никогда не отказывался, лишь бы разрешили присоединиться к полевым игрокам, которые опрометью мчали в пыли за летящим по воздуху деревянным обрубком. Однажды отец заметил, как он несется по улице вместе с орущими, гонящимися за кипанде ребятами. Отец смерил Юсуфа недовольным взглядом и, отвесив затрещину, послал домой.
– Что вы так смотрите? Да навязалась сама, – улыбнулась Роза и, прикрываясь казенной простыней, пошла одеваться за ширму.
– Роза... Вы – удивительная женщина! Со мной такое впервые творится... – приглушенно заговорил Иван. – Мне сейчас показалось... Конечно, вы будете смеяться, но у меня было ощущение, что я ваш первый мужчина в жизни. – Иван взволнованно заходил возле ширмы. – У вас такое тело, такое сильное, страстное – вы такая маленькая в моих руках. Это просто супер! Девочка, вы девочка! Я поверить себе не могу, что вы осчастливили меня, обычного врача. Что значит «навязалась»? Вы – народная артистка! Это я посмел воспользоваться вашей минутной слабостью.
Мальчик вырезал себе кипанде и приспособил правила так, чтобы играть в одиночку: притворялся, будто игроков много, и по очереди превращался в каждого из них с тем преимуществом, что мог орудовать битой сколько вздумается. Носился взад-вперед по дороге перед домом, возбуждено крича и пытаясь поймать кипанде, ударом биты запускал деревяху как можно выше в воздух, чтобы успеть добежать до нее.
Роза вышла из-за ширмы при полном параде. Тренировочный костюм, поправленные в пучок волосы и свежая губная помада. Она готовилась к худшему, а получилась победа.
2
Утром следующего дня мобильный телефон зажужжал SMS-сообщением. Роза редко получала эсэмэски, только рассылки. Сердце чуть не выпрыгнуло от счастья.