— Но почему? Разве они не у твоих ног?

— И из-за этого я должна их любить?

— Дело твое.

Он поднялся со стола и принялся шагать по комнате. Мелоди наблюдала за ним. Солнечный свет густел, наливался краснотой, теперь виден был лишь ее темный силуэт в массивном резном кресле на фоне алого венецианского окна.

— Я ненавидела их давным-давно.

Он едва услышал ее голос.

— Ты говоришь так, будто что-то подошло к концу, — спокойно сказал Бишоп, — «Другие были…», «Я ненавидела их…»

— Мои слова, как видно, подвергаются тщательной проверке. Не так ли, Хьюго?

— Они интересны. Слова не должны просто вылетать и исчезать. — Он перестал расхаживать и остановился возле стола, глядя на нее сверху. — Но почему прошедшее время?

— Я и не заметила, что говорю в прошедшем.

— Может потому, что Брейн был последним из «других»?

Мелоди встала из-за стола. Стройное, гибкое тело ее двинулось к нему, руки свободно заложены за спину. Бишоп знал, что многие мужчины видели ее такой; она приближалась, а они смотрели, и дыхание у них перехватывало.

Он знал, что́ они чувствовали при этом; в нем тоже текла живая кровь, и трудно было не забыть в такой момент, что у Мелоди есть еще и разум, не только это сводящее с ума тело, не только эти откровенные синие глаза. А ум ее был начеку, он работал, и этого нельзя недооценивать; она крадется бесшумно, как кошка, прежде чем прыгнуть.

— Ты очень интересуешься Дэвидом, — сказала Мелоди.

Она стояла так близко от Бишопа, что он чувствовал излучаемое ею тепло. Глаза ее расширились и не мигали. Жутко красивые.

— Да, — ответил Бишоп.

— Почему? — мягко спросила она.

Глядя в эти глаза, словно растворяешься в чем-то. Даже думать становится трудно.

— Я много слышал о нем от других людей.

— Во-первых, от меня. А кто другие?

Ни браслетов, ни сережек, ни брошей. Просто золотистая кожа, сияющие синим глаза, темная волна волос.

— Те, кто знали его.

— Кто именно?

— Его друзья.

В голосе Мелоди слышался гнев, хотя говорила она по-прежнему тихо.

— Когда они успели рассказать?

— Как только он умер.

— И что они рассказали?

— Как он жил.

Она придвинулась вплотную и тело ее коснулось Бишопа.

— Хьюго.

— Да?

— У тебя опять непроницаемое лицо.

— Я чувствую опасность.

— Ты думаешь о чем-то.

— Я регулярно этим занимаюсь.

Алые губы ее раскрылись. Они были очень близко.

Он стал думать о ней. Забыв, что у нее есть разум.

— Представь, что мы ни о чем не говорили, ничего не знаем друг о друге, — выдохнула она.

— Да?

— У тебя и голос тоже суровый.

— Предположим, мы не разговаривали. И что?

— И я вот так подошла к тебе.

— Предположим.

— Что бы ты тогда сделал?

— Это не имеет значения.

От нее шел чувственный жар. В комнате стало тихо.

— Ты уверен в этом?

И опять ему казалось, будто он находится с ней в пустынном месте, недосягаемом для других. Вся жизнь была сосредоточена в этом жарком, живом теле.

— Да, — ответил он.

Мелоди дрожала.

— Холодно? — ласково спросил он.

Она сделала от него несколько шагов.

— Да. Я слишком близко к тебе подошла. И давно ты уже умер?

Он засмеялся. С некоторым облегчением. Потом предложил:

— Давай выпьем?

Она улыбнулась.

— Ты искренне смеешься, да?

— А ты нет?

— Думаю, да. Хотя, пожалуй, это не столько смешно, сколько наводит на размышления. У тебя есть шотландское виски?

— Тебе с содовой?

— Да, прекрасно.

Он приготовил напитки, приговаривая:

— Наводит на размышления… иными словами — приводит в ярость?

Мелоди все еще улыбалась.

— Ты ведь в бешенстве? — невинно спросил Бишоп.

— Даже если бы я была в бешенстве, я бы не позволила себе проявить его. Разве нет?

— О, думаю, да. По отношению ко мне, пожалуй, не позволила бы. Я ведь очень по-доброму к тебе расположен, Мелоди.

— Ах, какой самодовольный. Еще и торжествует.

— А ты злишься из-за того, что я один из немногих мужчин, которые находились так близко от тебя и не опалили крылышки?

— Ты первый. — Она произнесла это с некоторым недоумением. — Первый из тех, кто действительно является мужчиной, я имею в виду. Другим вообще нечего было опалять. Сутенеры.

— Удивляюсь, что ты водишься с такой странной компанией.

Мелоди рассмеялась.

— Некоторые вещи трудно объяснить. Это все равно, что спустить курок и только тогда обнаружить, что ружье не заряжено.

Он подал ей бокал.

— Но это то, что произошло со мной.

Она покачала головой.

— Нет. Ты сопротивлялся изо всех сил, как сумасшедший. Разве не так?

— Так.

Мелоди свободно вздохнула и провела пальцами по темным волосам, откидывая их назад.

— Ну, тогда я могу по крайней мере выпить.

— Неужели для тебя так важно, что тому единственному мужчине, который устоял перед тобой, пришлось приложить для этого все силы?

— Да, Хьюго. — Она наклонила бокал. — Три глотка за победителя.

— Давай лучше по полтора за каждого из нас. Это была ничья.

Вместе с бокалами они подошли к окну. За письменным столом находилась глубокая ниша, в которой стояло массивное, большое кресло. Казалось, что и воздух на улице окрасился, густея фиолетовыми тенями.

— Странное окончание игры, — сказала Мелоди. Бишоп проследил за направлением ее взгляда. На столе стояла шахматная доска с пятью расставленными на ней фигурами: два ферзя, король, конь и слон.

— Да, действительно, — согласился он.

— Ты сам задал себе такую задачу? — Она кивком указала на шахматы.

— Да. Можешь решить ее?

— Я плохо знаю шахматы. Для них требуется особый склад ума. Военное искусство. Я всегда остерегаюсь шахматистов, особенно если они к тому же пишут толстые психологические трактаты о человеческом поведении.

Бишоп поднял брови. Мелоди повернулась, глядя в другой конец комнаты. В полумраке красиво прорисовывалась изящная линия ее шеи.

— Х.Б. Риптон «Анатомия вины»… Х.Б. Риптон «Человек в кризисной ситуации»… Х.Б. Риптон «Первичный инстинкт»…

— Мой любимый автор. Американец.

Мелоди снова посмотрела на Бишопа.

— Я бы и сама так решила, потому что все это американские издания. А люди ставят на полки обычно своих любимых писателей. Но сержант сегодня во время дознания громко назвал Хьюго Риптона Бишопа. Так что никакие отречения не принимаются.

Он пожал плечами. Она улыбнулась и добавила:

— Насколько понимаю, я только что пыталась соблазнить профессора психологии. Не удивительно, что сопротивление оказалось таким упорным.

— Но мастерство соблазнительницы было потрясающим. — Он смотрел в окно. Загорались уличные фонари. — Ты пришла сюда только за этим? — И прежде чем она успела ответить, Бишоп добавил: — Нет, тебе бы ничего не удалось. Для этого нужно было зазвать меня к себе домой. Там атмосфера больше соответствовала бы соблазнению, чем здесь.

— Ты все заранее продумываешь, да?

— С другой стороны, к тебе домой кто-нибудь мог прийти. Например, Струве. Ему бы это вряд ли понравилось.

Их бокалы почти прижимались друг к другу; ее теплая рука задевала край его ладони.

— Хьюго, — сказала Мелоди, — борьба умов меня утомляет. Это скучно. К тому же я безоружна, а выступаю против такого мастера. Я готова признать твое превосходство. — Слабый свет с улицы падал на ее лицо. Здесь, в этой комнате, они оба совершили переход из дня в ночь. — Да, я боялась, что Эверет помешает нам. Он несколько назойлив. С тех пор, как два дня назад он вернулся из Штатов, я не знаю покоя. Я…

— Он прилетел самолетом?

— Да, а что?

— Прилетел, потому что узнал о гибели Брейна?

Она долго молчала, потом тихо проговорила:

— Ну да, ты же за работой… Тебя интересует Дэвид и все, что имеет отношение к его жизни. Что ж, хочу предложить тебе сделку. Мне в общем-то все равно, что ты о нем узнаешь, а никто на свете тебе не расскажет о нем столько, сколько я.

Впервые он услышал в ее голосе совершенно искреннюю ноту.

— Мне еще ни разу не приходилось уговаривать мужчину сделать то, что я хочу. Особенно это — завтра я собираюсь на несколько дней поехать на южное побережье Франции. Так вот, мне бы хотелось, чтобы ты поехал со мной. И если ты поедешь, я расскажу тебе о Дэвиде. Такую я предлагаю тебе сделку.

— Зачем ты едешь? — вежливо осведомился Бишоп.

— Отчасти затем, чтобы освободиться от Эверета. Если поедешь, пожалуйста, не говори, что ты со мной. Ему известно твое имя, и он может узнать, куда ты делся. И тогда он отправится следом.

— Зачем ему отправляться следом? — так же вежливо спросил он.

Кулачок ее давил на его руку. В голосе слышалось раздражение:

— Может, вам это представляется невероятным, профессор, но он добивается меня.

В слабом сумеречном свете Мелоди увидела, что Бишоп улыбается, и процедила сквозь зубы:

— Моя злость тебя забавляет?

— Не совсем так. Смех — странная вещь. Стоит кому-то споткнуться и растянуться во весь рост, большинство из нас с трудом сдерживает смех. А если это наш лучший друг, то мы просто держимся за бока. За последние несколько минут я тебя немножечко узнал. И твое отчаяние стало из-за этого смешнее.

Он чувствовал ее ярость, просто осязал на расстоянии.

— Я немедленно уйду отсюда, если ты не перестанешь кривляться, — прошипела Мелоди.

— Не думаю, что уйдешь. Но я, во всяком случае, действительно перестану. Такие спектакли быстро надоедают.

— Никогда в жизни не встречала такого бездушного эгоиста…

— Сегодня ты получила массу новых впечатлений. И я тоже.

Мелоди вздрогнула всем телом от изумления, когда Бишоп поцеловал ее в губы. Потом застыла, не откликаясь, затаив дыхание. Он слышал, как бьется ее сердце. Наконец она отозвалась на его ласку и ответила глубоким французским поцелуем.

— Ты мастер неожиданностей, — через мгновение сказала она.

— Но ведь ты всю жизнь ждешь именно этого.

— Только не от тебя. Что тебя заставило?

— Глупость. Потому что ты перестала заставлять меня это делать.

— А не потому, что тебе захотелось?

— Это без слов понятно.

— Ты что же, возвращаешься к жизни?

Он покачал головой.

— Нет, но ведь и у смерти бывают иногда выходные.

Она допила виски и минуту смотрела на него.

— Ну вот, я начинаю тебя меньше ненавидеть.

— Не становись сентиментальной.

Мелоди расхохоталась.

— Со мной этого давно не бывало, Хьюго.

— Чего?

— Чтобы я так смеялась.

— Звучит приятно. На слух — приятно.

— Это приятно и на ощупь.

— Может, дело в виски.

— Нет. В тебе. Поехали со мной в Монте-Карло, милый.

— Хорошо, — ответил Бишоп.

Глаза ее округлились.

— Еще одна неожиданность. Я думала, мне придется преодолеть массу препятствий, прежде чем ты согласишься. Ты легок на подъем?

— И свободен от любви.

Она опустила свой бокал на стол и сжала его локти. Голос стал хриплым от волнения.

— Завтра? Самолетом?

— Да, утром.

Мелоди заговорила быстро, не выбирая и не обдумывая слов. Поэтому выходило искренне:

— Не знаю почему, но я волнуюсь. Может потому, что после того, как погиб Дэвид, мне хотелось уехать, может потому, что нужно сбежать от Эверета, когда он здесь. Есть и еще одна причина, о которой я пока не могу тебе сказать. И я взволнована тем, что ты согласился ехать со мной. Просто дух захватывает, как на гребне волны. Ты незаметно проник мне под кожу, и я вся горю. Со мной такое редко бывает.

Губы ее раскрылись, и в быстрой, хищной улыбке мелькнули белые зубы.

— Это прекрасно, — сдавленно произнесла она.

Бишоп взял у нее бокал и вместе со своим пошел к бару.

— Послушай, Мелоди, — сказал он через плечо. — Я по-прежнему считаю тебя опасной. И ядовитой. И я нисколько не верю твоим словам. В тебе слишком много тела и мало сердца. А мозги твои повернуты так, что ни один мужчина не сможет продержаться с тобой и пяти минут, если забудет об опасности.

Он медленно вернулся с наполненными бокалами; бледный свет из окна отражался на их стеклянной выпуклости.

— Я говорю это просто потому, что хочу, чтобы ты оставила свои глупые надежды насчет нашей поездки в Монте-Карло. Ты сказала, что это сделка. И мы едем на этих условиях. Ты хочешь, чтобы я отправился с тобой, и у тебя есть на то свои причины. А у меня свои.

Он протянул ей виски, и, когда она взяла, добавил:

— Сегодня утром было дознание. Учитывая показания, которые там давались, никакого иного заключения и не могло быть. Смерть в результате несчастного случая. Но Брейн погиб не во время аварии. Хотя, конечно, она действительно раздавила его. Но он уже был мертв до этого. И я хочу знать, что убило его. И как-нибудь в те дни, когда мы будем лежать на средиземноморском пляже, я спрошу тебя об этом.

Мелоди застыла неподвижно, словно кошка. Глаза ее светились в темноте. Рука дрогнула, всколыхнулась поверхность жидкости в бокале, который она держала, и снова выровнялась.

Голос его звучал почти ласково:

— Поскольку я уверен, что ты знаешь.

Ход восьмой

Покачивая ногой и глядя в потолок, Бишоп говорил:

— Ты оказалась права, твоя маленькая Софи мне действительно понравилась.

Мисс Горриндж налила еще по чашке кофе.

— Я рада. Она тебе что-нибудь рассказала?

— В общем-то нет. Больше всего меня поразило то, что она оказалась вторым человеком, кому смерть Брейна принесла облегчение. И мне кажется, есть еще такие люди. — Он посмотрел на часы. — Между прочим, через три часа я отбываю в Монте-Карло. Самолет отправляется в полдень.

Мисс Горриндж передала ему чашку кофе.

— Ты едешь один? — спросила она.

— Нет. С Мелоди. Она меня просила.

Пару секунд мисс Горриндж неодобрительно глядела на Бишопа своими бесцветными глазами. Потом сказала:

— Скверно, что ты играешь с огнем, Хьюго. А теперь еще и уезжаешь для этого так далеко, что я не смогу окатить тебя холодной водой в случае необходимости.

— Не будет такой необходимости.

Она пожала плечами.

— Какие указания на время твоего отсутствия?

— Никаких. Только если позвонит Струве и спросит, где я, скажи ему, пожалуйста.

— Что ты уехал в Монте-Карло?

Он кивнул, отхлебывая кофе.

— Я должна сказать, что ты поехал туда один? — спросила мисс Горриндж.

— Ты не знаешь.

— Но ведь он догадается.

— На то и расчет. Мелоди просила меня никому не говорить, куда я еду; она не хочет, чтобы Струве знал. А я хочу.

— Почему?

— Потому что он явно человек скандальный, а там, где начинается скандал, события разворачиваются быстрее. Я ведь еду не для того, чтобы поплавать да позагорать вдвоем с Мелоди. Я смогу узнать от нее гораздо больше, если Струве будет там, и напряжение возрастет. В такой ситуации люди больше раскрываются, больше говорят. А я буду слушать.

Бишоп встал, засовывая три письма в карман своего домашнего жакета.

— Будь добра, Горри, положи для меня несколько рубашек в дорожную сумку. Я хочу еще заехать в Саут-Нолл перед самолетом.

— Да?

— Да. Что-то тревожит меня в этой разбитой машине. Что-то я там упустил, но не знаю что. Возможно, я ошибаюсь, но не думаю. Хочу просто удостовериться.

— Ты рискуешь опоздать.

Он опять посмотрел на часы.

— Знаю. Может быть, ты пришлешь сумку мне в аэропорт? А я ее там заберу.

— Ладно, но тебе все равно надо торопиться, Хьюго.

Он исчез, и она услышала, как сразу же зашумела вода в душе. Мисс Горриндж вышла в переднюю и, взяв телефонную трубку, позвонила швейцару.

— Джимми, у тебя найдется свободная минутка, чтобы вывести из гаража машину мистера Бишопа и прогреть мотор?

— Что, время поджимает, мисс?

— Да. Через десять минут он помчится отсюда с бешеной скоростью, и мне не хотелось бы никаких неприятностей.

Она положила трубку и озабоченно поглядела на нее. Это внезапное решение о поездке в Монте-Карло импульсивно и вполне в его характере. Оно ее мало беспокоило. Но женщина! Женщина, с которой он ехал, вызывала у мисс Горриндж тревогу. Она попросила его поехать — и он едет. Только и всего. Конечно, Бишоп ехал во Францию, бросив свои дела, не для того, чтобы развлечься; вместе с тем имелось по крайней мере полдюжины женщин, с которыми он предпочел бы провести там время и мог бы поехать, если бы они попросили. Но мисс Горриндж не могла отделаться от мысли, что Мелоди уговорила его тогда, когда другим бы это ни за что не удалось.

Она знала женщин, сама была из их числа. Она знала мужчин, знала, как бывают они хрупки, когда хотят быть слабыми. Но в этот раз не мальчик встретился с девочкой. Бишоп, который мог обуздать свой темперамент и отразить атаки любой амазонки, встретил Мелоди, которая обжигала своей сексуальностью, как огнем, если хотела добиться определенного мужчину. Вчера вечером эта женщина явилась сюда за добычей; Горри сама ее впускала, Горри знает. А наутро Хьюго оказывается в глубоком трансе, словно его заморозили, в таком состоянии, что даже она, Горри, не может до него достучаться. Он был холодным, вежливым, разговорчивым, намеренно обычным, но ее не обманешь. Бишоп прочно закрылся в своей твердой стальной раковине. Заполз в нее, как рак-отшельник. Мисс Горриндж ничего не имела против этого. Ей нравилось это, потому что так и должно было быть, раз Мелоди в городе.

Но он заказывает билеты на дневной самолет просто потому, что Мелоди об этом попросила.

Мисс Горриндж смотрела на телефон, раздумывая, достаточно ли прочны створки раковины. Ведь Бишоп всего лишь мужчина, а мужчины имеют еще одну слабость, кроме прочих; и сейчас он подвергал себя испытанию как раз с этой стороны.

* * *

Солнце косыми лучами падало через окна и ярко вспыхивало на хромированных и металлических поверхностях, на инструментах, темных сгустках машинного масла. На тонком тряпичном мате лежал человек, только ноги торчали из-под машины, будто тело его там защемило, и он не мог даже крикнуть. На ногах его были широкие рабочие брюки, лицо перепачкано маслом и грязью, собравшейся в длинном рифленом поддоне. Двигалась его рука с гаечным ключом, осторожно закручивая гайку: лишний поворот — и можно сорвать резьбу или срезать штифт, и тогда придется тратить не меньше часа, чтобы исправить ошибку.

Механик закончил завертывать гайку и опустил голову на мат. Мускулы шеи свело от напряжения. Пот скопился в складках век. Он закрыл глаза, а когда открыл, увидел лицо в треугольнике между поддоном картера и осью рулевого управления. Повернув голову набок и скосив глаза, он посмотрел на принадлежащие человеку ботинки. Замшевые, коричневые, они стояли на некотором расстоянии друг от друга.

Механик стал выбираться, стараясь не задеть лицом залепленное грязью крыло автомобиля. Кровь отлила от головы, когда он встал на ноги, и несколько секунд он чувствовал головокружение. Потом отключил яркую лампу и поднял глаза на посетителя.

— Будете осматривать машину?

Бишоп слегка повернул голову.

— Да, — сказал он, разглядывая останки «вентуры», размещенные рядом с другим автомобилем. Неделю назад «вентура» лежала на боку; теперь он впервые видел ее в нормальном положении, и она производила совсем другое впечатление. Бишоп уже отметил несколько деталей, которые ускользнули раньше от его взгляда. Неисправности двигателя лучше всего видно тогда, когда машина стоит прямо; если перевернуть ее на девяносто градусов, то вся она покажется неисправной.

Бишоп начал обходить «вентуру» кругом. С ветрового стекла и с руля управления смыли кровь. На корпусе сохранились свежие следы тросов, которыми цепляли машину, когда вытягивали ее на дорогу, на заднем бампере остался обрывок веревки. В трещинах виднелась белая и черная краска, содранная с дорожного ограждения; листик, застрявший в разбитой фаре, пожух и пожелтел. Единственный представитель живого мира в этой груде мятого металла, и тот уже умирающий.

Капот по-прежнему был поднят, открывая взгляду двигатель, и все так же напоминал посиневший рот мертвеца. Под капотом, напротив одной из перекрестных стоек, лежал смятый мотылек. Он превратился в темно-золотое пятно. Должно быть, ударился о стойку и разбился. Учитывая скорость его полета и скорость машины, не удивительно, что мотылек превратился в сплошное месиво.

Бишоп продолжал осматривать «вентуру». Он надолго задержался возле решетки радиатора и вентиляционных отверстий для передних тормозов, а затем, прищурившись, сделал множество мысленных снимков корпуса между радиатором и передними дверцами.

Прежде чем уйти из гаража, Бишоп еще раз взглянул на мотылька. Видимо, он был довольно крупным по размеру, прежде чем его смяло. Слишком крупным, чтобы залететь через решетку радиатора или через сетку вентиляционных отверстий. Не мог он попасть и через прорези по бокам капота, потому что их просто не было. И снизу не мог проникнуть, так как там шла глухая металлическая панель, ограждающая двигатель; она находилась между картером и корпусом двигателя и препятствовала попаданию грязи, сырости и пыли, летящих с дороги. И мотыльков в том числе.

Бишоп долго разглядывал мотылька, понимая, что это как раз то, чего ему раньше не хватало. Он вел разговоры с Мелоди и Софи; он выслушал то, что рассказали люди во время дознания; он получил исчерпывающие сведения о Брейне от мисс Горриндж. Но ничто не удивило его так, как смерть этого насекомого.

Он посмотрел на часы и обнаружил, что у него есть еще минут десять. Главный механик находился на участке регулировки двигателя — длинном, выкрашенном белой краской ангаре, где работал конвейер. Бишоп подошел к нему:

— Спасибо, что позволили мне еще раз осмотреть машину.

Мужчина поднял на него взгляд, вытер пот со лба. Здесь было жарче, чем в главном помещении.

— Да не за что, — ответил он.

— Ничего нового я не нашел. Единственная есть там задачка — из таких, что всю ночь можно думать и все равно не решить.

— Да?

Бишоп кивнул.

— Да. Я подумал, вам может быть интересно; но вы, наверное, очень заняты.

Механик пожал плечами, ухмыльнулся и пошел с Бишопом в главный пролет гаража. Подойдя к смятой «вентуре», Бишоп указал на капот и спросил:

— Вы видели там мотылька?

— Да, — ответил старший механик.

— Как он туда попал?

— Ну, наверное через… — с ходу начал было человек, но замолчал, наклонился и заглянул внутрь. Потом согнулся над смятым крылом и осмотрел защитную панель, идущую вокруг двигателя. Снова отступил и уставился на мотылька.

Бишоп протянул ему сигарету и отправился к своей машине. Он уже отъезжал, а старший механик все стоял перед «Вентурой». И Бишоп знал, что он так и не нашел ответа на вопрос и вряд ли найдет. Потому что это одна из тех задачек, над которыми можно корпеть всю ночь, но так и не решить.

Ход девятый

Дождь загонял людей в бары, на террасы, в казино и клубы. Они бежали с пляжей, с теннисных кортов, из парков и скверов. Там, где не было крыши над головой, стало безлюдно; по улицам ехали только машины, и дождь барабанил по их крышам; «дворники» усердно гоняли влагу по ветровому стеклу. Небо было тусклого, серо-стального цвета.

Капли дождя еще падали с навеса на тротуар, когда Бишоп вышел из такси, которое привезло их из аэропорта, и помог выйти Мелоди. Она подобрала широкую белую юбку, предназначенную для лета, и бросилась бежать, поскольку вода лилась по булыжной мостовой и ручьями стекала вниз к дороге.

Оставив свой багаж носильщикам, Бишоп последовал за спутницей. В вестибюле Мелоди обернулась, в улыбке мелькнули ее белые зубы.

— Какую ностальгию по Бирмингему все это у меня вызывает!

— Но дождями славится Манчестер, насколько я знаю.

— Да? Ну, все равно, я не была ни в одном из этих городов.

— Но здесь ты бывала.

Она кивнула. Улыбка сбежала с ее лица.

— О, да. Дважды. Вместе с Дэвидом. — Они подошли к стойке регистрации. — Один раз он ездил в «Гран-при де Монако». Ничего не выиграл, проигрался в пух и прах. Во второй раз мы приезжали сюда играть, когда вообще были без денег. Тогда у него получилось. Мы выиграли полмиллиона франков. Нам хватило этого на месяц. — Голос ее потеплел, зазвучал мягче среди мраморных стен, поднимаясь к мозаичному потолку. — Дэвид любил повеселиться. Он тратил деньги в десять раз быстрее, чем король в изгнании. Но и удовольствий получал в десять раз больше.

Она говорила так, будто только что рассталась с Брейном и теперь с благодарностью вспоминала о нем. Бишоп улыбнулся и сказал:

— На этот раз, если мы будем вместе, придется притормозить с расходами. У меня строгий финансовый инспектор, мне с ним не справиться.

Мелоди стояла близко от него.

— Я не собиралась швырять деньгами, Хьюго. Я просто хочу скрыться от всего мира здесь, с тобой.

Он подошел к стойке.

— Скрыться от мира? В Монте-Карло?

— От того, другого мира. Этот существует отдельно. Он островок прежней жизни, милое старое привидение.

Записываясь в журнале регистрации, Бишоп думал о том, что Мелоди изменилась. Не так уж далеко они уехали: всего несколько часов на самолете, а она утратила девяносто процентов своего нервного напряжения. Потому ли, что сбежала из «внешнего» мира? Или потому, что избавилась от Струве? Он не мог решить.

Она записалась после него. Еще из Лондона Мелоди заказала двухкомнатный номер на двоих. Он аннулировал заказ, попросив два однокомнатных. Она легко согласилась на это, и он знал, почему. Она считала, что власть, которую она имеет над ним, прочно принадлежит ей и не зависит от стен.

— Я пойду отдохну, Хьюго.

— Хорошо. Увидимся за ужином?

— Нет, пораньше. В шесть. В баре на террасе. — Прежде чем отойти от него, Мелоди обернулась и добавила: — Если тебе не станет скучно еще раньше.

— Если бы стало скучно, я бы все равно не пошел тебе мешать. Это было бы нечестно.

Ничего не ответив, она отошла. Бишоп заметил, что половина находящихся здесь мужчин сразу забыли про своих жен, любовниц, про газеты и носильщиков. Когда Мелоди шла, люди смотрели ей вслед. Он подождал, подобно им всем, пока она войдет в лифт; потом опять опустил руку на регистрационную стойку и небрежно перевернул несколько страниц журнала для посетителей.

Ему пришлось пролистать три месяца, прежде чем он встретил знакомые имена: мистер и миссис Брейн. Номер 11. Англия.

Она сама предложила ему этот отель, сказав, что знает его, что он хороший. Но он понимал, почему она его выбрала, и журнал подтвердил его догадку. Они по-прежнему шли по следам мертвеца. Бишоп был доволен. Он приехал сюда, чтобы побольше разузнать о Брейне; а здесь они снова находились поблизости от него.

* * *

В шесть бар на террасе стал заполняться. Люди приходили выпить коктейль. Бишоп занял шезлонг в углу.

Перед ним на круглом плетеном столике стояла бутылка «чинзано», взгляд его был устремлен за балюстраду террасы. Фиолетовый туман расползался внизу, окутывая белые стены; яркие паруса пятнами выделялись на водной поверхности гавани, словно цветущие на синем фоне орхидеи. Дождь прекратился несколько часов назад, и Монте-Карло снова оделся в пестрые цвета — расхожая картинка, омытая дождем глянцевая открытка, напечатанная миллионными тиражами, которая сообщала: вот рай, ты должен попасть сюда — прекрасная пища, комфорт, развлечения; успей послать заказ прямо сегодня…

К семи часам терраса вновь опустела. Бишоп не двинулся с места. Он сидел, наблюдая за маленьким греком, взгромоздившимся на высокий стул и задумчиво склонившимся над стаканом вина. Оставшиеся без дела официанты собирались группами за стойкой бара и вдоль балюстрады. Породистый пудель, принюхиваясь, ходил меж столов, отыскивая след хозяина.

Мелоди не появилась и в десять минут восьмого. Бишоп ушел из бара и поужинал один. Потом вслед за остальными побрел в казино. Словно шарики из слоновой кости, посланные в лунки рулетки, люди тянулись в салоны, собирались там вместе, чтобы пережить еще одну ночь, победить или проиграть, дав волю азарту.

Когда Бишоп купил входной билет и вошел, зал был заполнен меньше чем наполовину. Мелоди, если она здесь, не будет играть в крэп, баккара или «красное и черное»; поэтому Бишоп отдал предпочтение залу, где стояла рулетка. Эта игра имела особое свойство, еле уловимое и редко осознаваемое: вращающееся колесо оказывало гипнотическое действие. Оно крутилось, и пока происходило это движение, ты больше ничего не видел вокруг. Безмолвное верчение казалось более значительным, чем судьба шариков и твоих ставок. Ты оказывался ребенком, предвкушающим удачу до тех пор, пока колесо фортуны не остановится.

Бишоп играл около часа и проиграл на несколько франков больше, чем выиграл. Потом уступил свое место бледной американской девушке. Она с вымученной улыбкой поблагодарила его, и когда выложила свои фишки, он подумал, что ей, вероятно, пришлось отдать за них все, что она имела. Бишоп опять побрел в бар и выбрал место у стены, лицом к двери. Он сразу увидел Мелоди, она не смотрела в его сторону. Она сидела за столом возле крупного мужчины с мягким, гладким лицом. Ежедневный массаж так выхолил это лицо, что лишил всяких признаков характера, и только выражение глаз ничто не могло изменить. Это были глаза тихого рака-отшельника; они выглядывали из самой глубины раковины, в которой он скрывался. Если кто-то смотрел в них слишком долго, он опускал глаза, и гладкие щиты век отрезали его от внешнего мира.

— Ты хорошо выглядишь, Жофре, — говорила Мелоди. — Но в общем-то ты всегда хорошо выглядишь.

— А ты выглядишь просто восхитительно. Но в общем-то ты всегда так выглядишь.

Они пили «американос».

— Но ты немного все же изменилась, — с широкой улыбкой добавил мужчина. — Правда, не во внешности.

— В чем тогда?

— Ты теперь еще меньше любишь жизнь, чем когда я видел тебя в последний раз.

— Ты хочешь сказать, что я ее еще больше ненавижу?

Он пожал плечами.

— Ко мне это не относится.