— Хочешь ещё огненной водички? — Это сказала женщина. Опять раздалось хихиканье.
Глаза Томаса наконец приспособились, и он открыл их полностью. Он сидел на деревянном стуле, при помощи широкой серой ленты-липучки его запястья были примотаны к подлокотникам, а щиколотки — к ножкам стула. Напротив стояли двое мужчин и женщина. Белобрысый. Долговязый Страшила. Конский Хвост.
— Зачем нужна была вся эта возня? — спросил Томас. — Прикончили бы меня ещё там, в переулке.
— Прикончить тебя? — удивился Белобрысый. Это ему принадлежал тот сиплый голос. Вроде бы раньше он не сипел. Должно быть, сказывалось несколько последних часов на танцплощадке, где приходилось вопить во всю глотку. — По-твоему, мы что — мафиозный клан из двадцатого века? Если бы мы хотели прикончить тебя, ты уже поливал бы кровью улицу.
— Мы вовсе не хотим, чтобы ты умирал, — вмешалась Конский Хвост. — Зачем мясо портить? Мы любим кушать наши жертвы, пока они ещё дышат. Главное — успеть набить брюхо прежде, чем еда истечёт кровью. М-м-м... Не представляешь себе, какая это сочная и нежная вкуснятина!
Страшила засмеялся. Томас не понял, шутила Конский Хвост или говорила серьёзно. В любом случае, она достигла цели: Томас пришёл в ужас.
— Шутка, — сказал Белобрысый. — Мы ели человечину, только когда совсем помирали с голоду. Человечье мясо на вкус как свиное дерьмо.
Долговязый Страшила опять захихикал. Не рассмеялся, не усмехнулся — именно захихикал. Томас не верил в то, что они говорят серьёзно. А вот их умственное состояние беспокоило его куда сильнее.
Белобрысый снова изобразил удавью улыбку.
— Опять шучу — мы ещё не совсем хряснулись. Но готов спорить на что угодно, что человечина — порядочное дерьмо.
Страшила и Конский Хвост кивнули.
«Чёрт, да эти выродки уже начали выживать из ума!» — подумал Томас. Слева от него послышался придушенный стон. Взглянув туда, он увидел в углу комнаты Бренду, точно так же привязанную к стулу, как и он. Вот только ей ещё и рот залепили той же липкой лентой. Наверно, устроила им пыль столбом, прежде чем свалилась без сознания. Похоже, она только что пришла в себя и, узрев троих хрясков, тут же принялась ёрзать и изворачиваться на своём стуле, стараясь высвободиться. Кляп не давал ей кричать, так что она только мычала что-то невнятное. В глазах полыхал огонь.
В руке у Белобрысого, как из шляпы фокусника, явился пистолет, и хряск навёл дуло на Бренду:
— Заткнись! Заткнись, или размажу мозги по стенке!
Бренда затихла. Томас думал, что сейчас она заплачет, но этого не произошло. И как только ему такая глупость могла прийти в голову? Он почувствовал себя полным дураком. Бренда ведь уже доказала, что она не из кисейных барышень.
Белобрысый опустил пистолет.
— Так-то лучше. Господи Боже, надо было её сразу пристрелить, ещё там, наверху, когда она только начала вопить. И кусаться. — Он бросил взгляд на свою руку: на предплечье красовался ярко-красный след от укуса.
— Она его подружка, — возразила Конский Хвост. — Мы пока не можем её убить.
Белобрысый приволок себе стул из другого угла и уселся в нескольких футах от Томаса. Другие сделали то же самое, с видимым облегчением на лицах, словно им пришлось часами ждать разрешения. Белобрысый держал пистолет наготове, уперев его рукоятку себе в бедро, а ствол направив на Томаса.
— О-кей, — сказал он. — Нам очень о многом надо поговорить. Мне неохота терять время на церемонии, так что предупреждаю сразу: если начнёшь бузить или отказываться отвечать, я прострелю тебе ногу. Потом вторую. В третий раз пуля отправится на свидание с мордашкой твоей девчонки. Куда-нибудь прямо промежду глаз, я так думаю. А что будет в четвёртый раз — можешь вообразить сам.
Томас кивнул. Ему бы хотелось показать, что тоже не лыком шит, тоже может оказать сопротивление этим выродкам, но какой смысл в таком геройстве? Примотанный к стулу, безоружный, без друзей, без союзников. Пулю в ногу тоже не хотелось. Да и то сказать — что ему скрывать? О чём бы этот тип его ни спросил, он на всё сможет дать ответ. Хряск, похоже, не блефует.
— Итак, вопрос первый, — продолжил Белобрысый. — Кто ты такой и почему твоё имя красуется на табличках по всему этому дерьмовому городу?
— Меня зовут Томас. — При этом ответе лицо Белобрысого перекосилось. Томас сразу же понял свою ошибку и зачастил: — Но это вы уже знаете. Как я попал сюда — это долгая и странная история, вы ей вряд ли поверите. Но клянусь — я говорю правду.
— Ты разве не прибыл сюда на Айсберге, как все мы? — недоумевающе спросила Конский Хвост.
— На Айсберге? — Томас не имел понятия, о чём она говорит, но заострять внимания не стал. — Нет. Мы пришли сюда по подземному туннелю, примерно в тридцати милях к югу. А чтобы попасть в туннель, мы прошли через такую штуку, которая называется транс-плоскость. А до того...
— Эй, тормози, тормози! — вскинул руку Белобрысый. — Транс-плоскость? Вот тут я бы пристрелил тебя на месте, но ты не врёшь, это ясно как день.
Томас озадаченно поднял брови:
— Почему?..
— Да потому что ты же не полный дурак, чтобы думать, будто можешь отделаться таким откровенным враньём. Значит, вы пришли через транс-плоскость? — Хряск был непритворно удивлён.
Томас взглянул на других хрясков — у тех на лицах было точно такое же выражение.
— Ну да. Почему в это так трудно поверить?
— Ты имеешь хоть какое-то представление о том, сколько стоит плоскостная транспортировка? Её изобрели перед самыми вспышками. И по карману она только членам правительств и миллиардерам.
Томас пожал плечами.
— Ну, у них денег куры не клюют. Тот тип так её называл — транс-плоскость. Такая серая стена, когда через неё идёшь, словно сквозь лёд проваливаешься.
— Какой тип? — спросила Конский Хвост.
Томас только-только приступил к рассказу, а у него уже мозги вспухли. Ну как можно в двух словах передать всё то, что с ними случилось?
— По-моему, тип был из ПОРОКа. Они устроили над нами что-то вроде эксперимента... или теста, кто его знает... Мне не всё известно. У всех нас... стёрли память. Кое-что ко мне вернулось, но не всё.
Белобрысый ответил не сразу, секунду посидел, уставившись на Томаса. Вернее, сквозь Томаса, на стену позади пленника. И наконец вымолвил:
— Я был адвокатом. До того, как вспышки и зараза превратили всё в руины. Я чувствую, когда кто-то врёт. Я был очень, очень хорошим специалистом.
Как ни странно, напряжение оставило Томаса.
— Ну, тогда ты знаешь, что я не...
— Знаю, знаю. Выкладывай-ка всю историю. Очень интересно послушать.
И Томас принялся выкладывать. И делал это с лёгкой душой, хотя и не мог сказать почему. Интуиция подсказывала ему, что эти хряски — не лучше и не хуже всех остальных, которых бросили на произвол судьбы и выслали сюда доживать свои последние, мучительные годы. Они всего лишь пытались вырваться отсюда. На их месте любой делал бы то же самое. И тут такая удача! — они натыкаются на парня, таблички с именем которого развешены по всему городу. Отличный первый шаг. Томас и сам поступал бы точно так же. Но, скорее всего, без пистолета и липкой ленты.
Днём раньше он уже рассказывал свою историю Бренде и теперь только повторял её. Лабиринт, побег, спальни. Крысюк с инструкциями. Эту часть он особо подчеркнул, утаив, однако сведения о лекарстве, оставив их под конец. Поскольку возможность получить помощь от Хорхе теперь для них утрачена, может, стоит попытаться привлечь на свою сторону этих людей? Он выразил своё беспокойство по поводу других приютелей, но на вопрос, не видели ли они их — или большую группу девушек — ответ был «нет».
И снова — о Терезе он не распространялся. Ему почему-то казалось, что если он будет слишком много о ней болтать, то тем подвергнет её неведомой опасности. Странно, с чего он это взял. О Бренде он тоже немного соврал. Хотя нет, напрямую он не лгал, просто не говорил всей правды. Постарался создать впечатление, что она была с ними с самого начала.
Закончил он эпизодом в переулке, когда они с Брендой познакомились с теми, кто его сейчас допрашивал. Глубоко вздохнул, поёрзал на стуле и спросил:
— Пожалуйста, не могли бы вы убрать эту ленту? Сил нет!
В руках Долговязого Страшилы блеснул острый, опасного вида нож.
— Как ты думаешь? — спросил он у Белобрысого.
— Да, пожалуй, почему нет. — Красавчик всю историю выслушал с каменной физиономией; в жизни не догадаешься, поверил он ей или нет.
Страшила пожал плечами, поднялся, прошагал к Томасу. И только он склонился над ним, потянувшись рукой с ножом к липучке, как сверху раздался грохот. Там что-то с глухим стуком упало на пол, кто-то завопил. Потом послышался быстрый топот ног — словно там вдруг забéгала сразу по крайней мере сотня человек. Опять что-то упало, снова грохот, крики, беготня.
— Должно быть, на нас напала другая группировка! — внезапно побледнев, воскликнул Белобрысый. Он вскочил, махнул двум другим идти за ним. Через пару секунд они прогремели башмаками по лестнице, ведущей вверх. Открылась и закрылась дверь. Хаос наверху продолжался.
Томас чуть с ума не сходил со страху. Он взглянул на Бренду — та сидела совсем тихо и прислушивалась. Наконец, их взгляды встретились. Поскольку рот ей залепляла лента, она могла только вопросительно поднять брови.
Ой, как ему всё это не нравилось! Наверху разгром, а они сидят здесь, притороченные к стульям, и шансов спастись — ноль. Хряски-танцоры против таких, как мистер Носик, не выстоят, это ясно, как день.
— А что, если там, наверху, — банда совсем пропащих хрясков? — вслух раздумывал он.
Бренда промычала что-то сквозь кляп.
Томас, напрягая все мышцы, начал крохотными прыжками продвигать свой стул туда, где сидела она. Он уже преодолел фута три, когда звуки борьбы внезапно стихли. Он застыл, уставившись в потолок.
Несколько секунд ничего не происходило. Потом послышались чьи-то торопливые шажки. И грохот падения. И ещё один. Затем ещё. Наверняка кто-то кого-то швыряет на пол, понял Томас.
Затем отворилась дверь, ведущая в их комнату.
На лестнице раздался быстрый топот. Тяжёлый и твёрдый. Ступени скрывались в тени, так что нельзя было увидеть, кто там бежит. Томас покрылся холодным потом.
И наконец визитёр вылетел на свет.
Минхо. Грязный, окровавленный, на лице следы от ожогов. В обеих руках по ножу. Минхо!
— Да вы, гляжу, неплохо устроились! — сказал он.
ГЛАВА 39
Несмотря на все ошеломительные события последнего времени, Томас не мог припомнить, чтобы он когда-либо до такой степени терял дар речи.
— Что... как... — заикался он, пытаясь выдавить из себя хоть что-нибудь путное.
Минхо заулыбался. Какое прекрасное зрелище! Особенно если принять во внимание, что парень выглядел сущим выходцем из ада.
— Ну вот, нашли! Ты что — думал, что мы разрешим этой ораве паршивых рях сделать с тобой что-нибудь? За тобой теперь должок. Ба-альшой-большой. — Он подошёл к Томасу и принялся разрезать путы.
— Что ты имеешь в виду — нашли? — Томас был так счастлив, что готов был захихикать, как полоумный. Они не только спасены — его друзья живы! Живы!
Минхо продолжал резать.
— Хорхе провёл нас через город. Он своё дело знает — на хрясков мы не натыкались, жратвы находили вдосталь. — Освободив Томаса, он направился к Бренде, не переставая рассказывать: — Вчера утром мы, ну, вроде как рассеялись, пошли разнюхивать там и здесь. Котелок как раз заглянул за угол переулка, где эти трое шенков наставили на вас пушку. Он вернулся, мы сильно рассердились и стали планировать нападение. Застали большинство этих козлов спящими или в отключке.
Как только путы Бренды были перерезаны, она тут же сорвалась со стула, пронеслась мимо Минхо и направилась было к Томасу, но приостановилась. Он не мог сказать, то ли она вне себя, то ли просто на взводе. Затем девушка пошла дальше, на ходу срывая липучку со рта.
Томас поднялся, но голова закружилась, комната поплыла и его чуть не стошнило. Он плюхнулся обратно на стул.
— Ой, мля. Аспирину не найдётся?
Минхо только расхохотался. Бренда подошла к подножию лестницы и остановилась, сложив руки на груди. По-видимому, она таки была вне себя. И тут он припомнил, чтó сказал перед тем, как отключиться.
«Кажется, я влип...»
Он сказал, что она никогда не заменит Терезу.
— Бренда! — опасливо позвал он. — С тобой всё в порядке?
Нет уж, об их более чем странном танце и столь же необычном разговоре при Минхо лучше не упоминать.
Она кивнула, по-прежнему стоя к нему спиной.
— В полном. Пошли. Хочу увидеть Хорхе. — Короткие, рубленые слова. Без малейших эмоций.
Томас застонал. Слава богу, все подумают — он стонет, потому что у него раскалывается башка. Точно, Бренда на него злится. Хотя нет, злится — неверное слово. Судя по виду, она, скорее, глубоко уязвлена. Ей больно.
А может, он слишком много о себе вообразил, и на самом деле ей плевать?
Минхо протянул ему руку:
— Вставай, старик. Головка бо-бо или не бо-бо, а надо убираться. Кто знает, сколько времени наши пленники будут вести себя смирно. А ну как поднимут бучу...
— Пленники? — переспросил Томас.
— Да называй как хочешь. Мы не можем выпустить их, пока сами не уберёмся подальше. Неполная дюжина парней удерживают там более двух десятков. К тому же эти два десятка ну очень недовольны своим положением. А ну как им взбредёт в голову, что они вполне могут нас похватать? Вот только очухаются от похмелья.
Томас вновь поднялся на ноги, на этот раз осторожнее. В голове словно кто-то в барабан дубиной колотил, и с каждым ударом, казалось, глаза выскакивали из орбит. Он опустил веки, подождал, пока комната не перестала ходить ходуном. Потом глубоко вздохнул и взглянул на друга:
— Ничего, переживу.
Минхо просиял:
— Наш человек! Пошли.
И рванул к лестнице, Томас — за ним. Около Бренды он задержался, но так ничего и не сказал. Минхо бросил взгляд через плечо. В его глазах ясно читалось: «Что это с ней?» Томас только головой качнул.
Минхо передёрнул плечами, затопал вверх по ступеням и вынесся из комнаты. Томас же остался стоять рядом с Брендой. Та не двигалась. И отказывалась смотреть ему в глаза.
— Мне очень жаль, — сказал он, имея в виду свои безжалостные, необдуманные слова во время танца. — Я, кажется, нагрубил тебе...
Она резко вздёрнула голову и уставилась прямо ему в лицо.
— Слушай, да мне наплевать и на тебя, и на твою девчонку, понял? Мне только хотелось потанцевать, забыться, расслабиться, знала — потом начнётся дерьмо. Ты что, вообразил, что я в тебя влюблена, что ли? Да уж, прямо таю в ожидании того дня, когда ты предложишь мне стать твоей хряснутой невестой! Не воображай о себе слишком много!
В её словах было столько бешенства, что Томас отшатнулся; ему стало больно, словно она залепила ему пощёчину. И прежде чем он успел ответить, Бренда, грохоча башмаками, взлетела по лестнице. Ещё никогда он так не тосковал по Терезе, как в этот момент. Поддавшись минутному отчаянию, он мысленно выкрикнул её имя. Но никто не отозвался.
В помещении для танцев стояла такая вонища, что у Томаса дыхание спёрло.
Пот и блевотина.
На полу валялись давешние танцоры: кто ещё спал, а кто сидел, подтянув колени к подбородку и трясясь всем телом. А кое-кто, кажется, был и вовсе мёртв. Хорхе, Ньют и Арис стояли на страже, медленно поворачиваясь вокруг себя и держа наготове ножи.
А вот и Котелок с остальными приютелями. И хотя голова по-прежнему раскалывалась, Томас почувствовал прилив сил.
— Ребята, что с вами случилось? Где вы были?
— Эй, это же Томас! — проревел Котелок. — По-порежнему живой! И всё такой же уродливый!
Ньют кинулся к нему, от души улыбаясь:
— Чёрт возьми, как же я рад, что ты жив, Томми!
— А я рад, что ты жив!
Тут до Томаса внезапно дошло — он даже слегка ошалел от этой мысли — что фраза-то знаменательная. Жизнь пошла такая, что встретившись с друзьями через два дня после расставания, приветствуешь их подобными словами. Ну и ну.
— А как все остальные? — спросил он. — Все живы? Где вас носило? Как попали сюда?
Ньют мотнул головой:
— Нас по-прежнему одиннадцать. Плюс Хорхе.
Томас выстреливал свои вопросы, как из пулемёта, никто не успевал отвечать:
— А Баркли и его дружки как? Не видели? Это они устроили тот фейерверк?
Ему ответил Хорхе. Он стоял у самой двери, сжимая в руках очень грозного вида меч. Клинок покоился на плече Долговязого Страшилы — он и Конский Хвост сидели, скрючившись, на полу.
— Не видали. Мы очень быстро убрались оттуда, а эти подонки боятся углубляться в город.
Увидев Страшилу, Томас слегка забеспокоился. Белобрысый! Где Белобрысый? У него же пистолет! Неужели Минхо и остальные управились и с ним? Интересно, как. Он обшарил взглядом помещение, но блондинистого красавчика нигде не было видно.
— Минхо, — позвал Томас и жестом попросил того подойти к ним с Ньютом. Когда они собрались вместе, он наклонился и тихо проговорил: — Тип с очень короткими светлыми волосами. По-моему, их вожак. Что с ним случилось?
Минхо пожал плечами и взглянул на Ньюта.
— Наверно, свалил, — ответил тот. — Многим удалось уйти — мы не смогли задержать всех.
— А что? — спросил Минхо. — С чего это ты так разволновался за него?
Томас оглянулся и ещё больше понизил голос.
— У него был пистолет. У всех остальных только ножи и прочая дрянь, он единственный с пушкой. К тому же не очень-то приятный тип.
— Ну и насрать, — отрезал грубый Минхо. — Через час нас в этом долбаном городе не будет. Надо уходить. Срочно.
Лучшая идея за последние несколько дней.
— О-кей, я с огромным удовольствием уберусь отсюда, пока он не вернулся.
— Эй, все, слушайте сюда! — провозгласил Минхо, прокладывая себе дорогу через толпу. — Мы уходим. Не пытайтесь нас преследовать, и тогда с вами ничего плохого не случится. Пойдёте за нами — пожалеете. Выбор, я думаю, ясен?
Томас задавался вопросом: когда и каким образом Минхо вернул себе роль лидера, забрав её у Хорхе? Он взглянул на их проводника... и увидел Бренду. Та тихо стояла у стены, глядя в пол. Томас очень жалел о том, что случилось накануне. Ему ведь на самом деле хотелось её поцеловать. И одновременно он чувствовал какое-то необъяснимое отвращение. Может — из-за наркотика. Может — из-за Терезы. А может...
— Эй, Томас! — гаркнул на него Минхо. — Чувак, проснись! Уходим!
Несколько приютелей уже покинули помещение и вышли на улицу, под палящее солнце. Интересно, сколько времени прошло с тех пор, как он принял наркотик? Целые сутки? Или только несколько часов? Он пошёл вслед за всеми, только приостановился около Бренды и слегка подтолкнул её к двери. На миг он забеспокоился, что она не захочет идти с ними, но девушка поколебалась лишь одну секунду, а затем двинулась вслед за приютелями.
Минхо, Ньют и Хорхе ждали, держа своё оружие наготове, пока все, кроме Томаса и Бренды не вышли на улицу. Томас приостановился в дверях, обернулся и увидел, как трое оставшихся приютелей
[8] медленно отходят к двери задом, размеренно поводя остриями своих клинков туда-сюда. Но непохоже было, чтобы кто-нибудь собирался чинить им препятствия. Должно быть, хряски были рады, что живы остались.
Все собрались снаружи, в переулке, отойдя от ступенек на приличное расстояние. Томас стоял ближе к лестнице, тогда как Бренда протолкалась на другую сторону группы. Он поклялся себе, что как только выдастся случай, обязательно переговорит с ней наедине. Она нравилась ему, он хотел быть её другом, если уж ничего другого не получалось. Что ещё важнее — он питал к ней теперь те же чувства, что и когда-то к Чаку. По непонятной причине он стал считать себя ответственным за неё, и от этого чувства так просто не отмахнёшься.
— … рвём туда изо всех сил.
Оказывается, Минхо держал речь. Томас встряхнул головой, тысяча кинжалов вонзились ему в череп изнутри, но мозги немного прояснились.
— Осталось всего-то не больше мили, — продолжал Минхо. — С этими хрясками всё же можно управиться. Так что...
— Эй! — донеслось откуда-то из-за спины Томаса.
Громкий, визгливый голос, в котором уже довольно ясно слышалось безумие. Томас обернулся и увидел Белобрысого — тот стоял на нижней ступеньке у распахнутой двери. Одна рука была вытянута вперёд. Костяшки пальцев побелели — с такой силой маньяк сжимал в ладони пистолет. Странное дело — рука с оружием ничуть не дрожала. Отверстие ствола твёрдо смотрело прямо на Томаса.
Прежде чем кто-либо успел среагировать, в узком переулке прогрохотал выстрел.
Левое плечо Томаса разорвалось от боли.
ГЛАВА 40
Выстрелом юношу отбросило назад, он перевернулся в воздухе и упал плашмя лицом вниз, расквасив нос об асфальт. Сквозь боль и оглушительный звон в ушах он услышал ещё один выстрел, потом раздались звуки ударов и сопровождающие их короткие энергичные выдохи. Что-то с металлическим стуком запрыгало по мостовой.
Он перекатился на спину, схватившись руками за простреленное место. Старался собраться с духом, чтобы взглянуть на рану. Звон в ушах нарастал, мешая сосредоточиться на происходящем, но ему удалось увидеть, как Белобрысого свалили на землю. Кто-то яростно, что было силы колошматил его.
Минхо.
Томас наконец набрался смелости взглянуть на рану. Оттого, что увидел, сердце забилось вдвое быстрей.
В майке зияла небольшая дырочка. В мясистой части, как раз над левой подмышкой, набух маленький багровый желвак. Из раны непрерывной струёй текла кровь. Было очень больно. Даже хуже, чем просто очень больно. Если раньше он думал, что головная боль, терзавшая его в танцзале, была ужасна, то здесь было раза в три-четыре хуже. Вся эта мука сосредоточилась плече, стянувшись в тугой клубок, а оттуда волнами расходилась по всему телу.
На него смотрели встревоженные глаза Ньюта.
— Он застрелил меня! — вырвалось у Томаса. Вот, пожалуйста, теперь эту реплику можно смело ставить под номером 1 в список самых больших изречённых им глупостей. Словно тысяча стальных иголок пронзала его внутренности, царапала, колола, терзала... Он почувствовал, что уплывает. Второй раз за сутки его мозг засасывала тьма.
Кто-то протянул Ньюту сложенную майку, тот плотно прижал её к ране. Новая волна муки прошла по телу Томаса, он закричал, и ему было всё равно — пусть считают его маменькиным сынком. Такой боли ему ещё ни разу за всю свою жизнь не доводилось испытывать. Мир вокруг потемнел ещё больше.
Он хотел потерять сознание. Впасть в бесчувствие, всё что угодно, только не эта боль.
Издалёка доносились голоса — в точности, как его собственный, тогда, на танцплощадке, когда его накачали наркотиком.
— Я могу извлечь из него эту гадость. — Хорхе. Кто бы мог подумать. — Но мне понадобится огонь.
— Мы не можем заняться этим здесь. — А это кто? Ньют?
— Валим на хрен из этого грёбаного города. — Грубиян Минхо, кто же ещё.
— Хорошо. Помогите мне нести его. — Чёрт его знает, кто это.
Под него подсунули руки, схватились за ноги. Боль. Кто-то сказал что-то про «на счёт три». Боль. Ах, какая ужасная боль. Раз. Боль. Два. «О-ох!» Три!
Он вознёсся к небу, и ему показалось, что его бедное тело разорвалось на куски.
И тут его желание потерять сознание осуществилось, и благодатная тьма унесла все его страдания прочь.
Он очнулся. Мозг окутывал туман.
Ослепительный свет — Томас не мог открыть глаза полностью. Движение — его тело подпрыгивало и содрогалось в крепко держащих его руках. Он слышал тяжёлое, быстрое дыхание, топот ног по асфальту. Кто-то что-то крикнул — Томас не разобрал слов. Откуда-то доносились безумные вопли хрясков. Довольно близко, впрочем. За ними гонятся?
Зной. Воздух обжигал жаром.
Плечо тоже горело. Жар. Боль. Боль, похожая на залп ядовитых выбросов, словно разрывала всё его тело на куски. Он снова спасся бегством во тьму бессознательности.
Он с трудом разлепил веки.
На этот раз вместо ослепляющего солнечного пламени его окутывал мягкий золотой свет сумерек. Томас лежал на спине, под ним была твёрдая земля. В поясницу врезался острый камешек, но это небольшое неудобство было сущим пустяком по сравнению со жгучей болью в плече. Вокруг сновали приютели, тихо перебрасываясь отрывочными фразами.
Визги и завывания хрясков осталось где-то далеко позади. Чистое небо над ним не загромождалось никакими зданиями.
Боль в плече. Ох, как больно.
Где-то рядом вспыхнул и зашипел огонь.Горячий воздух стал ещё горячее. Раненый почувствовал, как на него повеяло жаром.
Кто-то сказал:
— Держите его за руки и за ноги.
И хотя туман, окутывавший его мозг, притуплял эмоции, эти слова ему не понравились.
В глаза блеснуло что-то красно-оранжевое, отразившись от какой-то серебристой поверхности. Заходящее солнце на... лезвии ножа?
— Будет ужасно больно. — Интересно, кто это сказал.
Что-то зашипело, и тут же миллион фунтов динамита взорвалось в его плече.
Его сознание сделало ручкой в третий раз.
Прошло долгое время, прежде чем он снова открыл глаза. Небо было похоже на необъятный чёрный зонт, а сияющие на нём звёзды — на крошечные дырочки, через которые пробивается дневной свет. Кто-то держал его за руку. Он хотел было повернуть голову, но тело пронзила новая волна мучительной боли. А впрочем, зачем смотреть? Он и так знал, что это Бренда. Кто же ещё? К тому же, рука была маленькой и мягкой. Конечно, Бренда.
Прежняя страшная боль сменилась новой. Ему, фактически, стало хуже. Словно в него проникла тяжёлая, изнурительная болезнь, подтачивала, выедала его внутренности. Казалось, что по венам струится не кровь, а поток каких-то мерзких червей. Черви оседали в костях, поселялись в мускулах и принимались пожирать его.
Боль теперь ощущалась скорее как огонь во всём теле — глубокий и безжалостный. Всё горело — живот, грудь, мышцы...
Он не знал откуда взял это, но был уверен, что с ним что-то очень и очень не так.
В сознании всплыло слово «инфекция», всплыло да так и осталось. Он отключился.
Томас очнулся на рассвете. Первое, что он осознал — это что Бренда больше не держит его за руку. Затем ощутил на коже лёгкое прикосновение прохладного утреннего ветерка — настоящее блаженство!
Но это мгновение было кратким — снова навалилась боль, населяющая каждую молекулу в каждой клетке, пожирающая его тело. Боль не имела больше отношения к огнестрельной ране в плече. Что-то ужасное и непоправимое случилось со всем его организмом.
«Инфекция». Опять это слово.
Он не знал, как ему продержаться следующие пять минут. Или час. Уже не говоря о целом дне. Затем уснуть, проснуться и — всё заново? Его поглотило отчаяние, оно засасывало его в зловещую пустоту, а потом глубже, глубже — в бездну. Страх перед бездной сводил его с ума. И над всем этим царила бесконечная боль.
И вот тогда начало происходить нечто необыкновенное.
Сперва Томас ничего не слышал, только увидел, как Минхо и другие вдруг засуетились, начали оглядываться, многие обшаривали взглядами небо. Небо? С чего бы это?
Кто-то — наверняка Хорхе, подумал Томас — выкрикнул слово «Айсберг».
Вот теперь и Томас услышал это. Глубокий низкий рёв, приглушённый грохот. Звук быстро нарастал, и, прежде чем юноша смог осознать происходящее, достиг такой силы, что Томасу казалось теперь, будто это у него в голове гремит. От грохота дрожали кости черепа, вибрировали барабанные перепонки, сотрясался позвоночник. Размеренный, ровный гром рокотал, словно гигантские литавры, а за ним угадывалось мощное гудение огромной, тяжёлой машины. Поднялся ветер, и Томас испугался, что снова начинается буря, но на безупречно синем небе не было ни облачка.
От шума боль стала ещё мучительнее. Он почувствовал, что снова теряет сознание, но постарался перебороть шок — отчаянно хотелось знать, откуда этот гром, что он означает. Минхо что-то выкрикивал, указывая на север. Томас был не в состоянии повернуть голову и посмотреть туда. Ветер, достигший штормовой силы, трепал и рвал на нём одежду. В воздух поднялись облака пыли. И снова рядом с Томасом оказалась Бренда, и снова она сжимала его руку.
Она склонилась над ним так низко, что её лицо было теперь лишь в нескольких дюймах от него. Её волосы трепал ветер.
— Прости меня, — сказала она, хотя он с трудом разбирал, что она говорит. — Я не хотела... То есть, я знаю, что ты... — Она не смогла подобрать нужных слов и отвернулась.
О чём это она? Почему не говорит ему, что это за грохот?! Ох, какая страшная боль...
Вдруг на её лице появилось смешанное выражение озадаченности и ужаса, глаза расширились, рот изумлённо раскрылся. И тут появились две престранные фигуры и оттащили её от него...
Паника накрыла Томаса с головой. Два человека, одетых в самые причудливые костюмы, которые ему когда-либо приходилось видеть: мешкообразные, тёмно-зелёные, закрывающие всё тело с ног до головы. На груди — буквы, которые он не в состоянии был разобрать. На лицах — огромные очки. Нет, не очки, а что-то вроде противогазов. Люди выглядели жуткими пришельцами из другого мира. Словно злобные гигантские насекомые-людоеды, одетые в пластиковые панцири.
Один подхватил его за щиколотки, другой — за подмышки. Томас закричал. Пришельцы подняли его, и тело юноши содрогнулось от боли. Он почти привык к непрерывным мучениям, но здесь была самая настоящая агония. Сопротивляться он был не в силах. Юноша сдался, и его тело обмякло.
Его куда-то понесли, и впервые за всё время зрение Томаса сфокусировалось настолько, что ему удалось прочитать буквы на груди того, кто держал его ноги:
ПОРОК
Тьма снова поступила к нему. И он ушёл во мрак, но его боль последовала за ним.
ГЛАВА 41
И опять его разбудил ослепительный белый свет, бьющий прямо в глаза откуда-то сверху. Томас мгновенно сообразил, что это не солнце — свет был другим. К тому же его источник находился совсем рядом. Когда он смежил веки, сквозь темноту поплыл остаточный образ в виде лампочки.
Он слышал неясный шёпот голосов — слишком тихо, слишком далеко, ничего не понять.
Металл позвякивал о металл. Тихие, деликатные звуки. Он сейчас же подумал о хирургических инструментах. Скальпели и такие маленькие стерженьки с зеркалом на конце — эти образы вынырнули из мрака его памяти. Сопоставив слышимое с видимым — со светом — он понял, где находится.
Он в больнице. Больница! Вот уж чего не ожидал. Неужели где-то здесь, в Топке, существует больница? Или его отправили куда-то далеко? Перенесли через транс-плоскость?
Свет загородила чья-то тень, и Томас открыл глаза. Над ним громоздилась такая же странная фигура в таком же нелепом костюме, что были на тех людях, которые принесли его сюда. Сквозь противогаз — или что оно там такое? большие защитные очки? — на него внимательно смотрела пара тёмных глаз. Похоже, женских. Хотя из чего такой вывод — он и сам бы не сказал.
— Ты слышишь меня? — спросила она. Точно, женщина. Хотя маска и искажала голос, он был несомненно женским.
Томас попытался кивнуть. Не понял, удалось ли это ему.
— Такого не должно было произойти. — Произнося это, она слегка откинула голову и взглянула в сторону, из чего Томас сделал вывод, что её реплика предназначалась не ему. — Каким образом в городе оказалось исправное огнестрельное оружие? Вы можете себе представить количество ржавчины и прочей гадости на пулях? Уже не говоря о микробах.
Она была очень сердита.
Ответил мужской голос:
— Это не ваша забота, ваше дело — лечить его. Нам необходимо послать его обратно. И поскорей.
У Томаса не хватило времени осмыслить услышанное: плечо снова разорвало невыносимой болью.
И он в несчётный раз провалился во тьму.
Очнулся.
Что-то не так. Только непонятно — что. Тот же свет, с того же места откуда-то сверху. На этот раз он не закрыл глаза, а попробовал осмотреться. Зрение стало яснее, лучше фокусировалось. Потолок облицован серебристыми плитками. Вон стоит сложная металлическая консоль с многочисленными шкалами, мониторами и циферблатами. Нет, всё не то, не то...
И тут до него дошло. Он испытал настоящий шок, никак не мог поверить собственным органам чувств.
Боль ушла. Совсем.
И вокруг никого не было. Ни идиотских зелёных скафандров, ни защитных очков. Никто не ковырялся скальпелями в его плече. Похоже, его оставили одного. Даже боль — и та его покинула. Ну, это положим, только в радость. Чистая эйфория. Он и не думал, что можно чувствовать себя до такой степени хорошо.
Не может такого быть. Наверняка, накачали наркотиками.
Он уснул.
Его разбудили тихие голоса. Нет, наркотики здесь ни при чём. Говорил кто-то вполне реальный.
У Томаса хватило хитрости не открыть глаз. Эти люди вылечили его рану и выгнали инфекцию из тела. А вдруг он услышит нечто такое, чего ещё не знает и что пригодится в дальшейшем?
Мужской голос:
— А это точно ничему не повредит?
Женский голос:
— Уверена, что нет. Насколько я вообще могу быть в чём-либо уверенной. В любом случае, это может стимулировать убойную зону на возникновение таких паттернов, которых мы не ожидаем. Мы, так сказать, получили бонус. Нет, не думаю, что это уведёт его или кого-либо другого в нежелательном для нас направлении. Нужные нам паттерны возникнут всё равно.
— Дай Бог, чтобы вы оказались правы, — ответил мужчина.
Заговорила другая женщина, с высоким, звенящим, как хрусталь, голосом:
— Скольких из оставшихся вы полагаете достойными Кандидатами? — Она так произнесла последнее слово, что Томас понял — оно начинается с большой буквы. Заинтригованный, он лежал совершенно тихо и слушал.
— Их осталось всего пятеро, — ответила первая женщина. — Томас — наша самая большая надежда. Он реагирует на варианты наиболее адекватным образом. Погодите-ка, я, кажется, заметила: у него двинулись глаза.
Томас застыл, стараясь смотреть прямо в темноту своих век, заставил себя дышать ровно, притворяясь спящим, как бы трудно это ни было. Не совсем понятно, о чём говорят эти люди, но ему отчаянно хотелось узнать больше. Он должен узнать больше.
— Слушает — ну и пусть слушает! — сказал мужчина. — Всё равно он всего не понимает, а то, что понимает, не повлияет на его реакции ни в ту, ни в другую сторону. Пусть знает, что мы сделали огромное исключение ради того, чтобы выгнать из него инфекцию. Пусть знает, что в случае необходимости ПОРОК пойдёт на всё.
Женщина с хрустальным голосом засмеялась. Такие приятные звуки Томасу редко доводилось слышать.
— Если ты слушаешь, Томас. Не сильно радуйся — мы собираемся вернуть тебя туда, откуда взяли.
Наркотик, циркулирующий в крови Томаса, кажется, набрал силу, и юноша снова начал проваливаться в забытьё. Он попытался открыть глаза — не получилось. Но прежде чем уснуть, он услышал ещё кое-что. Первая женщина произнесла очень странную фразу:
— Наверняка ты сам попросил бы нас об этом.
ГЛАВА 42
У таинственных людей слово не расходилось с делом.
Когда Томас проснулся в следующий раз, он обнаружил, что висит в воздухе, надёжно привязанный к холщовым носилкам с ручками, и раскачивается взад-вперёд. Носилки с помощью кольца из голубоватого металла крепились к толстому канату. Томаса опускали из какой-то огромной машины — всё время слышен был гул и тяжёлый грохот. Такой же грохот и гул раздавались, когда его забирали из Топки. В панике он схватился за края носилок.
Наконец он ощутил мягкий толчок, и вокруг него замелькал хоровод лиц. Минхо, Ньют, Хорхе, Бренда, Котелок, Арис, другие приютели. Канат, удерживающий носилки, отделился и унёсся вверх. Почти в ту же секунду аппарат, из которого выгрузили Томаса, взмыл в небо и исчез в сиянии полуденного солнца. Короткое время рёв двигателей ещё был слышен, но вскоре и он затих.
Вот теперь все разом загомонили:
— Что это за фигня происходит?
— С тобой всё в порядке?
— Что они с тобой сделали?
— Кто это был?
— Небось, весело было там, на Айсберге?
— Как твоё плечо?
Томас игнорировал вопросы и попробовал подняться, но его не пускали верёвки, по-прежнему накрепко привязывающие его к носилкам.
— Помочь никто не хочет?
Пока Минхо со товарищи снимали с него путы, в голове Томаса возникла одна поразительная мысль. Люди из ПОРОКа появились очень быстро, когда понадобилось спасти его. Судя по их разговорам, они такого не планировали, но всё же осуществили. Что означало: они всё время неусыпно наблюдают за своими кроликами! И ещё это означало, что они в любую секунду могли бы вмешаться и не допустить ненужных смертей...
Но они до настоящего момента ничего подобного не делали. Сколько ребят погибло за последние несколько дней, пока весь ПОРОК стоял в сторонке и наблюдал?! И с какого перепугу они сделали для Томаса исключение, только потому что какой-то маньяк выстрелил в него ржавой пулей?!
Голову можно сломать.
Освободившись от верёвок, он поднялся на ноги и с хрустом потянулся. Новый залп вопросов. Его он тоже игнорировал. Никакой боли, кроме едва ощутимого нытья в плече. Бросив взгляд вниз, он обнаружил, что одет в свежую одежду. Ещё увидел, что рукав майки на левом плече вздувается: под ней была толстая бинтовая повязка. Но его мысли тут же перекинулись на более существенные материи.
День был убийственно зноен.
— Парни, что вы делаете на открытом месте? У вас же кожа запечётся, как на картошке!
Вместо ответа Минхо указал на что-то позади Томаса. Тот обернулся и увидел убогий навес, построенный из пересушенной древесины — того и гляди, развеется прахом — но зато достаточно большой, чтобы вместить всех приютелей.
— Нам лучше вернуться обратно, — сказал Минхо. Томас сообразил, что они просто выбежали из-под навеса, чтобы посмотреть, как его будут опускать из огромного летающего... чего? Айсберга? Хорхе назвал эту штуку Айсбергом.
Приютели потянулись к убежищу. Томасу пришлось десяток раз повторить им, что расскажет всё в подробностях, как только они укроются в тени. К нему пробилась Бренда. Теперь она шла рядом, но руки ему не протянула, отчего Томас испытал одновременно облегчение и неловкость. Она не произнесла ни слова. Он тоже.
Город хрясков с его атмосферой разложения и безумия лежал в нескольких милях к югу. Кругом не было ни души. На севере высились горы, до них было всего день-другой пути. Скалистые и безжизненные, они вздымались всё выше и выше и оканчивались иззубренными бурыми пиками. Глубокие трещины в скалах создавали впечатление, что в незапамятные времена какой-то великан в своём великанском гневе изрубил горы своим великанским топором.
Они добрались до навеса. Он выглядел так, будто стоял там уже добрую сотню лет — древесина была сухой, как истлевшие кости. Наверно, его построил какой-нибудь фермер ещё до того, как мир был ввергнут в катастрофу. Как смогло это сооружение выстоять — вот загадка! Ведь только чиркни спичкой — и весь этот дворец сгорит, как порох, за три секунды.
— Ну что ж, — сказал Минхо, указывая на дальний угол навеса, в тень, — садись, устраивайся и давай рассказывай.
Томас чувствовал себя настолько хорошо, что не мог в это поверить; плечо лишь тихонько, слабо ныло — вот и всё. Он был уверен, что в его организме больше не осталось и следа наркотиков. Что там у них за доктора в ПОРОКе? Их работу иначе, чем блестящей, не назовёшь. Томас уселся и подождал, пока остальные рассаживались перед ним, поджав под себя ноги, прямо на пыльной и горячей земле. Он почувствовал себя школьным учителем на уроке. Привет из туманного прошлого.
Последним сел Минхо, устроившись рядом с Брендой.
— О-кей, давай, рассказывай о своих приключениях в большом и страшном инопланетном звездолёте.
— Уверен, что у нас есть на это время? — засомневался Томас. — Сколько дней у нас осталось на то, чтобы пересечь горы и попасть в Мирную Гавань?
— Пять дней, мужик. Но ты же знаешь — куда мы попрёмся под таким солнышком без всякой защиты? Так что сначала ты будешь рассказывать, потом мы поспим, а потом — шевелим ходулями всю ночь. Валяй, мы слушаем.
— Лады, — отозвался Томас. Ему было любопытно, чем они занимались, пока его не было, но решил, что не так это, в принципе, и важно. — Все вопросы оставьте на конец, детки. — Когда ни один из слушателей не то что не засмеялся, а даже не улыбнулся, он кашлянул и зачастил: — Это был ПОРОК. Я то и дело терял сознание, но там были такие классные доктора — они меня починили. Я слышал — они разговаривали между собой, что, мол, такого не должно было случиться, что огнестрельное оружие — этого фактора они не учли и прочее в том же духе. Пуля была ржавой и грязной, и со мной случилось заражение. Мне показалось, что им почему-то очень не хочется, чтобы я помер. Моё время якобы ещё не пришло.
На него молча смотрели непонимающие лица.