— Кошка? Откуда в доме кошка? — удивился он и еще более осторожно, боясь наступить на кошку вторично, шагнул на кухню. Нащупал на стене справа выключатель и щелкнул. Света не было. Он щелкнул еще раз. Как обычно, свет на кухне зажегся со второго раза. И опять, как и ежедневно, Сергей Иванович решил, что надо вызвать монтера…
Телефон!.. Это было первое, что он увидел!.. На подоконнике стоял черный, как домино, телефон!.. Сергей Иванович чуть не закричал от радости!.. Поставили! Значит, все-таки поняли, что ему необходим телефон!.. Поняли!.. А ведь обещали через два года!.. Значит, есть еще хорошие люди!.. Телефон!.. Впервые за двадцать лет телефон!..
Он снял трубку… Гудит!.. Набрал 100… \"Двадцать три часа пятьдесят восемь минут…\" Снова набрал 100… \"Двадцать три часа пятьдесят девять минут…\" Надо немедленно обзвонить всех… Но уже поздно… Жаль!.. 100… \"Ноль часов одна минута…\"
И тут Сергей Иванович увидел кошку. Возле белого холодильника он увидел черную, как телефон, кошку. Кошка некоторое время смотрела на него удивленными зелеными глазами, потом зевнула и улеглась на подстилку.
И зачем вдруг Полине понадобилось заводить кошку? Сергей Иванович не любил кошек… Вдобавок еще черных. Впрочем, какое значение имела кошка по сравнению с новеньким черненьким телефоном… Надо только аккуратно платить за него каждый месяц… Тут Сергей Иванович вспомнил, что они уже два месяца не платили за квартиру… Просто беда… После покупки мебели и холодильника они никак не могли вылезти из долгов… Но даже это обстоятельство не могло омрачить радужного настроения Сергея Ивановича. Он ласково поглаживал телефон, и телефон, казалось, сводил к нулю все эти временные неурядицы…
Минут тридцать Сергей Иванович сидел на кухне, прислонившись к стене, с блаженной улыбкой глядя на телефон… Потом решил, что надо все-таки спать… Хотя какой уж тут сон!..
Он взял из холодильника стакан кефира и увидел довольно приличный кусок сырокопченой колбасы. Ни они, ни Полина не любили сырокопченую колбасу… Хотя да!.. Кошка!.. Но не слишком ли жирно покупать для кошки сырокопченую колбасу!.. Сергей Иванович выдвинул левый ящичек кухонного шкафчика, в котором всегда лежали лотерейные билеты…
— С ума она сошла!.. — ворчал он про себя, держа в руках пятнадцать лотерейных билетов. — И так денег нет, так надо покупать целую уйму!..
Больше трех билетов Сергей Иванович не приобретал принципиально… Все равно не выиграешь… Он уже хотел произнести внутренний монолог по поводу расточительности супруги, но взглянул на телефон и опять забылся в блаженстве…
Отхлебывая время от времени кефир, Сергей Иванович углубился в чтение \"Советской России\" с официальной таблицей розыгрыша денежно-вещевой лотереи…
— Шехтель!.. Арончик!.. Это я… Сергунчик!.. — кричал громким шепотом в трубку обезумевший от счастья Сергей Иванович. — Извини, что разбудил!.. Не мог удержаться!.. Во-первых, у меня телефон!.. Телефон!.. Во-вторых, я выиграл мотороллер!.. Ты слышишь?.. Возьму деньгами!.. Завтра верну тебе пятьдесят рублей!.. Все объясню в конторе!..
— Матвейчик!.. Это я… Сергунчик!.. Да ничего не случилось! Просто счастье!.. Выиграл мотороллер!.. Деньгами возьму!.. Отдам тебе завтра сорок пять рублей!.. У меня телефон поставили!.. Сам не знаю как!.. Извини!..
Сергея Ивановича словно прорвало…
— Гусенок!.. Сергунчик говорит!.. Завтра верну!..
— Булочка!.. Приготовь карман!.. Завтра все получишь!.. Как не туда попал?.. Извините!..
Когда Сергей Иванович перебудил и обрадовал всех, кого знал, он пожалел, что умер Лявданский… Вот уж кто бы за него был рад…
В лихорадочном возбуждении Сергей Иванович мерил шагами кухню. Получилось, что даже после раздачи долгов и уплаты за квартиру оставалось еще около девяноста рублей…
\"Швейную машину! Швейную машину! — повторял про себя Сергей Иванович. — Куплю Полине швейную машину!.. Правда!.. Ну что она видела хорошего за эти двадцать лет…\"
Он сорвал со стола старую клеенку… Завтра будет новая клеенка!.. Он разорвал клеенку и выбросил ее в мусоропровод… Потом пробежал в переднюю, нащупал старые Полинины боты и выбросил их один за другим в мусоропровод… Завтра будут новые боты!.. Что бы еще купить?.. В мусоропровод полетели почерневшие от времени ножи и вилки… Завтра будет новый набор!..
Черная кошка проснулась и, лежа на подстилке, подозрительно следила за всеми этими манипуляциями…
Когда таким образом была израсходована вся сумма, Сергей Иванович успокоился и набрал 100… \"Два часа тринадцать минут…\" Спать!.. Чтобы поскорее прошла эта ночь и наступило утро!..
Он взглянул на кошку. Сейчас она, казалось, думала о чем-то своем…
— Ну что, дура? — обратился к ней Сергей Иванович. — Хоть ты и черная, а все равно все хорошо!.. Ух ты… Киска… Теперь можешь перебегать мне дорогу сколько угодно…
Черная кошка, действительно, поднялась, выгнула спину, потом прошлась по кухне, перейдя дорогу Сергею Ивановичу, и улеглась на подстилку…
На цыпочках, не зажигая света, чтобы не разбудить Полину, он прошел в комнату, ударился о край серванта, об который всегда ударялся, сел на край кровати и стал раздеваться…
Забравшись под одеяло, Сергей Иванович аккуратно повернулся к супруге тем местом, на котором он вот уже восемнадцать лет работал в конторе, и нащупал своими холодными пятками теплые, мягкие, привычные ноги…
Он лежал и видел в деталях завтрашний день… Он с удовольствием представлял, в какое смятение будет повергнута Полина, обнаружив утром исчезновение бот, клеенки, ножей, вилок и какой сказочный сюрприз ждет ее вечером… Он придумывал самые невероятные розыгрыши над Полиной по своему, по своему телефону…
А в обеденный перерыв он торжественно расплатился со всеми кредиторами, и сколько потом будет разговоров за партией в домино…
Завтра — незабываемый день в его жизни!
Да, вот какие порой реальные земные очертания имеет счастье!..
До сих пор не может забыть Сергей Иванович тот день… Особенно утро, когда он очутился на улице, вдохнул утренний январский воздух и обнаружил, что вышел совсем не из своего дома…
Счастливый Анатолий Григорьевич
Это сейчас у Анатолия Григорьевича есть любимая красавица жена Зоюшка, любимый сын-полиглот Федя и наилюбимейшая, наикрасивейшая, наиполиглотнейшая собака по кличке… Нет, не по кличке — по имени Киля. Это сейчас Анатолий Григорьевич уважаемый человек с кучей уважаемых друзей, среди которых есть один видный фотокорреспондент, один писатель и один наиумнейший кинокритик, не говоря уж об одном математике.
А ведь было время, когда ничего подобного у Анатолия Григорьевича не было, кроме жены, которая поначалу была просто Валей, а уж потом, проживя с Анатолием Григорьевичем годы, под его влиянием, обаянием и аппетитом, превратилась в писаную красавицу, равной которой не было ни у фотокорреспондента, ни у писателя, ни у видного кинокритика, ни тем более у математика, который вообще страдал полным отсутствием вкуса и, прежде чем жениться, долго вычислял качества и параметры будущей супруги.
Так вот. Шестнадцать лет назад женился Анатолий Григорьевич на жгучей брюнетке по имени Валя, с фигурой не то чтобы самой плохой, но и не то чтобы самой хорошей. Женился по большой, негасимой любви, когда понял, что на другое ему рассчитывать не приходится…
По утрам брюнетка Валя подавала ему чай, не такой холодный, чтобы его не хотелось подогреть, но зато и не такой крепкий, чтобы после него не тянуло в сон. После работы она угощала Анатолия Григорьевича супом без названия, без имени — из свиного вымени. На второе готовила она ему пельмени из магазина \"Диета\" по пятьдесят копеек пачка, но варила их по-своему: мясо отдельно, а тесто отдельно. Так что на второе Анатолий Григорьевич всегда ел мясо, а на третье, вместо сдобных пирожков, — пельменное тесто, посыпанное сахаром.
Желая держать мужа в стройности, брюнетка Валя говаривала: \"Завтрак съешь сам, обедом поделись с другом, а ужин отдай врагу\". Но поскольку врагов у Анатолия Григорьевича не было, то ужинали они ежедневно у разных друзей…
Хотел было Анатолий Григорьевич от такой жизни наложить на себя руки, но понял, что человек сам кузнец своего счастья, и стал его ковать… Брюнетку Валю начал звать Зоюшкой, величая красавицей, считал блондинкой и, ужиная обычно у своего друга-фотокорреспондента, говорил: \"А уж как моя красавица Зоюшка делает индейку!..\"
Конечно, это становилось известно другому его другу — писателю, и он приглашал Анатолия Григорьевича на индейку, чтобы не ударить лицом в грязь.
В этой счастливой безмятежной жизни родился у Анатолия Григорьевича сын Федя, который к двенадцати годам вырос в остроумного, незаурядного мальчика. Мальчик был очень жизнерадостным, имел склонность к шуткам и юмору.
Жене фотокорреспондента, которая в гостях всегда спала в кресле или на диване, он любил вливать в ухо холодную воду из маленькой клизмочки, видному кинокритику вставлял в стул кнопочку, или гвоздик, или кусочек стекла, в зависимости от того, что было в доме… При этом после очередной шутки он заливался счастливым детским смехом и говорил \"Пардон\".
По этой именно причине Анатолий Григорьевич считал сына прирожденным полиглотом и пригласил к нему преподавателя французского языка, который родился и вырос на островах Фидам, владел немецким со словарем и почти ничего не понимал по-русски, кроме \"обедать будете?..\".
На один из дней рождения красавицы Зоюшки, устроенный Анатолием Григорьевичем в складчину — по принципу: кто что с собой принесет, тот это и будет есть, — его друг-писатель подарил ему собаку. Это была всем собакам собака. С первого взгляда она никак не напоминала спаниеля, но зато при ближайшем рассмотрении становилось ясно, что она абсолютно не спаниель, а вялая, меланхолически настроенная дворняга, поминутно справлявшая свои естественные надобности. Анатолий Григорьевич полюбил ее и относился к ней, как к спаниелю.
Целыми днями собака грызла мебель, спала в помойном ведре, но была удивительно чистоплотной и беспрерывно чесалась на нервной почве, так как не переносила блох.
Друзей из ветеринаров у Анатолия Григорьевича не было, и он позвал к собаке знакомого психиатра, который предложил немедленно отдать ее собачникам на мыло, но если те откажутся, то сделать всей семье прививки от бешенства.
Спаниеля две недели выдерживали в растворе тиофоса, посыпали ДДТ и другими азотно-туковыми удобрениями. В конце концов, знакомый психиатр заявил, что эти блохи имеют наследственное происхождение, прописал красавице Зоюшке седуксен и, почесываясь, ушел…
Больше всех своих друзей Анатолий Григорьевич обожал наиумнейшего кинокритика, который до того, как стал кинокритиком, работал лиллипутом в цирковой программе \"Мечте навстречу\". Но однажды, посмотрев четвертую серию \"Ну, погоди!\", он сказал задумчиво: \"Это, конечно, не Феллини, но…\" После этого Анатолий Григорьевич нарек его кинокритиком.
Чуть меньше, но тоже больше всех обожал Анатолий Григорьевич видного фотокорреспондента, который питал слабость к публичным процессам, ввязывался в любую драку и в два счета мог превратить самое замечательное лицо в портрет артиста Михаила Пуговкина. Поэтому-то Анатолий Григорьевич и считал своего друга фотокорреспондентом.
Еще чуть меньше, но тоже больше всех обожал Анатолий Григорьевич писателя, который на каждом торжестве тешил общество колкими эпиграммами-шутками на виновника торжества: \"Ах, милый Толя! Ясный свет! Тебе сегодня двадцать пять лет!\" И так было ежегодно… \"Ах, милый Толя! Ясный свет! Тебе сегодня двадцать шесть лет!..\" \"Ах, милый Толя! Ясный свет! Тебе сегодня двадцать семь лет!\"…
Гости, которые потоньше, обычно смеялись и аплодировали, а отдельные завистники, кривясь, находили несовпадение размера. \"Вот приходите на мое тридцатилетие, — говорил им Анатолий Григорьевич, — тогда услышите!\"
И когда на тридцатилетие писатель зачитал новую шутку-эпиграмму: \"Ах, милый Толя! Ясный свет! Тебе сегодня тридцать лет!\" — тут уж самые явные злопыхатели признали, что перед ними настоящий писатель.
Таким вот образом Анатолий Григорьевич собрал вокруг себя в высшей степени рафинированное, интеллигентное общество…
…Лично я прихожу в гости к Анатолию Григорьевичу не часто. По делу или когда совсем грустно.
Уже в дверях полиглот Федя стреляет в меня из самострела, выстрел которого совершенно несмертелен и безобиден. Остаются только ожоги, но и они через месяц-другой исчезают бесследно, оставляя после себя лишь буроватые рубцы… Красавица Зоюшка спит, покрыв лицо журналом \"Работница\". Из кухни доносится запах сгоревшего супа пополам с раскаленным алюминием. Анатолий Григорьевич сидит на стуле и слушает передачу цветного телевидения. Телевизор, правда, не цветной, но это не важно, потому что трубка все равно вышла из строя полтора года назад. Левым ухом он приник к экрану, а правое методично жует спаниель…
Увидев меня, Анатолий Григорьевич радушно улыбается и спрашивает, достал ли я билеты на французского певца. Я отдаю ему свои четыре билета, на всю семью, и выхожу на улицу, волоча за собой собаку, вцепившуюся мертвой хваткой в мою икроножную мышцу. Ухожу и думаю: \"Везет же людям! Ведь вот как счастливо живет Анатолий Григорьевич!.. У меня же, казалось бы, — трехкомнатная квартира, пятилетний сын решает дифференциальные уравнения, жена — лауреат Международного конкурса имени Жака Тибо и Маргариты Лонг, теща — шеф-повар ресторана \"Узбекистан\", а я — несчастнейший человек…\"
Желтый песок
— Давай посидим здесь, — сказала она.
— Нет. Пойдем на скамейку, — сказал он. — Там песок. Я люблю желтый песок.
Они сидели на маленькой скамеечке рядом, почти касаясь друг друга. Он что-то задумчиво вычерчивал тоненьким прутиком на желтом песке.
— Что ты рисуешь?
— Это ты.
— Не похоже.
— Ну и пусть.
Рисовать было трудно. Сухой песок все время осыпался.
— Вон майский жук пролетел, — сказала она.
— Это самка.
— Откуда ты знаешь?
— Самцы так низко не летают.
Дунул ветер и стер ее изображение на желтом песке.
— Давай завтра придем сюда опять, — сказала она. — Ты ведь придешь сюда опять. Правда?
— Правда.
Но он не пришел завтра. Не пришел послезавтра. Не пришел через два дня. Через месяц. Он больше не пришел. Она после этого часто сидела на маленькой скамеечке. Одна. Думала и все никак не могла понять, почему же он не пришел. Она и не знала, что родители перевели его в другой детский сад.
Персики
— Почем персики?
— Три пятьдесят.
— А три?
— За три сам бы ел.
— Ну, давай мне за три, а ты будешь есть за два пятьдесят.
Дядька, который продавал персики, уставился куда-то в сторону и сделал вид, будто продолжать ему этот разговор скучно.
— Хорошие персики, — сказала девушка. — У той тетки по три, но вы их не довезете.
— Думаешь? — сказал Николай. — Ладно. Грабьте. Давай три кило на десятку. Полтинник — не деньги.
— Тогда за одиннадцать, — буркнул дядька, который продавал персики, но уже ясно было, что сделка состоялась, и он стал накладывать на алюминиевую тарелку крупные, вызывающе загорелые персики.
— Ну, если до Москвы не довезу, смотри! — весело сказал Николай и протянул десятку.
— Хоть до Сибири, — сказал дядька и спрятал десятку глубоко-глубоко во внутренний карман пиджака.
— Ничего себе, — рассуждал вслух Николай, поглядывая на персики в авоське, — три пятьдесят… Это почти полный день вкалывать.
Девушка, которая шла рядом и которую звали Раей, молчала. Она только остановилась на немного, сняла босоножку и вытряхнула из нее камешек. С этого момента Николай думал уже только о том, как поаккуратнее довезти персики до Москвы, и еще о разном…
Дядька, который продавал персики, накрыл весы тряпкой, попросил тетку слева приглядеть и направился в рядом работавшую шашлычную, потому что проголодался.
В шашлычной, прождав минут тридцать и разозлившись, он заказал салат зеленый с яйцом и со сметаной, суп харчо полную порцию, два шашлыка по-кавказски, лимонад, хлеба того и другого и бутылку вина \"Псоу\", потому что пива не было.
Съев все это и выпив с большими перерывами, прождав еще минут тридцать расплаты, дядька сунул официанту десятку, высказал ему свою жалобу по поводу медленности и направился к рядам продавать персики, подумав на ходу, что вот если бы этого здорового официанта да в сады персики выращивать…
Последние персики он уже продавал по три, потому что день кончался. И думал уже только о том, как лучше добраться до дому — катером или на попутке.
Официант сунул десятку во внутренний карман смокинга и подумал, что вот если бы этого куркуля да в шашлычную и заставить весь день побегать с высунутым языком. Но уже через мгновение его мысли обратились к столику у окна, за который села смешанная черно-белая разнополая компания и откуда слышались басовые шутки с акцентом и высокое российское женское хихиканье…
— Ты чего, Раюха? — спросил Николай, укладывая персики в только что купленный за два с полтиной фанерный ящик с дырочками. — Ты чего загрустила?
— Жарко, — ответила девушка, которой действительно было жарко, потому что она приехала в этот профсоюзный санаторий на южном берегу Крыма по горящей путевке в июле месяце, вместо сентября, как было указано в заявлении об отпуске.
— Выше нос, Раюха! — бросил Николай, потому что через четыре часа кончался его отпуск вылетом из симферопольского аэропорта реактивным лайнером \"Ту-134\" по маршруту Симферополь — Москва. Заканчивался его срок пребывания в профсоюзном санатории на Южном берегу Крыма, где на четвертый день, на пляже, познакомился он с Раюхой и предложил ей сплавать до буйка, а потом и на экскурсию катером с баянистом и чешским пивом в буфете. Это показалось ей необычным, и возникла между ними та самая необъяснимая южная взаимосимпатия, по мере развития которой начали они обмениваться друг с другом разнообразнейшей информацией и свежими впечатлениями. Так и узнала она, что он из Москвы, а вы откуда, а я из Тюмени. Так и узнал он, что она читала книжку про дельфинов, а я недавно смотрел \"Воспоминания о будущем\". Вы не видели? Нет, к нам приезжала Людмила Зыкина. И еще тут где-то есть шашлычная, а в Тюменской области столько нефти нашли, что куда там. А тридцать два градуса в тени и двадцать четыре градуса в воде делали свое дело. И выяснилось еще, что начальник его отдела — человек дубоватый, а у нее в общежитии запретили танцы и сухое вино после купания — самый смак. А по телевизору сегодня \"Семнадцать мгновений весны\". И смотрели они, занимая места друг для друга, семнадцать мгновений весны, вечер за вечером, мгновение за мгновением. И после того как Штирлиц, устав, заснул в своей машине, случилось между ними то, что заставило его весь следующий день нырять как сумасшедшего, обыграть в \"дурака\" профессора и распевать до вечера песни своего любимого певца Эдуарда Хиля, а ее — пугливо озираться, наивно считая, что все на нее смотрят и перешептываются.
Дальше они отдыхали уже на \"ты\", хотя в столовой питались на \"вы\". И вообще ему нравилось это место, а ей было жарко, и она с тревогой начала считать дни.
А потом кончилась последняя серия и начались дожди. И он целыми днями играл с профессором в \"дурака\" или в шахматы, напевая \"вода, вода, кругом вода\" и поглядывая в окно в ожидании перемены климата, потому что он в комнате жил четвертым и Раюха в комнате жила четвертой. Ей же по-прежнему было жарко, и она продолжала считать дни.
Когда истек срок путевки, Николай отдохнул и окреп. В тот же день снова запалило солнце, и они отправились на базар покупать персики. Николай был мужчиной, и поэтому ему было жаль ее, что она с ним расстается.
— Выше нос, Раюха! — повторял он до самого прихода автобуса. — Ничего не попишешь. Пришло время разъезда. Оглянуться не успели, как зима катит в глаза. Можем переписку вести… Я тебе до востребования, ты мне до востребования. Так и будем вести переписку. Ну, ты чего Раюха?
— Опоздаете, — сказала Раюха. Она хотела, чтобы поскорей ушел автобус, ушел сегодняшний день, потому что завтра ее срок тоже истекал и надо дать телеграмму Клобуковой, чтобы она достала к ее приезду все, что нужно. В этом уже Раюха не сомневалась и ни о чем другом думать не могла.
Автобус обступили отдыхающие профсоюзного санатория на Южном берегу Крыма. Николай внес вещи в автобус и поставил ящик с персиками так, чтобы они не подавились.
— Ну, пока, как говорится, — сказал он в окошко и помахал рукой так, как машут футболисты, отправляясь на матч.
Автобус фыркнул и выехал за ворота.
Отдыхающие профсоюзного санатория на Южном берегу Крыма махали руками и кричали: \"До свидания, до свидания\". Автобус повернул влево, и отдыхающие разошлись, а море, которое только секунду назад было рядом, исчезло, и больше его Николай не видел. Просто он думал о том, как через несколько часов уже будет в Москве. И ни о чем больше.
Срок пребывания Раюхи истек на следующий день, и она улетела в Тюмень, где ее ждала Клобукова, которая достала то, что нужно. Раюха два дня пожила у Клобуковой, попринимала что-то и на третий день вышла на работу.
Сотрудники сказали ей, что она мало загорела.
В аэропорту услышал Николай про какой-то карантин на фрукты и овощи. У него екнуло сердце. \"Как же быть с персиками?\" — сразу подумал он и вскоре выпросил в аптечном киоске несколько листков упаковочной бумаги. Замотал ящик с персиками и перевязал его шпагатом.
У регистрационной стойки два кавказца (Николай никогда не мог отличить, кто армяне, кто грузины, а кто азербайджанцы), ожесточенно жестикулируя, на полусвоем, полурусском языке возмущались карантином. Перед ними стояли две высокие плетеные корзины с фруктами, а возле регистратора находились начальник смены и диспетчер по транзиту. Начальник смены все время повторял: \"Все! Разговор окончен! Я из-за вас в тюрьму садиться не собираюсь! Все!\" У кавказцев шляпы были сдвинуты на лоб, и по лицам их буквально тек пот, но начальник смены был непреклонен. Потому что садиться в тюрьму из-за них не собирался.
— А грязное белье можно с собой? — жалобно спросил Николай, указывая на ящик с персиками.
— Все сдавать! — твердо произнесла регистратор, и Николай тоскливо посмотрел, как его ящик с персиками грохнули на багажную тележку. \"Хоть так, — подумал он, — а этим придется свои корзиночки — того…\" И он очень обрадовался, что так ловко перехитрил аэропорт.
В самолете Николай сразу уснул и даже не воспользовался леденцами, а когда проснулся, то уже не было Симферополя, а была Москва.
Когда он направлялся к \"выдаче багажа\", его обогнали два кавказца с большими чемоданами в руках. За ними носильщик нес две высокие плетеные корзины с фруктами. \"Вот ведь!\" — подумал Николай.
Его чемодан показался на конвейерной ленте через сорок минут, а немного погодя — ящик с персиками. На упаковочной бумаге проступило большое мокрое пятно. \"Продавили, гады!\" — подумал Николай и, взяв вещи, направился к выходу, неся на вытянутой руке ящик с персиками, чтобы не испачкаться.
— Что ж ты телеграмму не дал? — говорила Надежда, целуя Николая.
— Проверка! — усмехнулся он.
— Хитрован! Мы же все с мамой высчитали. Вышло, что сегодня. Куда тебе деться?
— Пап, чего ты мне привез? — приставал Володька.
— Секрет! — сказал Николай.
— Хочу секрет, хочу секрет! — прыгал Володька.
— После обеда! — строго сказал Николай.
— Чегой-то ты не загорел совсем, — высказалась теща.
— Облупился, — ответил Николай, — и дожди были…
После обеда Николай торжественно стал разворачивать ящик с персиками.
— Внимание! — произнес он. — Раз, два, три!.. Персики!..
И он вскрыл ящик. Добрая половина персиков была чем-то раздавлена и представляла собой довольно скверное месиво.
— Продавили, гады! — сказал он.
— Не выбрасывайте! — высказалась теща. — В компот сгодится.
Оставшиеся восемь персиков вымыли. Выложили на большое красивое блюдо и через две минуты съели.
— Ну и намаялся с ними, — сказал Николай.
— Дорог не подарок — дорого внимание, — высказалась теща.
Надежда стала убирать со стола, а Володька побежал во двор…
Когда Николай уже лежал в постели и читал еженедельники \"Футбол-хоккей\", вошла Надежда в ночном халате.
— А между прочим, почем там персики? — спросила она.
— Три пятьдесят кило, — отозвался Николай.
— Надо же! У нас на центральном рынке и то дешевле, — сказала Надежда и выключила свет.
Утром Николай сел в сорок восьмой троллейбус и поехал на работу.
Сослуживцы говорили ему, что он совсем не загорел.
— Да, облупился, — отвечал он, — и дожди были.
Соловьи в сентябре
Теплым сентябрьским вечером некоторый молодой человек по имени Леша направлялся к дому некоторой молодой девушки по имени Лида. В одной руке молодой человек нес бутылку сухого красного вина за один рубль шестьдесят пять копеек. В другой — букет гвоздик за один рубль двадцать пять копеек. Леша, конечно, с удовольствием нес бы еще и торт, и книгу — лучший подарок, — но у него было только две руки.
Вечера этого молодой человек ждал, может быть, всю жизнь, а может быть, и немного меньше, потому что питал радужные надежды.
Потому что любил он уже названную молодую девушку Лиду чистой студенческой любовью, не обремененной всяческими грубыми намеками: мол, постоим в подъезде или посидим на лавочке. Любил по-настоящему — по русым волосам не гладил, руку на ее колено со словами \"Эх, Лидуха!\" не клал, в глаза таинственно не заглядывал и ноздрей при этом не раздувал.
И за все это имел он справедливые надежды на взаимность, которые должны были осуществиться именно в этот теплый сентябрьский вечер, потому что был день Лидиного рождения, о котором ежедневно помнил Леша, хотя никаких приглашений не следовало, потому что настоящие друзья приходят без приглашений. Да… Вот так и возникает новая молодая семья, незаметно пробивая себе дорогу в зарослях показной красивости, животной чувственности и внешнего благополучия. Возникает ячейка, а потом крепнет. \"Мне не надо судьбы иной, — думал Леша, — лишь бы день начинался и кончался тобой\". Эту мысль, услышанную по радио от Эдуарда Хиля, он запомнил навсегда, а когда запомнил — переписал в записную книжку.
Лида, конечно, удивится, открыв дверь. А он протянет ей букетик алых гвоздик, символ жен летчиков эскадрильи \"Нормандия-Неман\", и скажет: \"Это тебе, Лида, в день твоего рождения…\" И она сразу поймет, что он настоящий друг, потому что настоящих друзей не приглашают — они сами приходят. А потом выйдет из кухни Клавдия Мартыновна, вся в муке, всплеснет руками и всхлипнет. А он протянет ей бутылку сухого красного вина и скажет просто: \"Это вам, Клавдия Мартыновна, в день рождения вашей Лиды…\"
И они пойдут с Лидой в ее комнату, он поможет ей по начерталке, и ее русый локон будет касаться листа ватмана… И ясно станет, что через каких-нибудь четыре года отметят они вступление в законный брак искрометной молодежной свадьбой. А раньше зачем?.. И дело совсем не в проверке чувства. За свои с Лидой чувства Леша отвечает. Просто надо специальность получить, на ноги встать. А еще года через два появится Митька. А раньше зачем?.. И дело совсем не в эгоизме. Просто надо дать окрепнуть семье, в театр походить, на выставку, на каток… А что? Митька родится — им по двадцать семь. Митьке десять — им тридцать семь. Митьке двадцать — им сорок семь. Митьке тридцать — им пятьдесят семь. Митьке сорок — им шестьдесят семь. Митьке пятьдесят — им семьдесят семь. Митьке шестьдесят — им восемьдесят семь… Дойдя до восьмидесяти семи, будущий отец позвонил в квартиру будущей Митькиной матери, которой сегодня исполнилось двадцать.
— Кого это еще несет? — услышал он, стоя за дверью, голос Клавдии Мартыновны. — Кто там?
— Воры, — добродушно пошутил Леша, потом кашлянул и сказал серьезно: — Это я, Клавдия Мартыновна.
— Кто я?
— Ну я, Леша!
— Какой Леша?
— Никакой. Просто Леша.
Замок щелкнул, дверь нерешительно открылась.
— Это вам, Клавдия Мартыновна, в день рождения вашей дочери, — просто произнес Леша и протянул будущей теще бутылку сухого красного вина.
— Вы к Лиде, что ли? — чуть откинув голову назад, спросила будущая теща, недоверчиво глядя на бутылку.
— К Лиде! — грустно-торжественно сказал будущий зять.
— А ее как раз и дома нет. Может, ей передать чего?
— Это я сам, — улыбнулся Леша и понюхал гвоздики. — Вот она удивится, когда меня увидит.
— Вы что, зайти хотите? — без особого энтузиазма сказала Клавдия Мартыновна.
— Да, уж надо, как говорится, подождать… В такой день…
— А вы кто будете? — Клавдия Мартыновна сделала шаг назад.
— Неужели вы меня не помните? Я у вас в марте был. С Лидой занимались.
— Может, и помню, — пожала плечами Клавдия Мартыновна. — К Лидочке много ходят.
Из большой комнаты доносился типичный застольный шум — стук ножей о тарелки, чоканье…
— Отмечаете? — поинтересовался Леша.
— Родственники собрались, — сказала Клавдия Мартыновна. — А молодежь в ресторане гуляет… Приехали Армаз с Леваном из Сухуми… Лидочка у них летом отдыхала… Ну, вот они за это в ресторан ее пригласили со всеми друзьями.
— Мне лично грузины нравятся, — сказал Леша, — и молдаване хорошие ребята, и эстонцы…
— А вам Лида ничего не говорила? — спросила Клавдия Мартыновна.
— Забыла, наверно. Она ведь с огоньком, — сказал Леша.
— Да! Не скоро теперь придет… Дело молодое… Небось на всю ночь.
— А вы, Клавдия Мартыновна, не беспокойтесь… Пейте винцо, ставьте его на стол, гвоздички — в воду. А я Лидочку здесь подожду. В прихожей постою… И к тому же, я думаю, Лида не выдержит — прибежит домой отметить в кругу семьи… Все-таки такой день…
— Кланя! С кем ты там антимонии разводишь? — раздался из комнаты чей-то несвежий голос.
— Иду! Иду! — крикнула Клавдия Мартыновна. — Тут ктой-то к Лидочке пришел!..
— Ну, так чего? — продолжал все тот же несвежий голос. — Коли наш человек — пусть с нами выпьет, а коли не наш — зачем тогда жаловал?..
— Нет-нет, — поспешно сказал Леша. — Поздравьте всех-всех от меня… А я уж как-нибудь тут… Я уже сегодня кушал. Спасибо.
— Дело хозяйское, — сказала Клавдия Мартыновна, — а в прихожей неудобно швейцаром стоять. Вытрите ноги и посидите в Лидочкиной комнате… Только раньше утра она не заявится… Уж поверьте… Лучше б написали записочку, если что важное…
— Клавдия Мартыновна! — душевно сказал Леша. — Милая вы моя!.. Я же друг!
И он крепко пожал руку Клавдии Мартыновне.
Оставшись в уютной маленькой комнатке Лиды, Леша подумал: \"Может, сейчас объявить всем о своем решении?.. Нет. Надо дождаться Лиды и уж вместе с ней, крепко взявшись за руки, войти и объявить… А Лида — человек! Она понимает толк в дружбе… Она гордая, поэтому и не замечает меня. Придет, увидит меня, потупит взор и опустит голову на мое плечо… И все станет ясно без слов… И почему она с ним не здоровается, и почему он к ней не подходит, и почему у нее своя компания, а Леша как будто и не существует… Потому что настоящее, чистое чувство надо уметь скрывать, если оно возникло. А оно возникло еще в марте, когда он по просьбе бюро помог ей сделать эпюр. И она тогда сказала: \"Спасибо\". И вот теперь, через полгода, он решился. Он взвесил чувства, он не ошибается и в день ее двадцатилетия пришел сказать ей, что он помнит ее простое девичье задушевное \"спасибо\", что он готов протянуть ей свое дружеское молодежное \"пожалуйста\".
За окном, несмотря на сентябрь, заливались соловьи.
Леша взял со стола альбом фотографий… Лиде — годик. Вот таким же будет и их Митька. Только мальчиком… А вот летние пейзажи… Лида в купальнике. Одна нога на подножке новой \"Волги\", другая на лежащем на песке молодом человеке с усами. В руке бокал. Справа — море. Слева — цитрусовые деревья… А вот Лида по пояс обнаженная… Русые локоны разметались по подушке. Во рту сигарета… Наверное, на медицинском пляже… Рядом цветной портрет того молодого человека с усами, который лежал рядом с машиной… Блестящие волосы, пробор. И подпись: \"Ненасытной Ледушке от Левана! Помни, Ледушка, как мы кутили, как потом мы много любили…\" А что любили — не написано… Места не хватило. Наверное, любили гулять… \"Там ведь чудесная природа и субтропическая растительность\", — подумал Леша.
Он долго еще листал альбом с фотографиями, потом положил его на место и стал осматривать комнату. Если профком откажет в предоставлении семейной комнаты в общежитии, то придется жить здесь и подать заявление на квартиру в райжилотдел. А там как раз Митька родится, и райжилотдел пойдет им навстречу. Тесновато, конечно, будет, но в тесноте, как говорится, не в обиде. Главное, уважать друг друга и помогать в труде и в быту. И Клавдия Мартыновна наверняка поймет, и они поладят. Он, если надо, и побелить сможет, и обои поклеить, и на рынок сходить. И заживут они дружно, весело, и Митька будет называть Клавдию Мартыновну бабулей. Из роддома он Митьку вынесет сам, на руках, такси вызовут… И Лида, сидя в машине, положит свою голову ему на плечо и тихо произнесет: \"А он похож на тебя…\"
В комнату заглянула Клавдия Мартыновна:
— У вас, случайно, закурить не найдется? А то у моих курцов кончилось.
— У меня только \"Дымок\", — оправдываясь, произнес Леша и вынул из кармана пачку.
— Дымок не дымок — лишь бы дым в потолок, — сказал мужчина из-за спины Клавдии Мартыновны и протиснулся в комнату, протягивая руку Леше: — Павел Степанович, Лидочкин дядя.
— Леша, — сказал Леша и крепко пожал руку своему будущему родственнику.
— Вот это имя! — обрадовался Павел Степанович. — А то что, ей-богу? Армаз, Леван, Давид!.. Леша! Коротко и ясно! Ну что, Леша, пойдем выпьем за Лидино счастье!
— Лида будет счастлива, — сказал Леша, — но, во-первых, не балуюсь, а во-вторых, имя не имеет значения. Лишь бы человек был хороший…
В коридор высыпали остальные родственники и гости и начали петь и танцевать кто во что горазд. Потом Лешу подхватили под руки и потащили в комнату. Там он взял гитару и стал петь песни Пахмутовой на слова Гребенникова и Добронравова… Влили в него стопку, и он начал мрачнеть, а вскоре и совсем замрачнел и вышел на кухню. Сел на табурет и задумался. За окном по-прежнему заливались соловьи.
Гости начали расходиться, и постепенно все разошлись, кроме одного, по имени Сергей. На нем повисла Клавдия Мартыновна и приговаривала, абсолютно захмелевшая:
— Куда ты идешь? Куда?! На работу тебе завтра не идти, Лидка, поди, к утру вернется, а то и совсем… А?..
— Да неудобно, Клава, — отвечал Сергей, тоскливо глядя на дверь. — Неловко… И этот на кухне… Нет. Я пойду…
Леша заерзал на табурете. В кухне появилась Клавдия Мартыновна.
— Ну чего ты маешься? — сказала она совсем не по-доброму. — Чего ты сидишь, как куль?.. Сказано тебе русским языком: в ресторане они гуляют… Не дождешься!.. Кабы хотела, так позвала бы!..
— Лида гордая, — тихо и не так уверенно произнес Леша, не двигаясь с места.
Входная дверь хлопнула.
— Пришла, — облегченно вздохнул Леша.
Клавдия Мартыновна высунулась в прихожую и безнадежно произнесла:
— Ушел… И ты иди… Не высидишь ничего. Точно тебе говорю…
— И все-таки, Клавдия Мартыновна, — сказал Леша, как бы обретая второе дыхание, — не знаете вы Лиду, хоть и мать… Она натура цельная. Не может у нее не быть ко мне чувства. Вот она вернется, вы увидите!..
— Ах, я не знаю?! Лидку не знаю?.. Чувство у нее к тебе?.. Не держит она тебя в голове!.. И иди домой, а то на метро опоздаешь…
Леша медленно встал с табурета. Ком застрял у него в горле. Жизнь дала трещину. Разве к этому его готовили в комсомоле? Разве об этом писал Чернышевский и пел Эдуард Хиль? Неужели же он, простой, откровенный парень, каких тысячи, недостоин искреннего девичьего чувства?..
— И соловьи, как назло, рассвистались, — почему-то сказал он, застегивая пиджак на все пуговицы.
— Это не соловьи, Леша, это местные хулиганы, — сказала Клавдия Мартыновна, и Леша, наконец, понял, что не судьба ей стать его тещей…
…На набережной Москвы-реки в эту ночь мы с ним и встретились. И рассказал он мне свою беду так, как она здесь написана. Я посоветовал ему тут же броситься в воду, но он решительно отказался и зашагал прочь, напевая: \"Крепись, геолог, держись, геолог…\"
Что же касается меня, то я в таких парней верю! Окончит он институт, станет инженером и каждый свой отпуск будет проводить в туристическом походе… С гитарой… У костра… С песней…
В конце концов, есть очень много песен, которые по-настоящему бодрят.
Алеша — друг детства
Выспаться мне в то воскресенье не дали. Телефон взбесился. Я срывал трубку и, не соображая, с кем говорю, соглашался на все. Лишь бы от меня отстали и дали поспать. Меня можно было брать голыми руками. Я простил в то утро двадцать три рубля долга. Назначил, не помню кому, не помню где, свидание. Взял кого-то на поруки. Купил сенбернара. Продал славянский шкаф. В довершение всего признал себя виновным в убийстве американского президента. Но это мне уже приснилось. Боясь худшего, я схватил подушку, вбежал в комнату сына и хлопнулся на диван. Здесь не было телефона. Вернее, был, но игрушечный.
— Спать будешь? — спросил мой трехлетний парень, натягивая колготки.
— Ага.
— Не выспался, что ли?
— Ага.
— А я выспался.
— Ну и что тебе снилось? — спросил я автоматически.
— Сначала дом, а потом крыша.
— Очень интересный сон, — пробормотал я и отключился.
Очнулся я от какого-то назойливого \"дз-з-з-з\". Я открыл глаза и увидел, что это дзыкает мой парень. Он дзыкал сосредоточенно, с короткими паузами.
— Ты чего дзыкаешь? — спросил я ошалело.
— Я не дзыкаю, — ответил он. — Это телефон звонит.
Он снял трубку игрушечного телефона:
— Кто говорит? Алеша? Здравствуй, Алеша! Как ты спал? Я — хорошо. Мне сперва приснился дом, а потом крыша… Папа дома. Он спит… Загулял, наверно…
— Перестань болтать ерунду! — рявкнул я.
— Проснулся, — продолжал он. — Сейчас дам… Пап! Тебя Алеша к телефону.
— Какой еще Алеша? — спросил я, не открывая глаз.
— Мой дружок.
— Пусть позвонит позже. Я сплю.
— Он опять спит, Алеша. Позвони позже…
Я провалился.
Потом снова услышал дзыканье. Я сел и тупо уставился на моего парня.
— Опять дзыкаешь?
— \"Позже\" уже наступило. Это, наверно, Алеша звонит, — сказал он и снял трубку. — Алеша?.. Проснулся. Даю… Пап! Тебя Алеша к телефону.
Я понял, что мне не отделаться, и приложил к уху игрушечную трубку.
— Алеша! — сказал я довольно мрачно. — Тебе чего надо? Ничего не надо? Ну, будь здоров, Алеша…
— Спроси, что ему снилось? — сказал мой парень.
— Что тебе снилось, Алеша?.. Сначала дом, а потом крыша? Ну, молодец… Прощай, Алеша.
Я снова рухнул.
— Пусть не врет, что ему сначала снился дом, а потом крыша, — произнес мой парень. — Это мне снилось…
…Я открыл глаза от прикосновения детской ручки. Он держал передо мною игрушечную трубку.
— Алеша пошутил, — сказал он. — Ему приснилась кротость.
— Что-о? — промычал я.
— Кротость. Поле и много-много кротов… Не веришь — спроси у него.
— Алеша, — обреченно произнес я в трубку. — Тебе снились кроты? Очень рад за тебя… Алло! Алло!..
Я положил трубку.
— Что? — спросил мой парень.
— Алешина мама позвала его завтракать и просила больше не звонить, — сказал я, зевая и опять укладываясь.
Он внимательно посмотрел на меня:
— Алешина мама не могла позвать его завтракать. Она вчера уехала в Ленинград.
— Значит, бабушка.
— Алешина мама уехала в Ленинград к бабушке.
— Ну тогда это была просто какая-то женщина, — произнес я, полагая, что наконец-то тема закрыта.
Мой мальчишка нахмурился.
— Это плохо, — сказал он тихо, а потом добавил: — Ты должен позвонить в Ленинград Алешиной маме и сказать, что в ее доме какая-то женщина.
Я взял игрушечную трубку и позвонил в Ленинград. Позвал Алешину маму, сообщил ей, что, пока ее нет, у нее в доме какая-то женщина, потом долго слушал, что мне говорила в ответ Алешина мама.
— Ну что? — нетерпеливо спросил мой парень, когда я положил трубку.
— Она знает, — сказал я. — Эта женщина — сестра Алешиного папы.
— Врешь ты все, — неожиданно обозлился мой парень. — Все папы заодно. Против мам. Я сейчас сам позвоню.
— Это правильно, — вздохнул я облегченно и закрыл глаза, но подумал, что, может быть, с точки зрения мужской солидарности, это не совсем правильно.