Толпа на улице быстро увеличивалась: к молившимся в мечети присоединялись и выбегавшие из домов на шум горожане. Несмотря на все усилия стражи и реявшее на высоком древке, всегда внушавшее народу почтение, зеленое знамя Самарканда, дорога, ведущая в Кок-Сарай скоро оказалась наглухо запруженной толпой, спешившей им навстречу к мечети.

Дело шло к бунту. Персов, оставшихся в мечети, следовало защитить, чтобы не дать шаху повода развязать войну против Самарканда.

— Живо в Кок-Сарай за подкреплением! — приказал Бабур двоим стражникам, а затем, велев остальным следовать за ним, держа руку на рукояти меча, повернул коня обратно в сторону мечети.

Остановившись перед ней, он обернулся к разгневанной толпе:

— Я клянусь вам на Священном Коране, что никто, будь то мужчина, женщина или дитя, не будет принужден к перемене веры.

Но его уже никто не слушал, народ ответил ему яростным ревом.

Оглянувшись через плечо, он увидел муллу Хусейна, вышедшего из мечети в окружении персидских воинов с обнаженными мечами. Кто-то запустил в него гнилой дыней, от которой тот даже не попытался уклониться. Плод упал у его ног и разбился, забрызгав нарядное одеяние желтым, липким соком и мякотью. Просвистевший мимо левого уха муллы камень ударил в стену мечети, отколов кусок изысканной синей глазури.

В общем порыве люди похватали все, что попало под руку, и устремились вперед, изрыгая непристойную брань. Их лица были искажены злобой, зубы оскалены, глаза навыкате. Выхватив меч, Бабур приказал своим людям встать барьером между толпой и персами, а сам, продвинувшись верхом на несколько шагов вперед, еще раз попытался обратиться к народу, и опять безуспешно. Толпа, устремляясь к персам, огибала его, словно поток, а какой-то крупный мужчина в оранжевом тюрбане, схватил за узду его коня. Чего он хотел, убрать преграду с дороги или напасть, так и осталось неизвестным, потому что Бабур, отреагировав инстинктивно, полоснул его по руке кинжалом. Заорав от боли, тот выпустил повод, но тут, испуганный его криком конь Бабура вскинулся и угодил копытом ему прямо в лицо. Бунтовщик рухнул наземь, как камень.

Но к узде уже тянулись другие руки. Бабур не знал, понимают ли эти люди, на кого поднимают руку, но разбираться было некогда. Он размахивал вокруг себя мечом, пытаясь отступить к своей страже, но нападавшие были полны злобной решимости. Один из них, вооруженный клинком, похожим на нож мясника, оставил попытки достать им всадника и вонзил острие в конское горло. Животное конвульсивно дернулось, его передние ноги подкосились, и оно упало на землю.

Бабур успел выпростать ноги из стремян и откатиться в сторону.

— Предатель! Еретик! — слышались яростные крики.

Вокруг толпились люди, и он пробирался между ногами, пока толпа немного не поредела. Поскольку от собственной стражи его теперь отделял бушующий народ, все, что ему осталось, это попытаться добраться до Кок-Сарая. Набрав побольше воздуху, он вскочил на ноги и, с клинками в обеих руках бросился бежать по направлению к цитадели.

Свернув за угол, он оказался на маленькой, безлюдной площади, где царила, казавшаяся странной тишина после всего того безумного хаоса, от которого он бежал и отголоски которого еще слышали сзади. Дома по обе ее стороны были сильно повреждены землетрясением. Обитые металлом двери криво висели на перекосившихся петлях, по кладке пробегали зигзагообразные трещины, порой такие, что туда мог бы протиснуться человек. Владельцы, должно быть, их забросили, да и другие, чьи дома еще держались, тоже куда-то делись.

В углу, под карнизом старого дома, у которого устояли стены, но крыша и потолки провалились с верху до самого низа, находился колодец. Бабур подбежал к нему, схватил кожаное ведро и втянул в себя солоноватую воду. Прополоскав рот, он огляделся, решая, что делать, с той же смертоносной решимостью, что и в набеге или на поле боя. Чудно: еще недавно он не находил себе места от бездействия, но то, что его желание действовать исполнится так скоро и таким образом, никак не ожидал.

Но ему следовало поспешить и убраться, пока озверевшая толпа, от которой его отделяла всего-то улица, от силы две, не наткнулась на него. Справа находился узкий переулок, однако, направившись туда, Бабур обнаружил, что тот завален обломками землетрясения.

— Вот он — ублюдок, захотевший сделать нас еретиками!

Встав спиной к завалу и бросив взгляд на площадь, Бабур увидел там девять или десять человек в рваной одежде, с измазанными кровью лицами, палками и дубинками в руках. Они запыхались, их лица казались безумными и полными торжества. Бабур много раз видел такие лица у воинов, изготовившихся убивать. Эти мастеровые или лавочники, кем бы они ни были, отведали вкус крови, и этот вкус им понравился.

Но они не смотрели на него — на самом деле они вообще его не видели. Их взгляды были устремлены куда-то вверх, но на что именно, Бабуру не было видно. Он осторожно продвинулся по направлению к площади и увидел, к чему обращено их внимание.

«Ублюдком» оказался мулла Хусейн, забравшийся на верхний этаж высокого, чудом уцелевшего здания на краю площади. Свою красную шапку он потерял во время бегства, лицо его было бледным, как мел, но обращенные к преследователям глаза горели.

— Все сунниты — еретики! — проорал он изо всей мочи. — Никому из вас не увидеть Рая. Навозная куча — вот место для ваших душ! Убейте меня, если осмелитесь. Я стану мучеником и нынче же встречусь в Раю со своими братьями-шиитами.

Горожане, с яростным ревом устремились к деревянным дверям дома, которые кто-то, вероятно сам Хусейн, запер изнутри. Они принялись искать чем можно было разбить или высадить дверь. Бабур был зол на этого муллу, однако допустить, чтобы того убили, не мог. Подняв глаза, он увидел, что уцелевшие дома по обе стороны площади соединяют между собой деревянные кровельные дорожки: усовершенствование, введенное во времена Тимура, чтобы женщины могли, не выходя на улицу, подышать свежим воздухом или пойти навестить соседку.

Держась поближе к остаткам стен и пытаясь не спотыкаться об обломки, Бабур добрался до чинары, росшей примерно шагах в тридцати от дома, откуда продолжал бессвязно вещать, отвлекая тем самым все внимание на себя, Хусейн. Ветви дерева послужили ему лестницей, и, хотя крона уже пожелтела и облетала, сухих, как бумага, листьев оставалось еще достаточно, чтобы обеспечить ему прикрытие. Очень скоро Бабур уже перебрался с дерева на крышу здания, примыкавшего к тому, на котором находился мулла.

Пригибаясь и молясь, чтобы они выдержали его вес, он по шаткому деревянному мостку перешел с одной крыши на другую, затем осторожно, не потревожив Хусейна, поднял найденный им деревянный люк и спустился по узкой лестнице на маленький, выбеленный чердак. На другом его конце находилась лестница пошире, что вела вниз, к тому этажу, где, должно быть, и находился Хусейн. Вытащив кинжал, Бабур бесшумно переместился по ней, спустился на несколько ступеней и осмотрелся. Мулла стоял у окна, продолжая яростно вещать. Тихонько подойдя сзади, Бабур приставил ему пониже спины острие кинжала.

— Не дергайся, они не должны понять, что я здесь. Просто отступи назад от окошка, — прошептал он. — Давай!

С куда большим удовольствием Бабур вонзил бы кинжал поглубже да спихнул этого высокомерного дурака из окна во двор, на расправу толпе. Он такой участи вполне заслуживал, но ради блага Самарканда приходилось его выручать.

Бабур даже несколько удивился тому, что Хусейн повиновался.

— Повернись.

Когда мулла обернулся и увидел, кто перед ним, в глаза его промелькнуло облегчение. Возможно, он не так уж стремился к мученичеству и скорому обретению рая, как говорил.

Как раз в этот момент громкие, радостные крики и донесшийся снизу оглушительный треск дали понять, что дверь продержится недолго.

— По лестнице на крышу — быстро!

Мулла подобрал полы халата и неуклюже поспешил, как было сказано. Убедившись, что подгонять Хусейна не требуется, Бабур заткнул кинжал за пояс и последовал за ним. Поднявшись на крышу, он закрыл люк и задумался, что же делать дальше? При попытке спуститься по дереву их могли поймать, да и вряд ли мулла вообще сумел бы это сделать.

Бабур перебежал на другую сторону крыши и посмотрел вниз. Внизу пролегала широкая улица, с тянувшимися вдоль нее строениями, похожими на мастерские — улица оружейников. Была пятница, нерабочий день: все окна закрыты ставнями, и никого не видно. До мостовой было локтей пятнадцать, а на сложенной из кирпича-сырца стене, похоже, не за что было уцепиться, однако раздавшийся внизу треск показал, что дверь вот-вот падет. Он принял решение.

— Снимай кушак — живо!

Моргая, мулла повиновался, размотав с талии полосу плотного, богато расшитого красного шелка, никак не меньше шести локтей в длину. Вытащив кинжал и заткнув за голенище, он размотал собственный пояс, покороче всего локтя на три, из прочной шерсти. Донизу не хватит, прыгать все равно придется, но хоть не с крыши…

Он связал оба кушака, привязав шерстяной, более прочный, как ему казалось, конец, к металлическому шкиву, установленному на крыше, чтобы поднимать наверх зерно и другие припасы. А другой конец сбросил с крыши.

— Вперед! Ты тяжелее. Я за тобой.

Уговаривать муллу не пришлось. Бабур повернул его спиной к краю крыши, вложил кушак в левую руку, пропустил за его спиной так, чтобы можно было перехватить и правой, после чего, собравшись с духом, кивнул. Хусейн осторожно сполз и свесился с края крыши. Материя под его весом тут же натянулась так, что казалось, вот-вот лопнет. Узел, скреплявший два кушака, грозил не выдержать.

— Быстрее! — закричал Бабур, и тут натяжение ослабло.

Он взглянул вниз и увидел, что мулла, в его красных одеждах, потирая плечо, валяется на мостовой. В этот момент раздались гневные возгласы, и люк на крышу откинулся — раздумывать было некогда. Он заново стянул узел и, положившись на судьбу, начал спускаться, упираясь ногами в стену. Но тут неожиданно руки его заскользили…

Его приземление смягчила, хотя и не особо, поленница. Мулла все еще лежал, охая, там, куда упал, а с крыши на них, выкрикивая оскорбления, смотрели горожане, которые в любой миг могли спуститься вниз тем же способом. Отчаянно пытаясь одновременно набрать воздуху и поднять муллу на ноги, Бабур вдруг услышал топот копыт. Группа телохранителей во весь опор скакала к нему по улице, а двое из них уже прилаживали стрелы на тетивы, чтобы стрелять по его преследователям. Те мигом пропали из виду.

— Повелитель, мы искали тебя повсюду с того момента, как разделились. Быстрее! Бунт охватил весь город!

Один из стражников спешился, отдав ему свою лошадь, и Бабур, так и не отдышавшись, взобрался в седло. Спешившийся воин сел позади одного из своих товарищей, позади другого усадили продолжавшего стонать муллу, и маленький отряд поскакал к Кок-Сараю, чтобы укрыться за крепкими стенами.



«Я двинул войска на запад для охраны собственных рубежей и не могу оказать тебе помощь, о которой ты просишь. Да и с чего бы? Ты наплевал на мое великодушие и оскорбил мою веру. Мулла Хусейн поведал мне о событиях в Самарканде, где его поносили, оскорбляли и гоняли по улицам, словно пса.

Отвергнув его и истинный путь к спасению души, ты и твои нечестивые подданные отвергли меня. Да простит всемилостивый Аллах вам ваши грехи».



Бабур задумчиво посмотрел на письмо от шаха. Походило на то, что мулла не рассказал ему как он лично спас его жалкую шкуру. Медленно, осознанно он оторвал красный восковой круг, с выдавленным на нем львом, личной печатью шаха, от листа бумаги, изорвал письмо в мелкие клочья и бросил в очаг. Огонь горел беспрерывно, день и ночь, чтобы хоть как-то противостоять холоду, который сейчас, посреди зимы, с ее продувающими город ветрами и метелями, казалось, источали сами камни Кок-Сарая.

— Мы этого и ожидали, повелитель, — тихо промолвил Байсангар.

— Знаю, но все равно не могу поверить, что шах может позволить узбекам взять город… Не думал, что в своей злобе он может зайти так далеко.

Бабур взглянул на плавящийся воск и горящую бумагу, вместе с которыми обращались в ничто и его надежды.

— Он привык, чтобы ему повиновались. И ожидал: раз ты признал его власть, то будешь делать, что он велит.

— Как раз об этом меня и предупреждал Бабури. А я был наивен, не мог поверить, что шах окажется столь бесчестен… У нас ведь и речи не шло о том, чтобы я и мои подданные меняли веру, понятно ведь, что такое возмущение нельзя было бы унять без пролития крови. Нам потребовался месяц, чтобы утихомирить город после проповеди муллы Хусейна.

— Ну, по крайней мере, повелитель, персы ушли.

— Уйти-то ушли, да только не тогда, когда надо. Мне следовало избавиться от них едва я взошел на трон, тогда люди отнеслись бы ко мне с меньшим подозрением. Вместо этого я позволил им оставаться здесь так долго, что это ослабило мое положение, а когда мне потребовались все силы для защиты от узбеков, персы ушли. Узбеки снова захватили Бухару и, как только кончится зима, нагрянут к нам. И хотя благодаря налаженной системе гонцов я знаю, что в Кабуле все спокойно, отозвать сюда силы оттуда не могу, ибо тогда оставлю его уязвимым для нападения или мятежа. Так уже было, когда я, в первый раз взяв Самарканд, не подумал о безопасности Ферганы и лишился ее. Я, конечно, буду укреплять город и пополнять запасы провизии, но можно ли рассчитывать на поддержку населения? Мне не удержать город, если враги будут не только за его стенами, но и внутри них.

— Я не знаю, повелитель.

— Вот и я, Байсангар, не знаю…



Какой смысл был оглядываться назад? Дивные, фантастические очертания Самарканда таяли, теряясь в розоватых, лиловых и оранжевых отблесках заката. Могло показаться, будто сама природа праздновала его уход и приветствовала узбеков, устремившихся в город, и своего, расположенного в пяти милях к северу, лагеря.

Кто бы мог подумать, что после гибели Шейбани-хана они сумеют найти новых вождей и восстановить былую силу. Они походили на колонну муравьев: пусть многие в ней гибнут, но остальные продолжают двигаться вперед, и их безжалостное наступление не прекращается никогда.

Персидский шах не только отказал Бабуру в помощи, предав его проклятию, как еретика, но и еще больше настроил против него жителей Самарканда. Почти месяц назад, в самом начале весны, персидские войска захватили уединенное узбекское стойбище к западу от Бухары, где вместе с воинами зимовало немало женщин и детей, и захватили множество пленников. Если раньше персы заявляли, что карают узбеков за набеги на владения шаха, то теперь ясно дали понять, что ведут войну за распространение шиитской веры. Во всех мечетях Персии, по указанию шаха Исмаила, муллы объявляли последователей суннитского учения врагами Аллаха, а узбеки, так же как Бабур и жители Самарканда, были суннитами. Захваченным под Бухарой мужчинам, женщинам и детям была предоставлена возможность перейти в шиитскую веру, но всех, кто не выражал немедленного согласия, тут же, хладнокровно, предавали мучительной смерти.

Население Самарканда ясно дало понять Бабуру: если узбеки желают вернуться, пусть возвращаются, поскольку лучше иметь дело с кровными врагами, чем с врагами веры. Суровая правда сводилась к одному: горожане верили, что узбеки защитят их от шаха и шиитской веры, а вот Бабуру они уже не доверяли. Он слишком уронил себя в их глазах своими прежними связями с шахом. Напрасно тот пытался урезонить их, напоминая об ужасах правления Шейбани-хана: похоже, память у них была очень короткая. В ситуации, когда в городе назревал бунт, а узбеки, десятками тысяч собиравшиеся из Кашири и других горных крепостей, требовали его немедленного ухода, Бабур обратился к гражданам, заявив: или они защищают город вместе, или он покидает их и возвращается в Кабул.

Поддержки среди населения он не нашел.

Хорошо еще, что его положение в Кабуле оставалось прочным, и семья находилась в безопасности. Махам, Гульрух и сыновей он отослал вперед под сильной охраной, а теперь должен был последовать за ними. В эти последние недели он то и дело вспоминал Бабури: как же прав был во всем его друг. Страстная любовь Бабура к Самарканду, который никогда ему по-настоящему и не принадлежал, ослепляла его. Сейчас он должен был поплатиться за свою оплошность, забыть об этом городе и начинать в Кабуле все снова. Искать другие земли для удовлетворения своего честолюбивого стремления основать великую державу.

Во всем этом было только одно маленькое утешение: племенного жеребца он шаху вернул.

Оскопленным.

Часть 4

СТРАНА ПЫЛИ И АЛМАЗОВ

Глава 20

Турецкий огонь

В тот жаркий, такой, что воздух дрожал от зноя, день 1533 года сыновья Бабура проводили время на лугах под стенами цитадели Кабула. Четырнадцатилетний Хумаюн скакал галопом на гнедой кобыле с лоснящейся шкурой и белыми «щетками» над копытами. На полном скаку он стрелял из лука по расставленным соломенным мишеням. Уверенно держась в седле, юноша извлекал одну за другой стрелы из колчана, накладывал на тетиву своего тугого лука и выпускал в воздух. Каждая из них находила цель. Камран, сидевший на низкорослой, лохматой лошадке, смотрел на единокровного брата с уважением. Бабур приметил, что, когда Хумаюн вдруг вскинул глаза к небу и с такой быстротой, что за ним невозможно было уследить, пустил стрелу и сбил на лету птицу, Камран охнул.

Бабур улыбнулся. Даже с расстояния, со своего наблюдательного пункта на стене, он чувствовал, что Хумаюн получает удовольствие от своей сноровки и от возможности покрасоваться — благо небрежная грация его посадки в седле, прямая спина, манера держать голову радовали взгляд. Во всем, до мелочей, он выглядел воином царственной крови и прекрасно это осознавал. Но и Камран, будучи на пять месяцев младше его, быстро рос и мужал. Как и единокровный брат, он был высок и, хоть и не отличался столь мощным телосложением, абсолютно бесстрашен — качество, которое уже привело к нескольким происшествиям.

Бабур был рад тому, что его мать дожила до возможности увидеть двух внуков и воссоединиться с Ханзадой, о чем, как он сердцем понимал, было время, она уже отчаялась и надеяться. С возвращением дочери в Кабул Кутлуг-Нигор воспрянула духом, как зеленеет после животворного дождя иссушенный засухой луг. О том, что рассказывала Ханзада матери про годы, проведенные во власти Шейбани-хана, Бабур мог только догадываться. Порой он замечал, что когда мать смотрела на дочь, в ее взоре угадывалось потрясение, и Ханзада, должно быть, тоже это замечала. От него не укрылось, как нежна и весела была с ней сестра, будто пытаясь убедить мать в том, что, несмотря на все испытания, дух ее не сломлен и она осталась прежней. Лишь в одном та решительно не желала пойти матушке навстречу. Кутлуг-Нигор очень хотела, чтобы ее дочь снова вышла замуж, считая это лучшим способом заживить полученные раны, однако Ханзада отвергала все предложения, независимо от личных достоинств и сана жениха, которого ей присматривали.

Кутлуг-Нигор умерла семь лет назад, так же неожиданно, как и его бабушка. Она сидела в своих покоях за вышивкой, когда Ханзада читала ей вслух, и вдруг повалилась вперед с коротким вздохом, оказавшимся для нее последним. Душа ее отлетела, и прибывший на зов хаким уже ничего не смог поделать. Спустя несколько часов Бабур, не скрывая слез, смотрел, как ее хоронят рядом с Исан-Давлат на склоне холма, в саду, посаженном им, когда он впервые прибыл в Кабул. Бабур дал обет никогда не забывать о том, как бабушка и мать поддерживали и направляли его в самые черные, самые трудные моменты его жизни. Без них он никогда не смог бы овладеть троном.

Его до сих пор печалило, что она так и не увидела младших внучат. Аскари, которому минуло шесть лет, и трехлетнего Хиндала, которого старший единокровный братишка в настоящий момент изводил, тыча его заостренной палочкой. Нянька пыталась отнять у него «оружие», что вызвало негодующую гримасу на его мордашке и возмущенный визг. Палку все же пришлось отдать, после чего Аскари ударился в слезы. Хиндал, понимавший, что няня вмешалась, чтобы защитить его, смотрел на хнычущего брата с удивлением на круглом, полнощеком лице.

Ему повезло, думал Бабур, у него прекрасные, здоровые сыновья и богатые, надежно защищенные владения. Десять лет, прошедших с тех пор, как ему пришлось покинуть Самарканд, он правил Кабулом, подавляя любое противодействие, и снискал уважение подданных своей способностью совладать с разбойничьими племенами, обитавшими у котал — узких, высоких перевалов близ столицы, — долгое время наносившими ущерб торговле, нападая на караваны. Безжалостным грабителям из племен кунгари, кирилджи, тури и ландар пришлось пожалеть о совершенных ими злодеяниях. Высокие, скрепленные цементом башни из их отсеченных голов, возведенные над горными проходами, служили предостережением другим любителям легкой наживы, а мирным путникам показывали, что они прибыли в землю, где правит настоящий правитель.

Сокровищницы были полны, о чем каждое новолуние Бабуру горделиво докладывал преданный, умеющий вести дела спокойно, но эффективно, Касим. Он сменил на посту казначея Вали-Гуля, которого, в силу преклонного возраста, уже начала подводить память. Кабульские купцы, по обычаю зажаривавшие верблюда в честь каждого благополучного завершения караванного путешествия, процветали. Они, наверное, были счастливы, а вот он?

Исан-Давлат, единственная женщина в семье, по-настоящему его понимавшая, наверняка знала бы ответ — нет.

Любуясь сыновьями, Бабур вдруг остро ощутил ту тоску по неосуществленным мечтам, которая хоть, бывало, и ослабевала, но никогда по-настоящему не оставляла его. Каким будет их будущее? Он многое пережил, усвоил много уроков, и как воин, и как правитель. Опыт научил его не поддаваться отчаянию и не отступать, никогда не поступаться своими амбициями. А они требовали чего-то большего, чем Кабул. Возможности завещать сыновьям и сыновьям сыновей нечто, воистину великое.

— Повелитель, — прервал размышления Бабура выглядевший, как всегда, озабоченным Байсангар, — наблюдатели докладывают, что с запада к городу приближаются всадники.

Когда престарелый Балул-Айюб скончался во сне, молодой эмир без колебаний назначил Байсангара великим визирем Кабула — в утешение за то, что тот лишился поста великого визиря Самарканда.

— Кто такие? Купцы?

— Не уверен, повелитель. Они следуют по караванной тропе, но вьючных мулов с ними немного, ровно столько, чтобы везти их палатки и дорожные припасы. Однако дозорные докладывают, что с ними едут две огромных, нагруженных какими-то хитроумными металлическими изделиями подводы: каждую тащат по тридцать быков.

— А самих их много?

— Человек тридцать. Одеты все странно — в кожаных туниках и высоких, конических шапках, обернутых ярко-оранжевой тканью.

— Может, странствующие акробаты?

— Не думаю, повелитель.

— Да я пошутил, Байсангар. Пусть за ними присматривают. Когда они будут здесь?

— Думаю, дня за три доберутся.

— Когда прибудут, дай мне знать.

Через Кабул проезжали все: и монголы в парчовых туниках, с луками в зеленых кожаных футлярах, и китайцы с редкими бороденками, но невероятным чувством собственного превосходства, плотные, смуглолицые купцы из Месопотамии, как и все арабы весьма чувствительные к вопросам чести и всегда готовые отстаивать ее в драке, темнокожие, в ярких тюрбанах жители Индостана, что везли на продажу сахар и пряности. Если новоприбывшие представляли интерес, он призывал их в цитадель… Хумаюну с Камраном бывало интересно посмотреть на гостей из дальних стран.

Как оказалось, Байсангар ошибся в своих расчетах. Всего два дня спустя, под мелким, моросящим дождем путешественники со странными подводами были замечены приближающимися к Кабулу. Правда, в город они не заезжали, а направились прямиком к цитадели. С балкона своих личных покоев Бабур видел, как тяжелые возы скользят по жидкой грязи, в которую дождь превратил обычную дорожную пыль. Каким бы ни был груз, его старательно закрыли от дождя войлоком. А судя по тому, как напрягались волы, груз был очень тяжел.

Ехавший впереди всадник, лицо которого, чтобы оберечься от дождя, было прикрыто платком, оглянулся на подводы и махнул рукой. Видимо, отдал какие-то распоряжения, потому что восемь его спутников, спешившись, стали помогать животным, толкая возы сзади. Один поскользнулся и упал лицом в грязь.

Вожак, похоже, потерял терпение. Он повернул своего серого коня и один поскакал вверх по склону. Добравшись до крутого, мощеного пандуса, что вел к первым воротам цитадели, он погнал скакуна быстрее и, лишь когда путь ему преградили двое стражников, резко натянул поводья. С высоты балкона Бабуру не было слышно, о чем шел разговор, но весь облик незнакомца выдавал в нем не купца, а воина. На вопросы он отвечал с гордым видом, высоко держа голову, а когда нетерпеливо распахнул защищавший от непогоды плащ, Бабур углядел странной формы меч: изогнутый, как симитар, но уже.

— Стража! — крикнул он с балкона. — Приведите этого человека ко мне.

Спустя пять минут, в сопровождении одиннадцати стражников, пять впереди и шесть позади, незнакомец вошел. Плащ у него отобрали, на поясе болтались пустые ножны, но нижняя часть лица оставалась обернутой тканью, а коническая шапка была низко надвинута на лоб. Охрана не позволила ему приблизиться к Бабуру более чем на дюжину локтей.

— На колени перед владыкой!

Незнакомец не просто преклонил колени, но и пал ниц, исполнив принятый во владениях Тимуридов ритуал «корунуш».

— Дозволяю подняться.

Бабуру становилось все более интересно. Почему этот человек, требовавший доступа в цитадель с таким видом, будто имеет на то полное право, вдруг, хоть никто его и не заставлял, падает ниц? Почему он так и остался в этой позе, лицом вниз, с раскинутыми руками? Он что, не понял, что ему сказали?

Один из воинов уже хотел подтолкнуть его древком копья, но Бабур удержал его, подняв руку. Нащупав на всякий случай кинжал, он медленно подошел к лежавшему человеку и, стоя над ним, повторил:

— Я сказал: ты можешь встать.

По распростертому телу пробежала дрожь. Помедлив, таинственный посетитель присел на пятки, но голова его оставалась опущенной. Затем медленно он поднял лицо и над пропотевшим, запыленным платком Бабур увидел голубые глаза.

— Бабури!

После стольких лет разлуки, ему было трудно поверить своим глазам. Наклонившись, он схватил Бабури за руку и поднял. На лице старого друга залегли морщинки, но оно оставалось таким же скуластым, а уж эти темно-голубые глаза было ни с чем не спутать.

Бабури снял промокшую шапку, открыв длинные, черные, но уже тронутые сединой волосы.

— Прости меня…

Похоже, эти слова дались Бабури с трудом. Глаза его горели.

Бабур поднял руку.

— Погоди…

Он отослал стражу, дождался, пока за воинами закрылись двойные двери, и снова обратился к давнему другу:

— Я не понимаю…

Бабури покраснел.

— Я вернулся, чтобы попросить прощения. Я покинул тебя, когда делать этого не следовало. И ведь понимал, что не надо было с самого начала, но проклятая гордость не позволила мне вернуться.

— Нет!

Бабур крепче сжал руку Бабури.

— Это мне надо просить у тебя прощения. Ты был прав — все вышло именно так, как ты и говорил. Это меня гордыня заела, а не тебя. Я воображал, будто Самарканд принадлежит мне, что это мое предназначение и никакая цена, пусть и клятва, принесенная шаху, не может быть слишком высока. Надо было тебя послушать… Я ведь и года в городе не продержался. Люди предпочли мне узбекских варваров…

— Но я твой друг… Знал ведь, что ты нуждаешься во мне, и подвел тебя. А потом, все эти годы, стыдился.

Голос Бабури слегка дрожал.

— Ты единственный, кто был со мной до конца честен, кто мог забыть, что я правитель, и с кем я сам мог быть самим собой… Я нуждался в тебе. И искал тебя. Никогда о тебе не забывал. Надеялся, что в один прекрасный день ты вернешься, но потом потерял надежду. Боялся, что ты Уже умер.

— Как я мог вернуться, не имея чем возместить ущерб от моего поступка?

Бабур выпустил его руку.

— Я тебя никогда не понимал…

— Это точно. Мы всегда видели мир по-разному, так было и будет.

— Но почему ты вернулся теперь, после всех этих лет?

— Потому что сейчас у меня кое-что для тебя есть. Последние восемь лет я служил в войске турецкого султана. Поднялся высоко, но и сам сослужил ему немалую службу: спас в бою его сына. Он спросил, чем может наградить меня, и тут я понял, что настало наконец время вернуться. Слушай…

Глаза Бабури, еще недавно мрачные, загорелись.

— У турок есть оружие, неведомое в нашем мире. С его помощью ты сможешь победить кого хочешь, завоевать что угодно. Я доставил тебе образцы, а заодно и турецких наемников, которые, как и я, умеют пользоваться этим оружием. Вместе мы сможем обучить твоих воинов… И тогда ты исполнишь наконец пресловутое предназначение, которое так и висит у тебя на шее, словно мельничный жернов.

Сказав это, Бабури ухмыльнулся, и тот снова увидел в нем того самого, прошедшего уличную выучку приятеля, здравые суждения которого хоть и звучали порой едко, но зато всегда заслуживали внимания.

— Что это за оружие?

— Слышал ты когда-нибудь про бомбарды? Их еще называют пушками. Или про фитильные мушкеты?

Бабур покачал головой.

— Это столь мощное оружие, что восемь лет назад, как раз перед тем, как я поступил к ним на службу, турки с его помощью разгромили самого султана Исмаила Персидского, отбив у него большую часть Междуречья. Я разговаривал с участниками этой битвы; они рассказывали, это оружие выкашивало конницу шаха, знаменитых кизил-баши, тысячами. Они полегли на поле боя, словно маки. В этом оружии применяется порох, который мы используем, чтобы взрывать стены, закладывая его в подкопы при осадах, но турки теперь называют его «ружейным порохом» из-за нового применения. Ну, ты сам все увидишь и удивишься.

Но Бабур, на самом деле, вряд ли все это слышал: до него только сейчас начало доходить, что давным-давно утраченный друг, его незаменимый брат по оружию вернулся. При одном взгляде на Бабури забывались все тяготы правления, разочарования и сомнения. Их сменила такая буйная радость, что он боялся от нее задохнуться. А уж что там Бабури при этом говорил, не имело значения.

Словно догадавшись об этом, тот замолчал. Несколько мгновений они просто смотрели один на другого, а потом, смеясь и плача, бросились друг другу в объятия. К Бабуру словно вернулась юность, когда он мог радоваться мгновению и не задумываться о завтрашнем дне.



— Бабури, расскажи мне, что принесли тебе эти годы. Есть у тебя жены… сыновья? — спросил Бабур уже вечером, когда те сидели вдвоем в его личных покоях. Ему до сих пор не верилось, что друг снова с ним, и он чуть ли не боялся, что стоит моргнуть, и наваждение рассеется.

— Я тебе уже много лет назад говорил, что не хочу ни жен, ни детей…

— Но неужели тебе не хочется иметь сыновей, чтобы они носили твое имя? Кто будет помнить о нас, когда мы уйдем?

— Может быть, друзья, вроде тебя… — Бабури помолчал. — Так или иначе, чтобы жениться, мужчина должен вести более упорядоченное существование.

— Куда ты отправился, покинув Кабул?

— Я полагал, что ты будешь меня искать, и отправился туда, где тебе было до меня не добраться. Присоединился к купеческому каравану, направлявшемуся в Исфахан. Путешествие выдалось долгое, трудное, а порой и опасное: на нас нападали узбеки и разбойные кочевые племена. К тому времени, когда мы наконец добрались до Исфахана, некоторые из купцов погибли, их товары были разграблены, но мое воинское искусство привлекло к себе внимание. Глава каравана предложил мне сопроводить группу торговцев, направлявшихся с шерстью и шелками на север, в Тебриз. Узнав, что ты изгнан из Самарканда и шах Персии более тебе не союзник, я чуть было не вернулся, но… как-то не смог. Гордость это была… Или я не был уверен, что ты меня примешь… не знаю. Потом я прослышал, что султан Турции собирает наемников и хорошо им платит, и присоединился к группе таких же бродяг с севера, с берегов Каспийского моря. Вместе мы и отправились в Стамбул.

— Чтобы воевать за султана.

— Да, хотя я предпочел бы воевать за тебя… То, что я оказался прав относительно Самарканда и шаха, ничуть меня не обрадовало. Я часто думал о том, как же тяжело тебе было потерять этот город снова…

— Я это заслужил.

На миг они повесили головы, отдавшись воспоминаниям. Потом Бабури встряхнулся:

— Я слышал, ты обзавелся новыми женами. И у тебя родились новые, здоровые, крепкие сыновья, вдобавок к Хумаюну и Камрану.

— Это правда.

— Ты стал настоящим семейным человеком. А давно ли мы с тобой скакали, чтобы утолить жар в чреслах, по веселым домам… Помнишь Ядгар?

— Конечно.

Бабур ухмыльнулся.

— Порой думаю, что с ней стало? Надеюсь, она не сделалась добычей узбеков.

— Махам все так же красива?

— Да, она даже не располнела, и Гульрух все та же. А ты чего ждал? Махам и сейчас остается для меня самой любимой, самой желанной, но… — Бабур помедлил. — Она не стала моей спутницей в том смысле, в каком я на это надеялся. Нас сближает страсть, но не разум… Вот с бабушкой, матушкой и Ханзадой я мог поговорить обо всем, о назначениях на государственные посты, о походах. Махам — другое дело. Она в этом ничего не понимает, ей просто неинтересно.

— Возможно, ты ожидал от нее слишком многого. Не забывай, женщины из твоей семьи были воспитаны по-другому.

— Тут дело не только в этом.

— Что ты имеешь в виду?

— Махам несчастна. После Хумаюна никто из рожденных ею детей не выжил. Она беременела трижды, но двоих родила мертвыми, а третий — сын! — умер у меня на руках спустя несколько минут после того, как хаким призвал меня в ее спальню. Она была измучена. Я видел, как свет в ее глазах угас, когда сын, о котором мы оба так мечтали, испустил последний вздох и затих. В тот миг, кажется, что-то умерло и в ней.

— У нее есть Хумаюн.

— Да. Но она корит себя… И хотя любит меня, и я забочусь о ней, из-за этого между нами лежит тень.

— Так ты потому завел себе еще жен? Чтобы найти в них понимание?

— Ну, таких ожиданий у меня не было. Я женился из практических соображений. Для правителя желательно иметь много наследников, кроме того, это способ вознаградить верных соратников и привязать к себе влиятельные кланы.

— Эти твои новые жены, какие они?

Бабур подумал о высокой, мускулистой Биби-Мубарак, дочери вождя могущественного горного клана юсуфзаев, и пухленькой, курносой Дильдар, чей отец бежал из Герата от узбеков и проделал долгий путь до Кабула, чтобы предложить свою службу.

— Красотой они не поражают, если ты это имел в виду. Но они хорошие женщины.

— Хороши в постели?

— Достаточно хороши.

— А кто родил тебе двоих младших сыновей?

— Шесть лет назад Гульрух дала жизнь брату Камрана, маленькому Аскари. А спустя три года Дильдар тоже принесла мальчика.

— А что Махам? Наверное, переживала?

Лицо Бабура напряглось.

— Да уж… Будучи молодой женой, у которой все впереди, она восприняла мою женитьбу на Гульрух без вопросов. Но появление новых жен вызвало у нее глубокую печаль, а когда пошли слухи, что они могут быть беременны, просто не могла совладать со своим горем. Ни Байсангар, ее отец, ни Ханзада не могли ее успокоить. Как-то ночью она попыталась вскрыть себе вены осколком разбитого горшка. Моему хакиму пришлось дать ей сильное успокоительное: смесь вина с дурманом кантали.

— Она и теперь так же несчастна?

— Нет… И тому есть причина. Примерно четыре года назад, когда я ходил походом к рубежам Индостана, Махам написала мне, что Дильдар беременна. Письмо заканчивалось так: «Будь то мальчик или девочка, я хочу воспользоваться этой возможностью. Отдай мне ребенка: я выращу его как собственного и порадуюсь материнству еще раз».

— И как ты поступил?

— Решиться было непросто. И Дильдар обижать не хотелось, но как я мог отказать Махам в том, что могло ее утешить? Я ответил ей, что хотя дитя еще пребывает в чреве Дильдар, это ее дитя. Как я говорил, это был мальчик…

— Как его зовут?

— Хиндал.

Глаза Бабури сверкнули.

— Это значит «Покоритель Индостана».

— Я назвал его так в момент восторга. Когда пришло известие о его рождении, я еще не вернулся из похода. Возможно, я сам себя в этом убедил, но мне показалось, что рождение сына в такой момент — знак того, что Индостан с его богатствами и великими возможностями — это и есть мое предназначение. Если только я найду способ…

— Об этом мы говорили еще тогда, много лет назад, когда совершили первый поход к тамошним рубежам. Помнишь эти бескрайние небеса и яркое оранжевое солнце?

— Конечно. А озеро, где мы видели тысячи птиц с крыльями, красными, будто их окунули в кровь… Такое не забывается.

Бабур поднялся с желтых парчовых подушек, на которых возлежал, и подошел к отрытому окну. По ту сторону двора, у караульного помещения горели факелы: все было тихо, как и должно быть в столь поздний час.

— Однако Хиндалу уже три года, а я так и не приблизился к осуществлению своей мечты о создании великой державы, хоть в Индостане, хоть где-нибудь еще. Знаю, я должен быть благодарен судьбе за то, что имею. Моя знать, командиры — даже Байсангар, который был со мной все эти годы, — глядя на меня, видят правителя, прочно восседающего на троне, у которого нет особых причин для беспокойства. Им не дано понять ту неудовлетворенность, что не дает мне покоя. Да и как бы они могли, я ведь никогда с ними об этом не говорил.

— А как насчет Ханзады? Уж сестру-то не провести, она слишком хорошо тебя знает.

— Она, я в этом уверен, подозревает, что я не могу обрести покой. Но после всего того, что ей пришлось испытать, я просто не могу взвалить на нее еще и груз моих честолюбивых желаний и эгоистичной неудовлетворенности, столь мелочной по сравнению с ее страданиями… Ну, а поговорить об этом с Махам я не могу, она просто меня не поймет… Всякий раз, когда я пытаюсь рассказать ей о своей неудовлетворенности, она начинает подозревать, что я не удовлетворен ею. Будь здесь ты, все могло сложиться совсем по-другому. Мне трудно описать тебе, во что превратилась моя жизнь. Я обладаю всей полнотой власти, живу в роскоши, но порой это завидное существование ощущается как бесконечная тягостная работа, которой не видно конца и от которой нечего ждать, поскольку каждый новый день становится лишь повторением предыдущего. Бывает, чтобы заглушить свое недовольство, я устраиваю попойки в кругу своей знати, где подают крепкие напитки моей страны, такие, как то красное вино из Газни, что мы пьем сейчас. Случается, напиваюсь до беспамятства, и слуги на заре уносят меня в опочивальню. А бывает, употребляю опиум или «банг» — гашиш. Они переносят меня в зыбкий, но яркий мир, где все кажется возможным.

— В этом нет ничего постыдного.

— Но какое в этом благородство? Где тут слава, которой так жаждет моя душа? Мне уже почти сорок, а я чувствую себя пойманным здесь в ловушку, как мой отец в Фергане. Хуже того, старый мир Тимуридов, — мой мир! — ушел в прошлое. Узбекские варвары разбили его так, что уже не восстановить. И что мне осталось?

Голос Бабура дрожал. Он повернулся к другу и, чуть помолчав, добавил:

— Знаю, что могу показаться неблагодарным и тщеславным… Я никогда никому об этом не рассказывал, да и тебе, наверное, не стоило… Ты, бывало, высмеивал мои сомнения…

— Нет, не сомнения, а только твою жалость к себе. Но за прошедшие годы жизнь многому меня научила. Я был слишком самонадеян, слишком уверен в своей правоте. И гордыни у меня было больше, чем у тебя, хотя ты владыка, а я нет. Теперь я понимаю… знаю, что это такое: чего-то страстно желать и не иметь возможности этого добиться.

— А чего ты так сильно хотел?

— Вернуться.

— Ты останешься?

— Да… По крайней мере, пока мы снова не подеремся.



Бабури похлопал ладонью по концу бронзовой трубы в три локтя длиной.

— Это ствол. Сначала туда закладываются льняные мешочки с порохом, потом забивается ядро. А вот это, — он указал на выпуклость в нижней части ствола, — называется казенник. Видишь эту маленькую дырку, — она называется запальным отверстием. Сюда перед выстрелом пушкарь вставляет длинный, тонкий металлический прут и протыкает мешок с порохом. После этого он вставляет в отверстие зажженный фитиль: порох воспламеняется и происходит выстрел.

— И как далеко стреляют такие трубы?

— Чем длиннее ствол и больше калибр, тем дальше стреляет пушка. У султана есть немало орудий длиной по шесть локтей, а то и больше, некоторые весят по двадцать тысяч фунтов. Но это еще мелочь по сравнению с Великой Турецкой Бомбардой, которую семьдесят лет назад султан Мехмет использовал при захвате Стамбула. Если б ты только ее видел! Длина ствола больше десяти локтей, отверстие в нем в пятнадцать пядей: она посылает каменное ядро в тысячу двести фунтов весом, больше, чем на милю. А грохот выстрела, говорят, слышен в десяти милях. Правда, она способна произвести лишь пятнадцать выстрелов в день, и, чтобы управляться с ней, требуется две сотни человек. И она слишком тяжела: чтобы передвигать ее, нужна упряжка из семидесяти быков. С той, что я привез, иметь дело полегче.

— Покажи мне, на что она способна…

Бабуру не терпелось увидеть диковинное оружие в действии. Мишень представляла собой пирамиду из тяжелых камней в шесть локтей высотой, которую люди Бабури сложили на расстоянии в три сотни шагов.

Тот выкрикнул приказ, и пятеро наемников, одетых во все кожаное: шапки, безрукавки и штаны, стали действовать. Один из них, орудуя деревянным шестом, похожим на колотушку для игры в поло, но с намотанной на конце овечьей шкурой, затолкал в ствол льняной мешочек с порохом. Двое других, натужно кряхтя, подняли и вложили в ствол круглое каменное ядро, которое с помощью того же шеста затолкали поглубже. Как только они закончили, четвертый пушкарь проткнул металлическим прутом находящийся внутри мешок и рассыпал немного пороха вокруг запального отверстия.

— Это для верности, — пояснил Бабури.

— Назад!

Он выждал, удостоверился, что Бабур отошел на достаточное расстояние, после чего подошел к пушке и проверил угол прицела. Удовлетворившись увиденным, тот отступил и подал знак пятому наемнику, уже державшему наготове промасленный шнур, конец которого тлел. Он смотрел на Бабури.

— Огонь!

Пушкарь просунул свой горящий фитиль в запальное отверстие и отпрыгнул назад. Секунда — и раздался оглушительный гром. Ядро вылетело из дула, пронеслось над лугом и ударило в мишень. Взметнулась туча пыли, а когда она развеялась, Бабур увидел, что пирамида из камней превратилась в кучу щебенки.

— Ты только посмотри, — с гордостью в голосе произнес Бабури. — В битве при Чалдыране султан Селим выстроил такие пушки в ряд, прикрыв их линией тяжелых возов, и персы ничего не смогли поделать. Ну а потом турки устремились вперед и перестреляли еще пытавшихся сопротивляться персов из фитильных ружей. Смотри…

Бабури хлопнул в ладоши, и один из его людей вынес и положил к его ногам продолговатый деревянный футляр.

— Много лет назад ты учил меня стрелять из лука. Ты сделал меня Квор-беги, Господином Лука. А теперь я могу научить тебя меткой стрельбе только из другого оружия.

Бабури наклонился и достал из футляра странный предмет, большую часть которого составляла длинная металлическая трубка.

— Изготовлено из лучшей стали.

— Похоже на маленькую пушку.

— Ты прав. Ружье — это и есть маленькая, ручная пушка. Смотри, вот длинный металлический ствол, из которого вылетает пуля. А это так называемый фитильный замок. Насыпаешь порох вот сюда, на полку, потом зажигаешь кончик тонкого запального шнура. Когда огонь добирается до заряда, он воспламеняется, и пороховые газы, расширяясь, выталкивают пулю из ствола.

— Далеко?

— Больше, чем на две сотни шагов, но метко бьет шагов на пятьдесят. Попробуй сам.

К тому времени один из турок уже насадил дыню на шест в качестве мишени. Бабури зарядил ружье и насыпал немного пороху на полку.

— Ружье тяжелое, держать его на весу нелегко, поэтому, чтобы точнее целиться, лучше положить ствол на эту опору — называется подсошник.

Бабури указал на металлический, раздвоенный наверху, как вилка, шест, более двух локтей в длину. Уперши нижний конец подсошника в землю, он показал Бабуру, как поместить ствол в развилку.

— Теперь наведи ствол прямо на цель и помни: когда произойдет выстрел, ты почувствуешь сильный толчок в плечо. Это называется «отдача». Готов?

Бабур взялся за ружье, приложил приклад к плечу, закрыл левый глаз, а правым всмотрелся точно по линии блестящего металлического ствола. Наведя его на дыню, он кивнул. Бабури подпалил кончик шнура, который начал тлеть.

— Держи крепче…

Он еще говорил, когда раздался резкий треск и верхушка дыни разлетелась, разбрызгав оранжевую мякоть.

— Неплохо… А сейчас давай я покажу тебе, на что способны обученные стрелки.

Он указал на ряд мишеней: пятнадцать соломенных чучел, установленных на козлах на расстоянии около пятидесяти шагов. Перед ними выстроилось в шеренгу такое же количество воинов Бабури: они зарядили свои ружья, прицелились, и один за другим, с отменной меткостью, повели огонь. Все стреляли без промаха. Поразив мишень, каждый отступал на шаг, ловко перезаряжал ружье и замирал по стойке «смирно». Как только пятнадцатый стрелок перезарядил оружие, все они развернулись кругом, снова установили ружья на подсошники и открыли огонь по глиняным горшкам, установленным на шестах еще дальше. И снова ни один из них не промахнулся.

— Разумеется, в настоящем бою мишени движутся, но я видел, как эти ружья прореживают шеренги наступающих.

Бабур обнял друга за плечи и попытался облечь в слова видение, возникшее в его сознании, когда он любовался демонстрацией возможностей нового чудесного оружия. Перед его мысленным взором предстал Канопус, взошедший над тучами, дабы снова ярко осветить путь ему и его династии.

— Ты мне не просто друг. Ты мое вдохновение. И доставил мне куда больше, чем просто оружие… До сего момента, как я ни мечтал о настоящем, полноценном наступлении на Индостан, такой возможности у меня не было. Я не имел ни численного, ни какого-либо иного превосходства над будущим противником. Тамошние властители многочисленны и сильны, а наивысший из них — султан Ибрагим, владыка Дели. Чтобы покорить Индостан, необходимо разбить его могучее войско, с ужасными боевыми слонами. Но теперь, имея новое оружие, я знаю, как это сделать. Может быть, мне и не дано восстановить великую державу Тимура в родных краях, но с твоими пушками и ружьями я смогу предпринять поход за Инд, на Дели. Мы наконец осуществим то, о чем мечтали столько лет назад.

Глава 21

Кровь и гром

Мечтать о величии легко. Добиться его — несравненно труднее. Бабури и его турецким наемникам потребовалось полгода на то, чтобы обучить отряд местных воинов обращаться с пушками и ружьями, доставленными им в Кабул. Одновременно, пока горожане привыкали к постоянным вспышкам и грохоту под городскими стенами, Бабур отправил посольство к турецкому султану, присовокупив письмо от Бабури и немало золотых монет, дабы приобрести в Стамбуле шесть пушек и четыре сотни ружей.

Но еще приятнее для Бабура было узнать, что его собственные оружейники учатся сами изготовлять новое оружие под умелым наставничеством Али-Гули, седобородого турецкого мастера, прибывшего в Кабул с Бабури. То был несравненный знаток как пушечного, так и ружейного дела, пять лет назад лишившийся двух пальцев на правой руке из-за разрыва ружейного ствола.

Вечер за вечером правитель допоздна засиживался с Бабури, во всех подробностях изучая опыт сражений, в которых использовались пушки и ружья. В каких случаях это оружие эффективнее: в открытом поле или при осаде крепости? Как лучше защитить пушкарей и стрелков от лучников или атаки конницы? Как меняет это оружие традиционные методы атаки? Прежде чем испытать его в бою, он должен был все понять.

Кроме того, Бабур разослал своих людей по всем городским караван-сараям, где купцы из множества стран выставляли напоказ образцы своих товаров, а заодно одаряли друг друга и всех, готовых их послушать, рассказами о своих странствиях. Люди Бабура внимательно слушали и иногда задавали вроде бы случайные вопросы. Побывавшие в Дели с восторгом описывали великолепные дворцы из резного розового песчаника и пышность двора султана Ибрагима, но никто не слышал, чтобы в войске владыки Дели или любого другого из индийских властителей, имелись пушки и фитильные ружья.

И вот наконец сейчас, в ясный, холодный январский день Бабур выступил в поход, дабы воочию увидеть, как подействует новое оружие на непривычного к нему противника. Этим противником являлся новый султан Баджаура, который, хотя его земли всегда находились в зависимости от Кабула, по молодости лет заупрямился и отказался уплачивать обычную дань зерном, овцами и рогатым скотом.

Народ баджаури, обитавший в горах, среди дубовых лесов и густых оливковых рощ, полных крикливых птиц, исповедовал странную, языческую религию. Если женщина из этого племени умирала, тело ее клали на носилки и поднимали с четырех концов. Считалось, что если она прожила добродетельную жизнь, ее дух заставит носильщиков так трястись, что тело упадет на землю. Только после этого люди облачались в траурные одежды и начинали оплакивать умершую. Если, однако, тело покойной к подобному не побуждало, считалось, что жизнь она прожила греховную, а потому труп предавался огню, а пепел развеивали по ветру.

«Этот мальчишка представил мне прекрасную возможность», — размышлял Бабур, едучи с Бабури бок о бок из Кабула во главе воинской колонны, включавшей отряд подготовленных Али-Гули ружейных стрелков и четыре пушки. Путь их пролегал на север, через холмистую местность. В прежние времена, выступив в подобный поход, Бабур старался бы двигаться со всей возможной скоростью, чтобы захватить неприятеля врасплох, но бычьи упряжки не могли тащить тяжелые пушки с большой скоростью. У дозорных противника было достаточно времени и возможностей, чтобы поднять тревогу.

Раздумывая в седле обо всем этом, Бабур даже не замечал ледяного ветра. Размышлял он и о строках из хроники, прочитанной им незадолго до отъезда из Кабула.

«Тимур награждал смелых и отважных воинов, с чьей помощью он отверз врата ужаса, рвавших людей на куски, подобно львам, и в ярости своей низвергавших горы…»

Говорилось там и об отвращении Тимура к трусам. Каждому, вне зависимости от сана, проявившему робость на поле боя, брили голову, раскрашивали тело красной краской, одевали в женское платье, прогоняли через лагерь, осыпая ударами и бранью, а потом казнили. Жалости Тимур не ведал.

Бабур понимал, почему жестокость необходима. Всего три ночи назад, проведя внезапную проверку, он застал пятерых воинов заснувшими в карауле и приказал примерно их наказать. Каждому отрезали левое ухо и провели перед строем товарищей, с кровавой раной и отрезанным ухом, подвешенным к шее на шнурке. Но если он хотел, как Тимур, выковать и удержать державу, ему следовало отыскать в себе даже большую суровость, чтобы, не задумываясь, жертвовать людьми во имя своих целей.

— Повелитель…

Один из разведчиков Бабура, закутанный, по причине стужи, в овчины, подъехал к нему.

— Султан бежал из своей столицы, что в десяти милях впереди, в крепость на берегу реки Баджаур, в холмистой местности, в двадцати милях к востоку. И увел с собой все свое войско, две тысячи человек.

— Ты уверен, что это не ловушка?

— Мы своими глазами видели, как он ехал во главе войска, за которым увязалось много всяческого лагерного отребья и простых горожан, и проследили за ним до самого места назначения.

— Расскажи мне о крепости.

Бабур подался вперед в седле, зеленые глаза поверх закрывавшей лицо повязки сверкнули.

— Большая, квадратная, стены из кирпича-сырца, высота в два этажа. Стоит на обрывистом берегу… Позволь, я покажу?

Разведчик спешился и острием кинжала нарисовал квадрат и реку, протекавшую в теснине, под северной стеной.

— Смотри, повелитель. С трех сторон холмы, покрытые непролазным лесом, тут обрыв и река. Ворота в южной стене — это единственный вход и выход.

Бабур и Бабури переглянулись. О лучшем не приходилось и мечтать. Султан полагал, что отсидится в неприступной твердыне. На самом деле по собственному выбору он оказался в западне.

Спустя четыре дня Бабур, в своем алом командном шатре, установленном на ровном участке, на виду у стен крепости, натянул кожаные рукавицы. Как он и ожидал, султан проигнорировал сделанное им вчера вечером предложение сдаться на его милость. Ну что же, теперь ему придется ответить за свое упрямство. Под покровом ночи люди и быки, общими усилиями, установили все четыре пушки на позиции, напротив ворот крепости, на расстоянии четырехсот шагов. Не поднимая шума, Али-Гули и его люди насыпали земляные курганы, на которые установили орудия и тщательно замаскировали ветками, чтобы враг не увидел их, пока не придет время действовать.

А этот момент быстро приближался. Все командиры Бабура уже получили приказы. Главным силам надлежало открыто подступить к крепости с юга и начать фронтальный штурм, но при этом стрелкам, находящимся в тылу у штурмующих, было предписано вести огонь по защитникам на стенах. А когда он решит, что момент настал, в ход будут пущены пушки.

Под серыми, как сталь, небесами, Бабур подал сигнал к атаке. С нового наблюдательного пункта на краю рощи, в трехстах шагах от западного угла крепости, где они с Бабури сидели бок о бок в седлах, он смотрел, как его конные лучники устремились по каменистому склону к крепости, осыпая стены стрелами. Приблизившись, те спрыгивали с седел и брались за широкие, деревянные лестницы, подтаскивали и подставляли к стенам, левее ворот. При этом едва над гребнем стены показались защитники, стрелки Али-Гули открыли огонь. С первым же залпом двое упали вниз, и Бабур даже с такого расстояния ощутил растерянность и испуг оставшихся. Новый залп повлек за собой новые жертвы. А когда баджаури поняли, что раскаленные шарики пробивают даже щиты и кольчуги, они перестали показываться на стенах.

Люди Бабура уже карабкались по грубым лестницам по двое в ряд. Прижимаясь как можно плотнее к лестницам и стенам, они держали над головами круглые щиты, прикрываясь от всего, что могли сбросить на них сверху. Али-Гули приказал своим стрелкам прекратить огонь, ибо под него уже могли попасть атакующие. Баба-Ясавал, отважный воин из Герата, первым взобрался на стену, прорубил себе путь к надвратной башне и вместе с последовавшими за ним товарищами попытался поднять решетку, перекрывавшую главные ворота. Но как только умолк ружейный огонь, к защитникам вернулось их мужество, и те обрушились на соратников Баба-Ясавала с булавами и секирами и благодаря численному превосходству выбили их из надвратной башни.

Бабур бросил быстрый взгляд на Бабури, который, поняв его без слов, поскакал вниз по склону, туда, где за замаскированными насыпями прятались орудийные расчеты. И увидел, как они, разбросав ветви, принялись наводить пушечные стволы на цель. Затем забили в дула мешочки с порохом и каменные ядра, проткнули через запальные отверстия эти мешки металлическими прутами и быстро подсыпали к отверстиям пороху. Затем к орудиям подскочили люди с зажженными промасленными фитилями в руках — Бабур со своей позиции видел огоньки. Бабури оглянулся на него и, увидев, как тот взмахнул над головой мечом, скомандовал «Огонь!». На миг шум боя заглушил неслыханный доселе в Баджауре грохот.

Первое ядро, как и было намечено, угодило в юго-восточную стену справа от ворот. При высоте стены примерно в дюжину локтей ядро ударило локтях в шести над землей. Взметнулась пыль, разлетелся град осколков. Второе ядро ударило чуть ниже, за ним третье, четвертое. Когда развеялся дым и пыль осела, стало видно, что небольшой участок стены рухнул, а по соседнему пробежала трещина. Отряд воинов Бабура, до сих пор остававшийся в резерве, уже перебирался через груды обломков, чтобы ворваться через пролом в крепость.

Ошеломленные защитники дрогнули и побежали: некоторые, пытаясь соскользнуть со стен по веревкам, срывались и падали, спеша спастись, пока неведомое, сокрушающее стены оружие не загремело снова.

Под прикрытием лучников ружейные стрелки переместились ближе, установили свои подсошники и повели огонь по беглецам. Бабур увидел, как упали двое баджаури: один, не издав ни звука, сраженный пулей в голову, второй, гигант в желтом тюрбане, с криком, схватившись за грудь. Под его пальцами растеклось кровавое пятно. Однако беглецов, устремившихся, ища спасения, вниз по склону, чтобы укрыться в густом лесу, было так много, что перебить всех стрелки не могли.

— Вперед! — крикнул Бабур бойцам своей личной стражи и с мечом в руке погнал коня галопом вверх по склону к главным воротам, где его воины, вновь овладевшие надвратной башней, уже поднимали решетку.

Бабури догнал его, и в ворота они въехали вместе.

— Повелитель!

Во дворе за воротами Бабура приветствовал Баба-Ясавал, с лицом, покрытым потом и запачканным кровью, что текла из рваной раны над левым ухом.

— Султан мертв — бросился со стены в ущелье. Мы захватили множество пленных. Что с ними делать?

«Тимур отверз врата ужаса и опрокинул горы…»

Эти слова, недвусмысленные в своей жестокости, прозвучали в голове Бабура.

— Весь придворный совет казнить! У них была возможность сдаться, они сами ее отвергли. Остальных, включая женщин и детей, собрать вместе: они будут угнаны в Кабул и обращены в рабство.

— Ну? Что скажешь? Как мы поработали? — спросил Бабури, когда они осматривали захваченную крепость, оценивая нанесенный орудиями ущерб.