Обе патронессы замыслили отплатить виновнику этого горя. Ох и мстительны же эти старухи! Оставили калитку открытой, подглядели, когда пожаловал кавалер, заперли ее, а сами из чердачного окошка стали по очереди наслаждаться зрелищем, как мечется попавший в собственную западню соблазнитель, угодивший в им же вырытую яму бравый охотник. А с началом дождя со мстительным удовлетворением отправились спать, положив ключи под подушку и злорадно прислушиваясь к частому щелканью дождевых капель по стеклам.
Форменный этот провал только подогрел охотничьи страсти. Осрамиться перед ребенком, дать себя провести старухам – этого сам «esprit du corps»
[188] уже не позволял так оставить, и спасти общее реноме вызвался Абеллино. Со спесивой самоуверенностью предложил он пари на любую сумму, что год спустя гурия будет жить у него, подразумевая, естественно, отнюдь не женитьбу.
В следующее воскресенье Фанни изумительно спела в соборе «Stabat mater»; слушали ее с истым благоговением.
Принаряженная по-воскресному старуха Крамм, сидя у бокового придела, таяла от умиления и вдруг услыхала восторженный шепот рядом:
– О, как прекрасно, как возвышенно!
Она не могла не обернуться и не посмотреть, кто это разделяет с таким пылом ее восторги, и увидела скромно одетого господина с черным крепом на шляпе, как раз отиравшего свои обращенные к небу глаза. Это был Абеллино Карпати.
– Восхитительно поет, не правда ли, сударь? – сказала добрая женщина с гордостью.
– Ангельски. Ах, сударыня, не могу без слез слышать этот гимн.
И чувствительный юноша опять поднес к глазам платок.
Потом ушел, ни слова не сказав больше своей соседке.
Что с ним? Какой удар постиг беднягу?
Краммша еле дождалась следующего воскресенья, снедаемая желанием узнать, что за горе у таинственного незнакомца. Но придет ли он опять?
Он пришел. На сей раз они поздоровались как старые знакомые.
– Видите ли, сударыня, – признался печальный юный кавалер, – и у меня была лет десять назад возлюбленная, невеста, которая пела столь же восхитительно. «Stabat mater» слышу я будто из ее уст. Но в тот самый день, на который назначена была наша свадьба, она скончалась. А на смертном одре взяла с меня обещание: если повстречается мне когда-нибудь столь же хорошо поющая духовные гимны бедная юная особа, ежегодно жертвовать ей три тысячи форинтов в память о ней на усовершенствование в сем высоком искусстве – и в том обрести утешение. Ее пожелание дополнил я лишь одним условием: особа та столь же целомудренна должна быть и чиста, как она сама, любимая, незабвенная моя Мария.
И юноша снова прижал платок к глазам.
«Какая непритворная скорбь!» – подумала его почтенная слушательница.
– К великому моему огорчению, сударыня, я должен признаться, – дрогнувшим голосом продолжал денди, – что целых восемь лет не мог выполнить воли своей суженой. Кому оказывал благодеяния, преуспевали в учении, но не блистали добродетелью. Со стыдом вспоминаю я о них, хотя некоторых свет и окружает поклонением. Что ни попытка, то новое разочарование.
Тут он прервал свою речь и предоставил г-же Крамм опять целую неделю для раздумий над этой необычной историей, о которой она, однако, никому словом не обмолвилась.
В ближайшее воскресенье Абеллино явился вновь.
До конца гимна он молчал, хотя по лицу его было видно, что хотел бы о чем-то спросить, но не решается. Все-таки желание пересилило.
– Простите, сударыня, что обременяю вас расспросам«. Вы, кажется, знаете особу, которая поет. Не поймите меня превратно, но я столько раз уже обманывался в своей доброте, что не решаюсь теперь ни с кем знакомиться ближе, не наведя предварительно справок. Слышал я о семействе этой девицы вещи преудивительнейшие: нравы будто бы там отнюдь не самые строгие.
Тут и у старухи язык развязался.
– Уж какие там они, родичи ее, не знаю, только она сызмальства с ними не живет, и душенька невинная у Нее, как у ангелочка, а воспитывается она в правилах таких добродетельных, что, окажись сейчас одна хоть среди кого, никакой грех ее даже близко не коснется.
– Ах, сударыня, вы меня просто осчастливили.
– Почему, сударь?
– Потому, что подали мне надежду наконец-то упокоить душу моей Марии.
С этими словами он снова ушел, дав Краммше еще неделю на всякие размышления.
В воскресенье же целиком доверился славной женщине.
– Ну, сударыня, я удостоверился, что ваша подопечная вполне заслуживает моего покровительства. Знаменитая артистка выйдет со временем из нее – и, что всего важнее, женщина редкой добродетели. Но надо очень ее беречь. Я узнал, что с ней уже пробовали затевать шашни некие богатые молодые люди. Сударыня, будьте осторожны и предупредите тех, кто за ней смотрит: пускай смотрят получше. Роскошь, она и самых стойких людей может ослепить. Но я твердо положил себе избавить ее от коварных интриганов. Пусть станет артисткой! Голос у нее, особенно если хорошо его поставить, такой клад, что все эти кавалеры со своими доходами нищими покажутся в сравнении с ней. А коль источник богатства окажется в ней самой, он и невинности ее угрожать перестанет!
У Краммши полное понимание нашли эти доводы. Уже и собор ей театром риоовался, и рукоплескания не терпелось въявь услышать.
– Два года – и она будет само совершенство. Средства потребны для этого совсем небольшие, главное – прилежание. А что понадобится, я охотно одолжу сообразно с моим обетом. Я ведь не безвозмездно даю, не в дар, только взаймы; разбогатеет – и вернет мне на поддержание следующих, остальных. Ежемесячно я буду выдавать вам триста форинтов на покрытие необходимых расходов по обучению, но ей самой прошу вас не говорить, что это от мужчины, иначе может и не принять. Скажите, что от благотворительницы Марии Дарваи – таково имя моей покойной невесты. Она и вправду ей эти деньги посылает, только с неба. У меня же требование лишь одно: невинность свою блюсти. Если ж узнаю я о противном, конец всякому покровительству. Итак, вот деньги на первый месяц, извольте получить и израсходовать по назначению. Еще раз прошу – ни слова обо мне! Ради самой же этой славной девушки. А не то люди сразу дурно истолкуют, вы же знаете.
Добрая женщина приняла деньги. И почему было не принять? Всякий на ее месте сделал бы то же самое. Подал разве этот тайный доброхот малейший повод для подозрения? Он же неизвестным захотел остаться, незнакомым, сам о шашнях предупредил и безупречной нравственностью обусловил свои благодеяния. Чего же, кажется, больше?
Госпожа Крамм взяла деньги и потихоньку наняла учителей музыки и пения для Фанни. Только ей раскрыла она секрет. Терезу в него не посвятила, что было ошибкой. Она опасалась, и не без основания, что та по суровости своей вышвырнет деньги за окно: дескать, порядочная девушка ни от кого, ни под каким видом не должна их принимать, если сама честно не заработала! И еще одно: артистическая карьера. Это, в свой черед, встретило бы сильнейшие возражения. Об этом не смели они и заикаться.
Но от Терезы ничего нельзя было утаить.
Она сразу, в первые же дни, заметила в настроении девушки перемену.
В сердце Фанни запало, что она владеет сокровищем, которое поможет ей возвыситься над остальными, славы добиться. И у нее тотчас пропала охота к простой работе, скромным развлечениям, которым она, бывало, так радовалась. И с молодым подмастерьем не болтала уже с прежним увлечением. Часто задумывалась и по целым часам мечтала о чем-то, а после говорила тетке, что за хлопоты когда-нибудь богато вознаградит ее.
Как вздрогнула Тереза при этих словах!..
Племянница, значит, грезит о богатстве. Искуситель показал ей мир и сказал: «Все это дам тебе, если поклонишься мне». А ей и не приходит в голову ответить: «Отойди от меня, Сатана!»
Охотник искусно расставил сети.
Движимая признательностью, девушка не раз подступала к г-же Крамм, уговаривая сводить ее к неведомой благодетельнице, чтобы горячо поблагодарить, получить совет на будущее и попросить как-нибудь теткино сердце умягчить. Понуждениями этими она в конце концов совсем обезоружила недалекую старуху, заставив ее сознаться, что тайный благотворитель – не женщина, а мужчина, который предпочел бы навсегда остаться неизвестным.
Открытие поначалу устрашило Фанни, но тем сильнее раздразнило вскоре ее любопытство. Кто он, этот мужчина, желающий ее осчастливить, но избегающий даже взгляда, который настолько осторожен, так опасается своим великодушным даром повредить ее доброй славе, что имени своего не открывает?
И лишь естественно, что девичье воображение соткало идеальный образ неведомого покровителя. Высокий, смуглый человек с бледным лицом, который никогда не улыбается, – единственно только творя добро: таким виделся он ей. Мягкий его взгляд часто преследовал ее во сне.
Встречаясь на улице с молодыми людьми, девушка нет-нет да и кинет украдкой взор: не это ли ее тайный благодетель?
Но все они мало походили на хранимый в душе высокий образ.
Наконец в один прекрасный день увидела она похожее лицо с такими же глазами и взглядом, какой ей представлялся. Да, это он, ее идеал, ее тайный добрый гений, не желающий открыться! Да, да, о нем грезила она – об этих голубых очах, этих благородных чертах, этом стройном стане.
Бедняжка! То был не таинственный ее доброхот. То был Рудольф Сент-Ирмаи, муж Флоры: счастливейший и вернейший из мужей, но о ней, о Фанни, ей-богу же, нимало не помышлявший.
Но ничто уже не заставило бы девушку выбросить из головы, что это ее покровитель.
Она донимала Краммшу просьбами, уговорами хоть разочек, хоть издали показать ей человека, который с такими предосторожностями печется о ее судьбе. Но когда старуха по добросердечию своему решилась наконец уступить, это стало невозможно, так как Абеллино перестал приходить по воскресеньям в церковь и даже следующие свои триста форинтов передал в начале месяца не самолично, а через старика камердинера.
Какой тонкий расчет!
У старухи не возникло никакой другой мысли, кроме той, что незнакомец избегает показываться девушке на глаза. Значит, надо самим его подкараулить!
И она со всем возможным почтением справилась у камердинера, нельзя ли где в публичном месте хоть издали взглянуть на его барина.
Тот сказал, что в палате магнатов на завтрашнем заседании: он там сидит обычно у пятой колонны.
Ах, значит, и он из тех, из важных. Один из отцов отечества, кто день и ночь сушит головы, заботясь о счастье страны и народа. Это преисполнило Краммшу еще пущего доверия. Кому вручена судьба страны, тот уж никак не может быть легкомысленным человеком.
Знали бы наши вельможи, какого высокого мнения о них простой люд! Иные бы таким мнением возгордились, а иные – постарались бы и заслужить.
Госпожа Крамм уведомила Фанни, что неизвестного доброжелателя можно увидеть завтра в сословном собрании, где он в толпе не заметит их, да и займет это всего каких-нибудь несколько минут.
Так попала Фанни на балкон собрания, и Краммша указала ей тайного ее радетеля.
Фанни словно с неба наземь упала. Она думала увидеть совершенно другого человека. Но того нигде не было в зале. Этот же совсем ее не привлекал, скорее напротив: лицо его пугало и настораживало. Она поторопила Краммшу и с обманутым сердцем воротилась домой.
Там она во всем созналась тетке: в мечтах своих, честолюбивых надеждах и разочаровании. Призналась, что любит, по-прежнему любит одного человека, свой идеал, хотя имени его не знает, и просила защитить ее от нее самой, ибо чувствуя, что теряет разум и власть над гобой.
И на другой день, явившись за Фанни, чтобы отвести ее к учителю пения, г-жа Крамм нашла квартиру пустой. Окна-двери распахнуты, мебель вся вывезена. Куда уехала Тереза, не знал никто. Переезжать надумала она ночью, квартирную плату оставила у привратницы, пожитки перетаскали ей посторонние. И никому не сказала, где теперь ее искать.
2. Отказаться от прибыли как цели своих действий.
XII. «Сальдирт» (оплачено)
Куда же скрылась Фанни столь быстро и бесследно вместе с теткой?
3. Поставить под сомнение институт собственности, культивировать ее условность и относительность. Покончить в себе с идентичностью, основанной на величине и форме собственности.
Признанья девушки в отчаяние повергли Терезу.
— Там нет такого педагога, потому что революция в пьесе уже произошла и твои пункты потеряли актуальность, — говорила ты, просматривая сообщения в телефоне, — но продолжай, мы же в зале были, а не на сцене.
Племянница рассказала без утайки, что любит, душой и сердцем любит свой идеал, который приняла было за покровителя, чья небесная доброта, высокое благородство месяцами грезились ей, на чьи заботы ответила бы она со всем пылом признательной любви, но сейчас – в полном ужасе, ведь тайный опекун ее – не тот, кого она себе вообразила, кого однажды видела и не может позабыть. Такое чувство у нее, будто правильнее было бы нипочем не принимать денег от того человека, теперь же она словно головой выдана, обязана ему и боится, трепещет, на улицу не смеет показаться, как бы не встретиться с ним: лицо его не внушает доверия и сама мысль противна, что он может думать о ней. Да, но шип-то из сердца не вырван! Тот, другой, идеальный образ, хотя больше нет нужды искать благодетеля, не стереть ведь уже из памяти. Знать его она даже по имени не знает, но любить будет по гроб жизни – сгибнет, исчахнет, но не расстанется с мечтой о нем.
Бедный Шандор…
— Если вам удались эти три пункта, вы неизбежно покидаете территорию системы. Дальше у вас одна задача: найти практическое выражение этим трем решениям. Как не быть заменимым источником прибыли, не быть охранником института своей/чужой собственности, не быть негодующим моралистом? Если у вас получается, то сознание, которое не терпит пустоты, заполняет вакуум, возникший на месте трех упраздненных идолов. Так у вас появляется личная революционная стратегия. Если вы готовы отказаться от трех химер, значит, вы готовы изобрести нового себя.
— А как насчет свободы? — смеялась ты, показывая мокрые зубы, — ведь красные так много запрещали?
— Для диалектика свобода и развивается через развитие общественных запретов. Капитализм, рынок и частная собственность так же естественны и свойственны человеку, как и каннибализм, инцест и изнасилование младшего старшим. История людей началась с запрета на эти естественные и по-человечески понятные вещи и должна продолжиться отменой частной собственности и преодолением рыночных отношений. Дословно «снятием» у Маркса. Пора бы запретить себе чем-либо владеть и кем-либо командовать. Пора бы перестать позволять и другим командовать и владеть. Это базовое условие появления общества «господ без рабов».
5
— Репрессии, — ты вкусно выговаривала каждую букву, — красным не простят репрессий, — рассматривая тростниковый сахар, уже успевший выйти из моды.
— Помнишь, как рассуждал революционный трибунал?
Долголетнее здание Терезиных трудов лежало в развалинах.
И тут, и во храме настигают невинное детское сердце; нет, значит, спасения нигде.
С отчаяния и горя решилась Тереза на шаг, на который не могла ее прежде вынудить самая крайняя бедность: пошла к Болтаи и, рассказав ему все, попросила охранить, защитить девушку, ибо женской опеки уже недостаточно.
«Вот перед нами, — говорят в трибунале, — ни в чем таком вроде бы не виновный гражданин. Он никого не душил, не казнил, не мучил, а наоборот, отличался высоким образованием, вежливостью, незлобивостью, деньги тратил на искусство и путешествия. Один только за гражданином грех, он жил за счет чужого труда, то есть был, как и все в его роду, совладельцем того и сего и потому мог особенно не работать, а если и работать, то по собственной прихоти, в любом случае — источником его денег был чужой труд. И потому мы этого не очень виноватого человека накажем, конечно. За всех тех, кто создавал для него прибыль, за их идиотскую мучительную работу, за их несостоявшуюся жизнь мы с гражданином рассчитаемся. Но ведь и его предки до бог знает какого колена жили также за счет других. И никто из них не понес за это наказания. Получается, что в истории веками царила безнаказанность одних, живущих за счет других. Если кто и гиб на дуэли, то это здесь ни при чем. Сегодня мы изменим такое положение дел и наполним историю смыслом. Мы казним стоящего перед нами неплохого в общем-то человека много раз, за каждого его избежавшего расправы предка. Точнее, мы сделаем нашу казнь многосерийной. Скорее всего, к концу наказываемый сойдет с ума от того, что справедливость оказалась настолько связанной с болью, невыносимой и долгой. Но нам не нужна нормальность и здоровье этого гражданина. И то и другое украдено его семьей у других, и должно быть изъято. Нам нужна история, полная смысла, то есть такая, в которой использование чужих жизней не прощается и боль приходит по адресу даже через тысячу лет, тысячекратно выросшая из-за столь длительного откладывания исполнения приговора. Обсудим теперь детали наказания. Оно потребует от нас старательности и мастерства.
Болтаи с радостью предложил свое покровительство. Его широкое лицо ремесленника побагровело от гнева, а мозолистые руки сжались в кулаки. Он даже не пошел днем в мастерскую, чтобы с кем-нибудь ненароком не побраниться. Распорядился только переправить той же ночью Терезины пожитки к нему, в одну из пристроек. Сюда пусть попробуют сунуться!
Шандор узнал обо всем, очень опечалился, но с той поры с удвоенной заботой стал относиться к Фанни. И она ведь любила без взаимности: он – девушку, она – другого; оба были несчастливы.
В библиотеке обсуждаемого гражданина я обнаружил старую китайскую книгу, которая может нам помочь. Вряд ли кто-то из нас сможет ее прочесть, но в этом нет необходимости, картинки говорят обо всем, взгляните».
В семье все знали тайну, хотя избегали говорить о ней. Двое стариков часто совещались друг с другом, и на семейный совет иногда приглашался и Шандор, которому в эти дни пришлось побывать во многих местах, где прежде не доводилось.
И все зашуршали полупрозрачными листами, прикрывавшими подробные китайские картинки.
6
Добрые старики все старались разузнать имя неизвестного вельможи. Зачем? Да чтоб обратно отослать потраченные им на Фанни деньги. Такие долги упаси бог задерживать, их надо срочно отдавать – той же монетой, форинт к форинту, крейцер в крейцер, чтоб не оговорили: взято, мол, больше, чем ворочено!
Как мы с тобой попали на «Острую дыню»? По приглашению.
Так-то оно так, но где узнать имя? Фанни сама его не знала, а на улице, хоть умри, заимодавца не будет указывать. Болтаи стал наведываться в кофейни, торговые собрания, смотрел, слушал, не поговаривают ли о девице-горожанке, которая задаток взяла у богатого дворянина под залог своей добродетели. Но ничего такого не говорили. Это, с одной стороны, успокаивало: никто пока еще не знает, беда, значит, не так велика. Но имя, имя?
В конце концов Абеллино сам им помог.
Шандор каждое воскресенье бывал в церкви, куда ходила Краммша, и там из-за колонны следил, с кем она разговаривает.
Я вел тогда рубрику «Некоторый смысл» в одной стремящейся к запрету газете. Обращал внимание читателей на возможную, но так и не использованную революционную сторону любых предметов — зефирных пирожных, легковых автомобилей, зажигалок, рекламных щитов. Старался быть достойным тех, кто мне нравится. Многие из них пели о возможности коммунизма. Я пою о невозможности коммунизма. Я предан той же идее, но с другой, что ли, стороны. Моих авторитетов интересовало, как, почему и где ожидается мировая революция. Меня интересует только, почему, где и как она не происходит. Отсутствие необходимых событий вдохновляет меня и делает верным им. В любом покрое одежды, голосе мотора, взаимоисключающем сочетании реклам, в каждом жесте, звуке, пятне, запахе найти знак необходимого невозможного.
На третье воскресенье заявился туда и Абеллино.
Добрая женщина поведала ему удивительную историю: Фанни с теткой внезапно исчезли ночью, даже не сказавшись куда, – не очень-то красиво с их стороны, но у нее такое подозрение, что переехали они к мастеру Болтаи. Скрытничает же Тереза, наверно, потому, что в молодости было у нее что-то с этим мастером, или же Болтаи хочет за своего приемного сына Фанни просватать. Она, во всяком случае, дела с ними иметь больше не желает.
Этого внятно не объяснишь. Не объяснишь, как однажды, выйдя из театра, следуя по сверкающей Тверской, я вдруг поймал радио «Бемба», партизанский барабан, посланный из Сьерра-Маэстры задолго до моего рождения. Так я узнал разницу между спасителем и создателем, почувствовал гвозди в своем мясе и пули, с хищным любопытством входящие в чужой череп существа одного со мной вида. И от этого захотелось упасть в снежную столичную грязь, но я никуда не упал. Я пошел дальше уверенными, счастливыми шагами к безумной и давно отмененной цели, навсегда теперь убежденный в нескольких, возмутительно примитивных, идеях. Пошел рядом со своей спутницей, улыбаясь ей, потому что ни она и никто другой никогда не почувствуют этой моей личной связи со всеобщим. Ты не была свидетельницей этого, хоть ты и была рядом.
Абеллино до крови закусил губу. Что-то, кажется, пронюхали эти филистеры.
– А кто по профессии этот Болтаи? – спросил он.
— Научись разговаривать притчами, чтобы сказать хоть что-то, раз уж нельзя объяснить эту связь, — подсказываешь ты в своей машине, такой темной снаружи и такой бежевой, светлой, кожаной внутри.
– Столяр, – был ответ.
Столяр?… У Абеллино мигом сложился план действий.
– Ну, прощайте, мадам.
Краммша была ему больше не нужна, и он торопливо удалился из храма.
В мутных кадрах хроники хунвейбины заставляют уличных рикш садиться в свои каталки, а клиентов, пришедших на остановку, принуждают возить по городу самих рикш. Но вчерашние рикши не знают, какой назвать адрес, и перепуганные пассажиры под веселую речевку возят рикш по кругу. В центре круга большой черно-белый костер. Так, под молодецкое улюлюканье подростков с красными повязками, свободная езда по конкретному адресу превратилась в принудительную прогулку.
7
Шандор за ним. Обнаружил-таки искусителя! Быстрым шагом Абеллино дошел до угла. Шандор не отставал. Там искуситель уселся в поджидавший его экипаж. Шандор вскочил на извозчика и нагнал его у ворот Святого Михаила. Здесь важный седок вылез, а карета с грохотом въехала во двор. Рослый привратник в медвежьей дохе стоял у подъезда.
– Кто этот господин, который вошел сейчас? – спросил у него Шандор.
— Ты не пробовал писать сказки для детей и подростков, ну, например, про мышей? — предлагаешь ты, желая найти мне место, хотя у каждого из нас уже есть место в этом воющем вагоне метро, — или комиксы сочинять, знаешь, если бы там были мыши вместо людей, это имело бы больший успех.
– Его высокородие Абеллино Карпати.
– Благодарю.
Ты не привыкла к метро, для тебя оно — этнография. По вагону влачится нищий, и сразу кажется, что мы никуда не едем, а сидим все вместе в тюрьме.
Тут же он записал это имя себе в книжку, хотя в том и не было нужды. На годы, десятилетия запало оно ему в душу, врезалось глубокими буквами, как в древесную кору.
Так, значит, Абеллино Карпати зовут его!..
Иван Мышь вошел к Семену Живцу. Опустим все вторичные подробности, чтобы сразу говорить главное: у Ивана не было ничего для заработка, кроме своего тела. Семен покупал тело. Точнее, его часть. Станок у Семена в гараже был один, но универсальный, железно хватал ногу выше или ниже колена, мгновенно рубил руку там, где начерчено маркером, или лопал сверлом глаз на безопасную для мозга глубину. Это была экономика. Живец оставлял себе изъятую часть верхней или нижней конечности, а клиента, Ивана в нашем случае, выволакивал из гаража и немедленно звонил своему врачу. Через две недели, выписавшись из клиники, неполный Иван будет готов ходить в метро и честно показывать пассажирам красный тупик руки. Собранные средства делились: треть Мыши, остальное — Живцу.
Почему это считается, будто обедающие в полдень не умеют ненавидеть?
Шандор поспешил со своим открытием домой.
Так, сжав зубами полотенце, и согласно кивнув Семену, задавшему вопрос в последний раз, Иван узнал наконец, что такое экономика.
И там целый день все такие колючие были, просто не подходи.
У Семена таких неполных, ползущих в вагонах, много, но меньше, чем запланировано. Живец их работодатель и защитник. Он сам платит ментам. Когда мент подошел к безрукому, первое спросил: «А Живец тебя знает?» Иван сказал: «Да, Живец знает».
Следующий день опять был рабочим. Каждый занялся своим делом. Почтенный мастер наравне с подмастерьями трудился засучив рукава, но тщетно пытался заглушить свои мысли: в шуме и скрежете слышалось ему все то же имя. Прежде он никогда не задумывался, похож ли звук пил и рубанков на человеческую речь, а сейчас все они кругом твердили: «Карпати». Особенно одна-две ручные пилы, которыми обрезали концы после фанеровки, совершенно явственно повторяли при каждом движении: «Карпати, Карпати», так что Болтаи прикрикнул в конце концов на своих молодцов:
– Да что они у вас отвратительно так визжат!
И мент отошел, пообещав проверить. Так Мышь узнал, что такое государство.
Подмастерья глянули на него удивленно: чего это он, пила небось – не скрипка!
Тереза и Фанни меж тем сидели у окна за рукодельем и молчали, как повелось у них с некоторых пор.
Врач приехал к гаражу быстро. Наложил жгут, навертел бинт, сделал укол, достал кривую иглу. Ивану, тонущему в боли, казалось, что отнятую руку прижигают снегом. «Ну вот, — сказал врач уже в палате, — теперь ты готов, наконец, нормально обеспечить себя, заживет до свадьбы, зато голодным не останешься, завтра поп к тебе придет». Так Иван узнал, что такое милосердие. «Мышь» — записали в карту его фамилию.
Вдруг на улицу въехал роскошный барский экипаж и остановился прямо перед домом.
Фанни, по девичьему своему обыкновению, выглянула в окошко; приехавший как раз вылезал из кареты. Содрогнувшись, девушка испуганно отпрянула назад; лицо ее побелело, взгляд остановился, руки упали на колени.
Поп пришел, как и было обещано, и сказал свое утешающее слово: «Бог, — вспоминал поп, — терпел и велел нам поступать так же. Мученик ты, а мученику будет дан в рай специальный пропуск. Отдал ты руку, а получил взамен бессмертие души. Послано тебе испытание и ты его претерпи с миром. Спасителя прибили к кресту, а у тебя всего лишь рука. Благодари создателя. Как юродивый пустишься ты по вагонам жизни, а в юродивых наша правда. Без нее не стоит отечество».
Это не ускользнуло от внимания Терезы. «Его увидела! Он здесь!» – было первой ее мыслью, заставившей и старуху встрепенуться. Она не знала еще, что сделает, если этот наглец войдет, посмеет на глаза ей показаться, но стыд, ярость, отчаяние волной поднялись в ее душе. Совершенно позабыв, что в доме есть мужчина – суровый, не привыкший шутить человек, Тереза вся напряглась, словно ей самой предстояло отразить это вторжение.
Так Иван узнал, что такое вера в Христа.
Шаги раздавались уже на лестнице, послышался осведомлявшийся о чем-то надменный голос; вот пришелец уже в передней. Неужели и в комнаты войдет?
Фанни вскочила со стула и в отчаянии прижалась к тетке, спрятав лицо у нее в коленях и захлебываясь от слез.
Если Мышь недоплачивал, то есть глотал внутрь себя рублей несколько, чтобы испражнить после, Живец чувствовал этот металл в животе обманщика, будто у Живца в голове монетный магнит. «Утаивший рубль от хозяина нарушает закон и должен быть наказан», — говорил мент, целясь резиной в голову. «Утаивший рубль от хозяина лжет и крадет, а значит, будет низвергнут в преисподнюю», — вторил поп. «Утаивший рубль не утолит монетой голода, а только испортит желудок свой, и не получит нашей коечки, — предупреждал врач, — а коечка ему занадобится после исполнения наказания».
– Не бойся, не бойся, – пролепетала Тереза, сама вся дрожа. – Я здесь, с тобой.
Но и навстречу гостю распахнулась дверь. Вышел Болтаи. Его позвали из мастерской, и в ушах у него все еще звенели непередаваемые, дьявольские голоса пил и рубанков: «Карпати, Карпати…».
И тогда, послушав их, Иван совал оставшуюся руку в рот и выворачивал харчи на дорогу. В теплом желудочном соке поблескивали монетки с гербами. Не желая мараться, Семен разрешал менту, попу и врачу разделить эту прибыль. «Давший на церковь душу свою спасает», — говорит поп, выхватывая медяки из цветной лужи. «Государство — это мы», — напоминает мент, наступая сапогом на свою долю. «Помните о других, и сами не будете забыты», — обещает врач, забирая себе что осталось.
– А, добрый день! – снисходительно-доверительным тоном обратился к нему пожаловавший в дом господин – Мастер Болтаи? О, вы мастер настоящий. Репутация у вас преотличная. Всюду, всюду ваши изделия хвалят. Усердный, работящий человек. Вот и сейчас – прямо из мастерской, это мне нравится, уважаю граждан, которые трудятся.
Честный наш Болтаи не был падок до лести и перебил без церемоний:
— Куда? — однажды спросил, набравшись храбрости, Мышь у Живца, — Куда девается то, что отнято?
– С кем имею честь? Что вам угодно?
– Я Абеллино Карпати, – сказал незнакомец.
Семен сразу понял Ивана и рассудил, что тот имеет право знать. За дверью была галерея. Там превращались в мумии разной длины, оттенков и возрастов человеческие части. Семен сушил их, смазав, чем врач прописал, читал над ними молитвы и не нарушал никаких законов. Под стеклом они медленно тлели, умалялись временем, мощи тех, кто ходит в вагонах. Это был музей. О нем спорили в прессе. Так Иван узнал, что такое искусство.
Только благодаря комоду удержался достойный мастер на ногах.
Этого он, право, не ожидал.
Если бы кто-нибудь, многоглазый и вездесущий, смог увидеть сразу все экспонаты этого большого музея — все отнятые голени, ладони, ступни, выломанные колена, все намозоленное, татуированное, рябое — тогда этот некто узнал бы, что они могут соединиться друг с другом, как очень сложный конструктор. Все изъятые части тела как новые конечности великого существа, сторукого тысяченога, спящего в музее по частям.
Высокопоставленный господин не соизволил, однако, заметить выражения лица ремесленника, полагая, что лица ремесленников вообще ничего не должны выражать, и продолжал:
– Я хочу мебельный гарнитур у вас заказать, а сам пришел потому, что слышал, будто вы замечательные образцы рисуете.
— Хватит... — говоришь ты на эскалаторе, брезгливо держась за черную резину, — это никому не понравится, да и тебе самому не нравится, ты просто кривляешься, чтобы меня позлить, а я не хочу злиться на тебя.
– Не я, сударь, – мой первый подмастерье, который в Париже жил.
Твое сердце сердито бьется в розовой сумочке, сжатой в левой руке. Я думаю, глядя на розовую блестящую чешую, что если проткнуть сейчас твою сумочку длинной иглой, ты немедленно умрешь и тебе незачем будет ехать вверх, из мраморной могилы на улицу.
8
– Это не важно. Так вот, я пришел выбрать образец – хочется мне что-нибудь такое изящное и вместе простое, знаете, в бюргерском вкусе. Скажу почему. Я на девице мещанского звания намерен жениться – не удивляйтесь, что в законные жены мещанку беру. Есть у меня на то причины. Видите ли, я чудак. Люблю необычное, чтобы из ряда вон. У меня и отец чудак был, и все члены семейства чудаки. Я уже хотел однажды жениться – на дочке самого обыкновенного лавочника, она дивно пела в церковном хоре.
Ага, все та же басня!
— Нас здесь так много! — закричал он вниз, держась рукой за каменную ногу памятника; вторая рука сжимала свистящий мегафон. — Так много, что можно быть уверенным, некоторые пришли сюда по заданию и передают своим хозяевам все, что сейчас тут происходит. Я обращаюсь именно к ним. Идите к своим хозяевам и скажите им, что их власть кончилась. Все равно вам больше никто ничего не заплатит. А теперь я хочу сказать главное всем остальным. Мы должны ударить немедленно, иначе мы сами не простим себя, наши дети нам не простят. Начинаем движение. Перестаем стоять. Мы знаем, куда идти.
– Я и взял бы ее, – продолжал словоохотливый денди звонким, разносившимся по всему дому голосом, – да умерла, бедняжка. И я дал тогда обет не жениться, покуда не встречу другую, столь же добродетельную, столь же красивую и которая так же дивно будет петь «Stabat mater». И вот восемь лет скитаюсь по свету и не нахожу. То поет замечательно, но некрасива, или красива, но безнравственна, или добродетельна, но петь не умеет; не подходит, одним словом. И вдруг, сударь, в этом городишке отыскал ту, которую ищу так давно: девушку красивую, добродетельную и с голосом, на ней и женюсь; а вы теперь мне присоветуйте, какую мебель невесте в подарок купить?
И все пошли, все громче напевая и быстрее разгоняясь. Слыша подошвами, как миллионы забытых ежедневных человеческих драм впитались в землю и стали там горами каменного угля, морями скользкой нефти. Осталось найти рецепт и способ поджечь это, обжечь себя и других, превратить материю страдания в энергию смысла, ослепить внутреннюю контрреволюцию и превратить контрреволюцию внешнюю в дым — последний памятник «снятому» прошлому.
Все это прекрасно было слышно в соседней комнате. Тереза невольно заслонила собой лежавшую у нее на коленях Фаннину головку, точно боясь, как бы нелепая басня не отуманила ее, не нашла у нее веры. Ведь что стоит молодой девушке голову вскружить; они вон у цветков простых спрашивают: «Любит – не любит». А уж если в глаза им кто скажет…
Почтенный Болтаи, оправясь немного от изумления за время этой речи, подошел вместо ответа к конторке, поискал в ней что-то и принялся быстро-быстро строчить.
И уже на бегу, я, незаметно для других, прощаясь, постучу двумя пальцами в твою стену, как будто ребенок показывает стрельбу из пистолета. Как будто вместо «ставить к стенке» собрался стенку застрелить.
«Образцы подыскивает, счет составляет», – думал Абеллино, озираясь между тем и соображая: сколько может быть у филистера комнат и в которую он райскую птичку засадил? И слышала ли она, что он тут нарассказал?
Мы идем, потому что снимается ролик о никогда не происходивших событиях.
Мастер управился наконец со своим писаньем и с поисками, жестом подозвал Карпати и из пачки сотенных отсчитал для него шесть. К ним прибавил четыре форинта мелкой серебряной монетой и тридцать крейцеров медью.
– Будьте любезны проверить: раз, два, три, четыре, пять, шестьсот и еще четыре форинта тридцать крейцеров, – сказал он, пальцем дотрагиваясь до каждой кучки.
Какого шута лезет этот филистер со своими грязными грошами?
– Правильно? Потрудитесь теперь присесть и подписать вот эту квитанцию.
И он подал нашему шевалье составленную уже расписку в том, что данную взаймы девице Фанни Майер сумму в шестьсот форинтов с процентами в размере четырех форинтов тридцати крейцеров нижеподписавшийся такого-то числа сполна получил.
Король утопленников
1
Абеллино был поражен безмерно. Как, тупоумные эти, толсторожие филистеры все его планы видят насквозь?… К этому он совсем не был приготовлен. В таких случаях лучше всего оскорбленное достоинство разыграть.
И он молча, с барственным пренебрежением смерил мебельщика взглядом, стеганул в воздухе хлыстом, словно бы в знак того, что не желает разговаривать с этим пентюхом, повернулся и хотел идти.
Конечно же, у Короля была мечта. Если он закрывал глаза, видел волны: катятся, рождаясь друг из друга. Солнце высокое, маленькое и никаких птиц, потому что им неоткуда прилететь. Зеленые со свинцом бугры воды повторяются. Бесконечный шум ничем не стесненной жидкости. Спокойно падает пушистый снег, прибавляясь к океану.
2
В передней наступила в ту минуту глубокая тишина. Женщины в боковой комнате с трепетом, с сердечным замиранием внимали этому насыщенному грозовым душевным электричеством затишью.
Видя, что денди намерен удалиться, Болтаи еще раз повторил глухим от подавляемого волнения голосом:
Игрушечное ощущение. Вместо горизонта бледно-зеленая стена-пустота, как в очень большой комнате. Да и потолок, в смысле, небо, как в офисе, навесной — низкие пористые облака. Половина палубы пропала в тумане. Ю увидела столбы света, замершего между водой и небом. Айсберги. Такая гора пропарывает шутя двойную обшивку борта. Плавающие памятники тем, кого мы никогда не видели и поэтому не узнаем. Едва заметный уху хруст будит аппетит.
– Сударь, возьмите деньги, подпишите квитанцию. Иначе пожалеете, уверяю вас.
Карпати отвернулся с презрением и вышел, хлопнув дверью. Только в карете подумалось ему: почему не дал он затрещину этому грубияну? Спасибо еще должен сказать за эту его забывчивость.
Вслед за столбами следовала плоская ледяха. Оттуда грустно и растерянно смотрели на Ю и на палубу «Стеллы» четыре фигурки. Пингвины — не сразу догадалась она, сняв зеркальные «хамелеоны» с глаз. Знают, что ее, мимо плывущую, ждет, или как-то чувствуют, что ли? Может, мы все превратимся тут в пингвинов и будем так вот смотреть на новоприбывших, чтоб у них мурашилась кожа от наших птичьих взглядов. Они тоже, может, приплыли к королю. Какое от них чувство? — спросила Ю себя. («Чтобы ничего не бояться, — учит СеЗ, — чаще задавайте себе вопросы, но не риторические»). Убийственное спокойствие. Как будто ты всегда только и был пешей птицей нижнего полюса, а человеком притворялся, и вот хватит ломать комедию. Одна из птиц держит нечто в клюве. Точку, — подумалось Ю, — точку в конце нашего плавания, цель.
Но от ремесленника-то, простого столяра с грубыми ручищами, кто бы мог подобного самообладания ожидать? Натура необузданная, сангвиническая – и так достойно, не вспыхнув, не вспылив, дал почувствовать свою неприязнь растерянному кавалеру!
Очень давно она читала фантастику: остров утонул, а жители выжили, они — дельфины, но не вспомнила бы этого чтива, если бы ЮЗ не сказал вчера, нетрезво прижимаясь к ней под музыку, в дверях:
Рассказать об этой сцене приятелям Абеллино не решился. Какую версию ни преподнеси, при любой ремесленник выглядит победителем – это он слишком хорошо сознавал.
Но тем дело еще не кончилось.
— А мы, знаешь, превратимся. Его Величество сделает тебя русалкой или креветкой, черепахой может, если в недобром настроении, а меня — осьминогом. Я знаю, пир ждет нас в конце. Вечный пир на роскошном дне. Совсем недавно я понял. Был в ресторане, заказал спрута, и меня вырвало, как будто я ем самого себя, ну то есть как будто мясо человеческое, то есть или я только по виду двуногий, а сам — осьминогий, ну, ты понимаешь...
Болтаи не стал рассовывать деньги обратно по ящикам, а взял и отнес в «Пресбургер
[189] цайтунг», к ее достойному редактору, и вышеозначенная газета поместила на другой день на своих страницах следующее объявление:
Ю победила в борьбе за дверь и захлопнулась изнутри.
«Шестьсот четыре форинта и тридцать крейцеров поступило от местного жителя, отца семейства, на больницу для лиц мещанского сословия, каковой суммой изволил одарить приемную дочь жертвователя его благородие Бела Карпати, она же почла разумным обратить ее на более угодные богу цели».
Кого еще она недавно видела в воде? Вчера проплывали «Руки». Или «Ворота». Две многометровые с растопыренными пальцами растут из моря, будто держат гигантский невидимый шар. Там и прошел корабль. Между. Полярный ритуал. Слышала ли Ю о них раньше? Кажется, нет. Тревожная мысль: кто-то лежит, невообразимый, каменный, самый главный утопленник, и только руки, разжавшие жизнь, видны. Эс сказал, водолазы не подтверждают: локти просто вбиты в дно, это две платформы. Вроде бы их сделали фашисты прошлого века. Хотели прятать в Антарктике фюрера, и это его «Ворота». Они означают какую-то руну. Там было много птиц. На сгибах бетонных пальцев, во вмятинах ногтей спали чайки и кто-то еще. Не обращали внимания на корабль, будто заранее знали о нем. Когда «Стелла» шла через «Руки», Ю заметила лишайники в ладонях, это делало конечности еще более живыми. Или более мертвыми, как трупное цветение, послесмертное?
История нашей общественной жизни не запомнит такого афронта.
Случай наделал шума, ведь названное имя прекрасно было известно в свете. Кто потешался над странным объявлением, кто ужасался. Несколько остроумцев из-за зеленого стола в собрании принялись превозносить Абеллино за участие к страждущему человечеству; юные титаны ярились и бесновались, твердя, что подобных обид не прощают. Абеллино целый день рыскал по городу, ища, кого вызвать на дуэль; наконец цветом элегантной молодежи на совете у девиц Майер было решено направить вызов самому главе семейства.
Потом тюлень. Ей вспомнилось весело раззявленное усатое лицо мелькавшего в блестящих волнах бурого толстяка. Недолго гнался за кораблем, чирикал и свистел, пока жирная спина не скрылась. Мелкая прислуга приветствует новых подданных
Как? Почтенному Болтаи? Мастеру-мебельщику? Более чем странно.
Короля — так Ю это поняла. И тут же себя поправила: чтобы тюлень прислуживал Королю, ему для начала нужно захлебнуться плюс спастись. Да и то неизвестно, могут ли животные считаться подданными. Собственностью — да, но подданными — вряд ли.
А не примет если? Тогда оскорблять его на каждом шагу, пока из Пожони не удерет.
Они не умеют умолять и клясться. Пару раз били пушки, тоже очень приветственно, оказалось, кололся ледник. И еще буревестник, большой и белый, как самолет. «Трупоед», — обозвал его Эс, знавший, кажется, все. А позавчера ржавые водоросли, словно ниже воды лежит кровь.
Но чего же они добьются этим?
Ю спрятала зрение обратно в зеркальные стекла. «Смотришь, как под водой, на малой глубине», — смешил недавно СеЗ, но никто не захотел даже улыбнуться. «Ультрафиолет!» — остерегал всех Эс от видимых и невидимых лучей. Непрерывный день.
Того, что филистер струсит. Раскается, уймется, хвост подожмет. А что может быть лучше недруга раскаянного, присмиревшего: ведь он постарается искупить содеянное. И тогда… тогда фея, которую стерег побежденный дракон, станет легкой добычей.
Сама жизнь давала право на подобные предположенья. Сколько, бывало, раз не устающий донимать противника задира не только прекращал нападки, стоило припугнуть его хорошенько, но даже в тишайшего, нежнейшего друга обращался.
Не видно чужих, незнакомых звезд. Серебряный зверь, ревущий непонятно — вспомнила Ю ночной океан, когда еще «Стелла» шла там, где осталась ночь. В том, что все тут в этих предписанных Им очках-хамелеонах, есть киношная шпионская пошлость.
А сомнения в том, приличествует ли магнату драться с ремесленником, который, может быть, даже не дворянин, а если и дворянин, так всякого решпекта лишился, взявшись за простую работу, решив жить своим трудом, – такие сомненья, повторяем, вовсе не шли в расчет. Известно ведь, как робкие эти филистеры меняются в лице, доведись им на крестный ход в день тела Христова из собственного ружья в воздух выпалить, а уж вызова на дуэль филистер и подавно не примет, он объяснения предпочтет представить, то есть извиниться, да спрыснуть мировую. И тут-то маленькая наша затворница, как Геба, вином наполнит кубки, а любовью – сердца.
Как и в именах, которые роздал им Король для путешествия. Стороны света — восемь пассажиров. Четыре каюты, в одной из которых она одна.
Естественный ход событий в делах такого рода!
Так что под вечер Абеллино послал к столяру своих секундантов.
Пару часов назад миновали ледник Елены: сплошные синие колонны. Земное имя Ю, ждущее дома, как собака. Хасуэлл, Росс, Нокс, Эймери, Дейвис. И еще: Масон и Хендерсон. Она запоминала открывателей с перламутровой карты, вдавленной в стену кают-компании. Носить такие пассажирам «Стеллы» было бы гораздо удобнее. Но на все сейчас воля Короля. Захочет, и прямо в море «Стеллу» перекрестят.
Один был Ливиус, дуэльный авторитет, чье слово – закон в деле чести для юношей из общества, который с самим Виктором Гюго трудился над «code du duel».
[190] Другой – Конрад, мадьярский аристократ гиператлетического сложения, к чьим услугам с неизменным успехом прибегала поэтому каждая сторона, если опасалась, что вызываемый не удержится в границах приличий, фальстафово телосложение дополнялось импонирующей физиономией, а голос мог и медведя обратно в берлогу прогнать.
Вооружась pro superabundant
[191] и письменным вызовом, буде филистер начнет отпираться или скроется, паче чаянья, от них, два достойных кавалера разыскали жилище мастера и проникли к нему в контору.
Звук, будто рвут картон. Но это рвет ЮЗа. «Норд Пойнт», — читает Ю на спине его черной армейской куртки. Трудно вообразить большую географическую неправду. Согнувшись за борт, ЮЗ выбрасывает в океан бурую утробную струю. Ю заворожено следит, как жидкое щупальце мотается у него изо рта, словно он поспорил достать этой призрачной конечностью до волн. Немного времени ЮЗ пялится сквозь слезы в гудящую внизу черную бесконечность. Обернувшись, вытирает рукавом горький глянец с лица:
Мастера не было дома. Рано утром он сел с Терезой и Фанни в возок и уехал, – судя по дорожным сборам, надолго.
В конторе сидел в одиночестве Шандор и набрасывал образцы мебели на прикрепленном к доске листе бумаги.
— Разрешите представиться, я королевский писарь.
Два джентльмена сказали ему «бонжур», юноша ответил тем же и, встав из-за стола, осведомился, чем может служить.
Знакомиться каждое утро было его «остроумной» манерой. Вчера он был «барменом». Вынув изнутри куртки защелкнутый на кнопку блокнот, протягивает. Ю осторожно принимает.
– Гм-гм, молодой человек! – прогремел Конрад. – Это дом мастера Болтаи?
– Да, – отвечал Шандор, несколько недоумевая, к чему столь грозный тон.
— Да-да, моя миссия — описать Короля и когда-нибудь донести о Нем людям. Тем, кто, не ведая, дышит на суше, я имею в виду... Мне нельзя умирать, рукопись не готова, да и как же ее найдут?
Отдуваясь шумно, точно сказочный дракон, учуявший человеческий дух, Конрад обвел контору глазами и бросил совсем уж утробным басом:
– Надо мастера позвать.
Я хотя бы должен избрать правильный способ сохранения, не так же просто все эти годы записывал. Там вся правда о Короле.
– Его дома нет.
В компьютер не набирал, чтобы иметь гарантию личной безопасности. Зачем я стану нужен, если это в компьютере останется?
– А, что я говорил? – буркнул Конрад, кинув взгляд на Ливиуса.
И, положив один кулак на стол, а другой заведя за спину, приблизил свирепо голову прямо к лицу юноши.
— Так что пока, чем бы оно не кончилось, ты неубиваемый? — уточнила Ю, взвешивая в пальцах блокнот.
– Так где же он?!
— Неубиваемый, — повторил за ней ЮЗ приятное слово. — Можете выбросить туда, — указывает в пучину, — у меня все тут, — стучит себя пальцами в висок, — ведь упросил я его. своего Короля, а многие не смогли. Живу вот королевской милостью. Жду решения.
– Не изволил мне докладываться, – ответил Шандор, у которого достало хладнокровия даже тут выражения выбирать.
– Ну ладно, – проворчал Конрад, извлекая запечатанный пакет из внутреннего кармана. – Как звать вас, молодой человек?
Она отпустила блокнот в карман. За ночь нацарапал, а врет про «все эти годы», — мысленно фыркнула. ЮЗ чихнул себе в перчатку, засмеялся и сменил тему, наверное, вспомнив вчерашнее:
Недоумевая, Шандор с возрастающим раздражением смотрел на него во все глаза.
– Ну, ну, не пугайтесь, не собираюсь вас обижать, – снисходительно сказал Конрад. – Имя же есть какое-то у вас?
— А знаешь, у меня с утра не проходила эрекция, и я все думал, можно ли на корабле, кроме как со своей рукой. А потом чихнул и сразу же успокоился в мужском смысле, как будто кончил, и теперь чихаю, чихаю, простудился, как и все.
– Да. Шандор Варна.
Ю больше не хотела видеть этого мокрого, пьяного, отвратного слабака и пошла к себе.
Конрад записал и торжественно поднял пакет за уголок.
– Так слушайте же, любезный господин Варна… (Слово «господин» произнес он с некоторым ударением, точно давая понять молодцу, какую честь ему оказывают.) Это мастеру вашему письмо.
— Эй, — закричал он ей. — Почитай! У тебя нет гигиенической помады? Без нее тут.
– Смело можете через меня передать. Все могущие возникнуть в его отсутствие дела господин Болтаи доверил улаживать мне.
– Так, значит, берите пакет… – загремел Конрад и прибавил бы еще много разных импозантностей, не сбей его с толку явная неделикатность Шандора, который сам вскрыл адресованное хозяину письмо и отошел к окошку прочитать.
Последнего слова ЮЗ не нашел. Помада для мороза, конечно, была. Ю покупала неделю назад в последнем порту. «Мисс, вы на полюс?» — восторг и смятение в глазах лавочника, Грегора — запомнила она приколотую к рубашке табличку. Неплохо вспомнить чье-нибудь имя, когда твое, и всех здесь, под запретом.
– Что вы делаете? – вскричали оба секунданта разом.
– Мне поручено господином Болтаи прочитывать все поступающие на его имя письма, оплачивать все требования и обязательства.
Быстро спускалась внутрь, хотелось в каюту. Конечно, «писарь» — паршивый истеричный лузер, которому мало давали, но дело не только в этом. Ей не понравились слова про королевскую милость — жизнь. Она сама слишком часто думала о том своем самолете. Последнем. Больше не летала. Как он ворвался в море. Что это был за люк в густой темноте? Они все сейчас там — постучала она во внешнюю стену каюты — пассажиры того рейса сидят, пристегнутые. Летчики в кабине. «А я здесь». У них там коралл цветет. Ю закрыла глаза и опять представила, как целует королевский перстень. Холодный, словно отдельный зуб.
3
– Но это не того рода требование, как вы думаете! Это дело частное, личное, до вас не касающееся.
В одной из кают под ее ногами говорилось:
Шандор пробежал тем временем послание и сделал шаг к секундантам.
– Я к вашим услугам, господа.
— Команда... команда. Так ведь из них не тонул никто. Как мы можем после этого с ними честно говорить.
– Что?… Что вы хотите этим сказать?
— А может быть, кто-то из пассажиров тоже не тонул, как проверить? Даже и из нас никто не тонул, предположим, никогда. Докажите обратное!
– Удовлетворять все предъявляемые требования господин Болтаи уполномочил меня.
– Ну и что же?
— Тонул — не тонул, какая разница, — пожал плечами третий пассажир. — Главное, бактерии.
– Значит, – разглаживая развернутое письмо, сказал Шандор, – я и этот счет готов оплатить в любом месте и в любое время.
Четыре вопросительных глаза уставились на него.
Конрад глянул на Ливиуса.
— Вы что же думаете, этот большой пропеллер, который мы запустим, рассеивая королевский порошок, растворит вдоволь льда для нового потопа? Ой, вряд ли, мало верится, я знаю химию. Порошок наш — это микроскопические роботы скорее всего, и нужен для того лишь, чтобы докопаться, дотаять до внутренних полярных озер. Озера вскроются, а там бактерии старше птеродактилей. Отсюда пойдет эпидемия, перезагрузка мира, изменится маршрут истории. Носители — это ветра, течения, облака, да и мы сами, вернувшиеся в мир. Уверяю вас, все это заговор бактерий, вирусов, подселившихся к нам в городе.
– Парень шутит, кажется.
– Нет, господа, не шучу, со вчерашнего дня я – компаньон господина Болтаи, и, какие бы претензии к нашей фирме ни предъявлялись, мы, он или я, обязаны платить по ним в интересах взаимного кредита.
— А Король? Бактерии королевские? У Него что там, главный офис подо льдом, в закупоренном озере?
Конрад не знал уже, что и думать: то ли неграмотен совсем, то ли спятил молодец.
— Да нет же. Король — это транслируемый ими бред. Они заставили нас галлюцинировать и прислали сюда.
– Да вы прочли, что в этом письме? – набросился он на него.
– Да. Это вызов на дуэль.
— И вы верите в разумные бактерии, да еще с такой властью?
– Ну и с какой же стати хотите вы принять вызов, направленный совсем другому лицу?
— Я верю в управляемых людей. Возможно, они, микробы, все поняли и все прошли задолго до нас, приматов, но кто-то их там, в ледниковых линзах-озерах, запер навек, а теперь вот время.
– Потому что это мой компаньон, мой приемный отец, который сейчас в отсутствии, и любой успех или неудача, крах или скандал – все касается меня точно так же, как его самого. Будь он здесь, сам бы и отвечал за себя, но он уехал, а у меня есть причины не открывать, куда и на сколько. Так что господам ничего не остается, кроме как взять вызов обратно либо получить удовлетворение от меня.
— Но если это так, почему вы сейчас вслух об этом говорите.
Конрад отозвал Ливиуса в сторону: спросить, допускается ли такое кодексом чести. Ливиус припомнил подобные случаи, но только между дворянами.
— А вы думаете, я не понимаю, чему подвергаюсь? Я надеюсь на того, кто их там навечно заключил во льдах. В такой игре всегда больше, чем один игрок.
– Послушайте-ка, Шандор Варна, – сказал Конрад, – то, что вы предлагаете, принято только среди дворян.
— И как же так получается — бактерии ваши сразу и там, подо льдом, запертые, и здесь, взяли нас под контроль?
– Но ведь не я, сударь, вызываю, вызываете вы. На это возразить было нечего.
Конрад скрестил ручищи на своей широкой груди и подступил к молодому человеку.
— Ну, это, может быть, не совсем те, а другие. Все вирусы нашего мира, микроорганизмы там всякие, они, возможно, без тех подледных пленников, как неграмотные рабы без господ, как ноги и руки без голов, не знают, зачем им быть, и тоскуют по господам, по закупоренному разуму своему, миллионами лет томящемуся, мечтают вызволить элиту из глубин, вот и превратили тебя и меня в дрессированных собачек.
– Драться умеете?