Инна Юрьевна Бачинская

Женщина в голубом

Роман

…Я подошел, и вот мгновенный,Как зверь, в меня вцепился страх:Я встретил голову гиеныНа стройных девичьих плечах.На острой морде кровь налипла,Глаза зияли пустотой,И мерзко крался шепот хриплый:«Ты сам пришел сюда, ты мой!»Мгновенья страшные бежали,И наплывала полумгла,И бледный ужас повторялиБесчисленные зеркала.Николай Гумилев. «Ужас»
Все действующие лица и события романа вымышлены, любое сходство их с реальными лицами и событиями абсолютно случайно. Автор
* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.



© Бачинская И. Ю., 2020

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2020

Пролог

Не знаю почему, но сердце замирает,Не знаю почему, но вся душа дрожит…А. Апухтин. «Предчувствие»
Женщина, нагнувшись, пытаясь разобрать цифры, набрала код и проскользнула в подъезд. Вбежала на третий этаж, невольно оглянулась и прислушалась.

Все было тихо. Дом спал.

Она взглянула на часы, было двенадцать пятьдесят семь.

Позже ей часто снились эти цифры: единица, двойка, пятерка и семерка. Тысяча двести пятьдесят семь…

Почему ночью? Что за нелепые фокусы? Она чувствовала злобу и тоску, ей казалось, что капкан захлопнулся и ей не выскочить. И сны в последнее время снятся…

Сбежать? Все бросить и сбежать? Куда? Некуда бежать.

Чего он хочет? Сказал, поговорить. Дурацкая, нелепая случайность…

О чем? О чем… Разве она не знает, что ему нужно? А что ему нужно было раньше? Что же делать? Что?

Она вдруг осознала, что стоит перед знакомой дверью, не решаясь…

Он сказал, ухмыляясь: «Ключик не потеряла?»

Откуда он знал, что она не посмела выбросить проклятый ключ, что прятала его со всякими безделушками, этот проклятый золотой ключик. Как будто знала…

Она приложила ухо к двери и застыла, прислушиваясь.

За дверью было тихо.

Она достала из сумочки ключ и попыталась вставить его в замочную скважину.

Ключ, скрежеща, скользил по замку – она никак не могла попасть в замочную скважину, так дрожали руки.

Как агнец на заклании, всплыла слышанная когда-то фраза. Агнец, заклание, конец…

Он испортил ей жизнь однажды, сейчас он сделает это снова. Капкан захлопнется.

Первый раз ей удалось вырваться, теперь он возьмет свое. Она, дуреха, думала, что вырвалась, но ошиблась. Она помнит свой ужас, когда неожиданно увидела его, помнит, как уставилась на него… Как удав на кролика! Потом мгновенное облегчение – он ее не узнал! А потом он позвонил и сказал…

Он смеялся! И она поняла, что он узнал ее! Узнал с самого начала, но играл, как кот с мышью, издевался, как раньше, как всегда. Даже то, что он заставил ее прийти ночью…

Она опустила руку в сумку и нащупала нож. Вскрикнула, уколовшись, отдернула руку, сунула палец в рот, почувствовав сладковато-соленый вкус крови. Кровь… как предчувствие. Бежать! От него не убежишь…

Ей удалось наконец открыть дверь, и она, снова оглянувшись, вошла.

В прихожей горел свет. Дверь в гостиную была распахнута, и там тоже горел свет.

Ждет гостей!

Она позвала его, но ей никто не ответил. Она остановилась на пороге гостиной, но войти не решилась. Там было пусто. Ей было не по себе. Она снова позвала его, и снова ей никто не ответил. Она шла, вспоминая, где кухня. Возможно, он там.

Дверь в ванную комнату была раскрыта, свет горел и здесь. Она застыла на пороге, закрыв рот рукой, удерживая вопль.

Картина, представшая ее глазам, напоминала фильм ужасов. Мужчина лежал в кровавой ванне – запрокинутая голова, свисающая с края рука, красная лужа на белом коврике…

Она с трудом удержалась на ногах, чувствуя, как наливается чугунной тяжестью затылок, как с пронзительным визгом, причиняя нестерпимую боль, вонзается в виски сверло и меркнет в глазах. Она оперлась рукой о стену, чувствуя, как подкатывает тошнота. Закрыла глаза, пережидая приступ.

Очнувшись, метнулась к выходу, цепляя плечами стены, оступаясь и скользя на паркете; упала, ударившись виском о край тумбочки, и потеряла сознание…

…Она пришла в себя от холода. Она лежала на полу, ее колотил озноб. Из полуоткрытой входной двери тянуло ледяным сквозняком. С трудом она встала на колени и, цепляясь за стену, поднялась.

Потрогала голову, почувствовала боль и отдернула руку.

В квартире по-прежнему было очень тихо и пусто. В тишине вдруг проступил мерный стук капели – где-то далеко капала вода… или кровь?

В сознании ее промелькнула картинка: человек с запрокинутой головой лежит в кровавой воде, торчащая рука, под ней красная лужа. В ушах стучало мерно и страшно…

Женщина выскользнула из квартиры – оглушительно хлопнула дверь, и она, вскрикнув, помчалась вниз…

Глава 1

Неистовость

Все проходит…Велением судьбы я ввергнут в мрачный склеп,Окутан сумраком таинственно-печальным…Шарль Бодлер. «Мрак»
Его разбудил какой-то звук. Он открыл глаза – в спальне царил полумрак – и увидел низкий потолок с поперечной трещиной. Перевел взгляд на окно, прикрытое пестрыми шторами, через которые просвечивал неяркий утренний свет. Задержал взгляд на картине на стене напротив кровати – полуголые женщины, опахала из страусовых перьев, черные мальчики-служки…

Он испытывал растущее чувство оторопи и недоумения. Повернул голову и отпрянул, из горла рванулся хриплый звук, не то ругательство, не то возглас изумления.

Рядом с ним лежала женщина. Он приподнялся на локте, чтобы рассмотреть ее, и застыл, резко втянув воздух, не веря глазам, чувствуя, как мерзким комом подступает к горлу дурнота.

Она лежала неподвижно, полуотвернувшись, с разбросанными в стороны руками, небрежно прикрытая, а вокруг – на подушке, простыне, брошенном полотенце – везде! – страшно краснели пятна…

Он сразу понял, что это кровь. Сел рывком, отодвинувшись на край кровати, не в силах отвести взгляд от ее тела, все еще не веря…

С ужасом заметил нож, полускрытый простыней, – в глаза бросилась прозрачная наборная из разноцветного пластика рукоятка. У него был такой же, с пружиной, подарок приятеля-сидельца; по молодости он иногда таскал его с собой, больше для понтов.

Он протянул руку, чтобы взять нож, но не решился, и рука застыла на полпути. Долгую минуту он тупо сидел с протянутой рукой; голова была тяжелой, в затылке и висках страшно и тяжело бил молот.

В нос вдруг шибанул сладкий, приторный запах крови, и едва он успел вскочить, как его стошнило. Мерзкая вонючая масса исторгалась наружу с кашлем и рычанием, из глаз лились слезы, и боль раздирала горло и грудь.

Закрыв глаза, держась за спинку кровати, он приходил в себя. Сердце било набатом, и ему казалось, что от ударов сотрясаются стены незнакомой и чужой комнаты.

Он охнул от внезапного резкого сигнала мобильного телефона, испытав страх почти животный. Серебристый аппаратик лежал на полу у комода, вереща и мигая, словно чей-то подсматривающий взгляд.

Мужчина смотрел бессмысленно и не шевелился. Потом взглянул на лежащую в кровати женщину, словно надеясь, что она проснется.

У него мелькнула мысль: кто звонит ей в такую рань? Или будильник? Мелькнула и тут же исчезла.

Он наткнулся взглядом на окровавленные тряпки, снова схватился за спинку кровати и закрыл глаза, пережидая вновь накатившую тошноту.

Телефон наконец заткнулся, и наступила жуткая тишина.

Он поспешно подобрал с пола одежду и на ватных ногах пошел из спальни. Не взглянув на женщину.

Она была ему незнакома. Спальня была чужой. Запахи жилья были чужими. Небогатая мебель, скрипящие половицы, пестрые шторы – все было чужим.

Он поспешно оделся и подошел к окну, пытаясь понять, где находится. Чужой двор был пуст, на лавочке у подъезда никто не сидел. Он прислушался – ему показалось, он слышит голоса. За стеной действительно бубнили голоса, не то жильцы, не то телевизор.

Он достал из кармана мобильный телефон, часы показывали десять минут седьмого. Нужно немедленно убираться! Еще немного, и народ потянется на работу.

Он почти не помнил, как попал сюда, не помнил, был ли на машине. Нет! Они приехали на такси! Да, на такси.

Вчерашний вечер, минуту назад стертый из памяти, возвращался кусками. Он опять перебрал и… сорвался? Ему нельзя пить. А кто… эта? Он был уверен, что никогда раньше ее не видел… Откуда она взялась?

Память возвращалась рывками. Он увидел картинку – высокая девушка с длинными светлыми волосами пытается выдернуть каблук из щели люка и взмахивает руками, чтобы не упасть.

Лица ее он вспомнить не мог. Только длинные светлые волосы. И голос. Она что-то сказала… кажется, чертыхнулась. Увидела его и попросила помочь…

Такая глупость, сказала, прямо капкан, не дай бог, сломался каблук!

Низкий, негромкий голос… Он не терпел женщин с фальшивыми детскими голосами.

Красивая. Так ему показалось.

У него мелькнула мысль, что надо бы вернуться и рассмотреть ее хорошенько или проверить документы, чтобы узнать, как ее зовут…

Может, она живая… Живая?

Он сделал шаг по направлению к спальне и остановился, вспомнив неподвижное тело, кровь…

«Убирайся», – приказал себе. Пока не вернулся… не вернулись… кто там с ней живет? Подруга? Тот, кто звонил? Пошел вон!

Он осторожно открыл входную дверь и прислушался.

На лестничной площадке было тихо. Через тусклое окно наверху пробивался неверный свет.

Он ступил через порог, осторожно закрыл за собой дверь и скатился вниз. Выскочил из подъезда и зашагал со двора под прицелами воображаемых враждебных взглядов, которые ощущал шкурой.

Он прошел несколько кварталов, никем не остановленный, не привлекая ничьего внимания.

Улица была ему незнакома – обычный спальный район. Народу было немного, и был он опухший и заспанный.

Он подумал, что ничем не выделяется, такой же опухший и несвежий, несмотря на дорогой костюм. Он попытался отряхнуть пиджак, только сейчас заметив пыль на рукаве, и увидел, что руки испачканы красным.

Потрясенный, он поднес их к глазам, не желая верить, надеясь, что ему кажется. Преодолевая приступ паники, он стоял на нетвердых ногах, держа перед лицом испачканные ладони, чувствуя тошнотворный запах крови, задерживая дыхание, чтобы прекратить спазмы в желудке.

Почти без сил он упал на скамейку в каком-то жалком сквере. Достал телефон, набрал номер.

Там откликнулись сразу.

– Роб, у меня проблемы, – с трудом выговорил он.

– Ты? Что случилось? Ты где?

– Не знаю. Улица Космонавтов, тут какие-то ремонтные мастерские…

– Космонавтов? – удивился тот, кого назвали Робом. – Как тебя туда занесло? Это же пригород! Что случилось?

– Роб, мне нужна помощь, – перебил он. – Можешь приехать? Я не хочу вызывать тачку. Тут сквер с фонтаном, рядом дом пятнадцать. Жду.

…– Я ничего не помню! – Носовым платком, намоченным в грязной воде бассейна, он снова и снова тер ладони, пытаясь оттереть кровь. – Я не помню, как мы добрались до ее дома, я не помню, как ее зовут… Помню только, что бармен вызвал такси, мы сели, и она сказала адрес. Проснулся утром, а она рядом в крови…

Они сидели в машине Роба.

– Подожди, что значит в крови? Ты ее избил? Или… что?

– Не знаю! – в отчаянии выкрикнул мужчина. – Не помню. Я перебрал вчера и, наверное, сорвался…

– Подожди. Ты видел нож или… что-нибудь? Может, она живая! Кто она такая?

– Не знаю! – В голосе мужчины звучало отчаяние. – Там был нож… кажется… Не знаю! Кажется, был… Я сразу ушел. Она была вся в крови и не шевелилась. Я даже не помню, как ее зовут!



– Давай вернемся, посмотрим, может, ничего страшного…

– Нет!

Эстетика Бескова

– Ладно. Я отвезу тебя домой, вернусь и посмотрю сам. Приведи себя в порядок. Я позвоню. Дверь заперта?



– Нет. Не знаю… Я просто прикрыл. Не помню… Что ты собираешься делать? – Они смотрели друг на друга. – Нас видели в баре, какие-то ее знакомые, и бармен ее знает. Она заговорила со мной на улице, у нее каблук застрял, я помог, и мы зашли в бар… там рядом. Мы пили коньяк и шампанское. Если она… если я ее…

Стендаль в предисловии к «Жизни Наполеона» писал: «Поскольку каждый имеет определенное суждение о Наполеоне, это жизнеописание никого не может удовлетворить полностью».

– Давай без истерики, в случае чего мы были вместе, понял? Я все сделаю и сразу позвоню. Номер дома и квартиру помнишь? И приведи себя в порядок, – повторил.

…Он отпер дверь, почувствовав мимолетное облегчение – ключ и портмоне были на месте.

Это мнение великого романиста справедливо и сегодня, когда речь идет о когорте великих! будь то политики, художники, ученые или любой другой человек, находящийся в эпицентре общественного интереса.

Квартира встретила его гулкой тишиной. Уже неделю он был один, Лена после очередного скандала уехала к матери.

Писать об удивительном тренере и футболисте, приковавшем внимание всего футбольного мира, не менее трудно, потому что Бесков как личность столь ярок и сложен, что нужны современные Стендаль, Манфред или Тарле, способные создать жизнеописание человека, повлиявшего на развитие современного советского футбола не меньше, чем великий корсиканец на историю Франции.

Прямо в прихожей он стянул с себя одежду и сунул в пластиковую торбу, лежавшую на тумбе; отшвырнул торбу к двери, чтобы не забыть выбросить.

Собранные в этой книге наблюдения и размышления о футболе Константина Ивановича Бескова — замечательные жизненные страницы самого автора. Счастливо сочетая в себе игрока и тренера, футбольного философа и художника, Бесков видит футбол и свою жизнь в нем не извне, с высоты прожитых лет, но и изнутри, в качестве практика, постоянно решающего все новые и новые задачи.

Босой, нагишом он отправился в кухню. Распахнул холодильник и достал бутылку водки. Стал пить, давясь и обливаясь, избавляясь от липкого страха. Мгновенно опьянел и побрел в ванную…

В этой исповеди каждый найдет для себя созвучные мысли: тренер, думающий о том, как создать команду-звезду; игрок — о том, как самому стать звездой и попасть в звездную команду; любитель футбола со стажем испытает ностальгические чувства от прикосновения к событиям давно минувших дней; «фэн» — понимание того, что футбол не исчерпывается скандированием, не самых удачно подобранных наборов рифм.

До вечера он пробыл в бессознательном тяжелом забытьи, между сном и явью; открывая иногда глаза, он видел над собой покачивающийся потолок. В желудке начинала царапаться голодная кошка, и он закрывал глаза.

Свою эстетику, как и великий Станиславский, проживший свою жизнь в искусстве, Бесков пытается строить, опираясь не только на субъективную, но и объективную основу.

Мысли были короткие, отрывочные, сквозь них как заклинания прорывались отдельные слова и фразы: сорвался, сошел с ума, попался на крючок, Пашка отмазал, опять…

Футбол прекрасен не потому, что он нам нравится, а потому, что велик сам по себе. А от того прекрасна и жизнь, прожитая в футболе и во имя футбола.

В случае чего… что делать? Снова лечиться? Жрать сладковатые розовые таблетки, от которых выворачивает наизнанку? Или чего похуже? Второй раз не сойдет с рук…

Любая истинно творческая натура, настоящий художник, великий режиссер, ученый или тренер, войдя в искусство, науку или другую сферу человеческой деятельности, встречает сложившуюся систему ценностей, отношений, взглядов, условностей и в той или иной мере ему приходится адаптироваться к ней. Однако гений идет по другому пути. Он изменяет устоявшиеся парадигмы, ломает устои, приносит новую «философию», которая далеко не всем оказывается по вкусу. Так или почти всегда так поступал Бесков: в сборной СССР, «Динамо», «Спартаке» а также везде, куда ни заносил его «ветер перемен» и собственный мятежный дух.

Особый человеческий и тренерский дар позволял предвосхищать и постигать природу Футбола шестидесятых, семидесятых, восьмидесятых, открывать вещи существующие, но скрытые от взора большинства.

Роб позвонил поздно ночью.

Бесков живет в футболе, постигая его природу интуитивно, переживая особое чувство вдохновения, озарения, которое превыше разума и холодного рассудка иных коллег-современников, и поэтому кажется чем-то непостижимым, внушенным свыше.

– Спишь? – спросил.

Жизнь автора этой книги в футболе сама по себе произведение искусства и театр, в котором Бесков сам себе режиссер; его партнеры — футболисты и футбольные функционеры, которых ему не всегда удавалось самому выбирать, а зрители — болельщики, которые всегда с увлечением следили за искусством мастера.

– Что, – выдохнул он, – говори!

Предисловие к этой книге — это не только счастливая возможность высказать благодарность автору от его многочисленных коллег и почитателей, но и искреннее пожелание новых жизненных достижений. Ведь весна-94 — время новой встречи Бескова и -Динамо», а это значит, что большая жизнь в большом футболе продолжается.

– Все в порядке. Ты был у меня со вчерашнего вечера. Перепили, и ты остался ночевать. Утром я отвез тебя домой.

А. И. Воробьев, доктор экономических наук,

– А… – начал было он и запнулся.

генеральный директор АО ФК «Динамо» Москва

– Все в порядке, – повторил Роб. – Слышишь? Выдохни. Вольно. Потом расскажу. Устал. Спокойной ночи.



Только сейчас он перевел дух и почувствовал, что голоден. Нашел в холодильнике мясо и сыр, достал из хлебницы черствый хлеб. Стал жадно глотать, не жуя, чувствуя, как отпускает внутри туго сжатая пружина и накатывает полуобморочное ощущение эйфории.

Самый страшный враг прогресса — предрассудок; он тормозит, он преграждает путь к развитию. Таким предрассудком в нашем искусстве является мнение, защищающее дилетантское отношение… к своей работе.

Роб все сделал. Роб надежный друг. Они вместе с детства, он не подведет.

К. С. Станиславский,

Он поднял с пола пустую бутылку, потряс, «выжал» пару капель и чертыхнулся.

«Моя жизнь в искусстве»



Ленка уничтожила все запасы, дрянь! Вылила в раковину. Воспитывает.

Не люблю распространяться о себе. Но в течение многих лет получаю письма от любителей спорта: «Константин Иванович, почему не пишете книгу о своей жизни в футболе? Хочется знать, как складывалась ваша спортивная судьба, не по слухам, не по легендам и досужим вымыслам, а на самом деле». Коллеги-тренеры советуют: «Написали бы подробно, в деталях, каков путь к тренерской зрелости, как создаются команды, выигрывающие чемпионаты или медали призеров, как угадать в юноше из второй лиги будущего игрока сборной страны».

Он сжал кулаки: убить мало! Вспомнил, что в прикроватной тумбочке, кажется, есть что-то. Коньяк!

За что миллионы людей на планете так пылко любят футбол? Понятно: за состязательность. За сочетание спорта с искусством. За то, что футбол — как сама жизнь, он — одно из ее проявлений, и, как в жизни, серьезное уживается в нем со смешным, суровое — с трогательным. За то, что футбол не терпит фальши: плохому игроку не помогут ни связи, ни протекция, ни интриги; зрители не примут плохую игру. За непредсказуемость ситуаций, а нередко и результатов. За то, что футбол никогда не кончается, периодически обновляясь, и никто не вправе назвать себя раз и навсегда сильнейшим. Футбол продлевает людям детство, продолжая для всех возрастов нестрашную игру в войну; у каждой футбольной «армии» — свой флаг и свой штаб, свои стратегия, тактика, тылы, разведка и резервы. Но даже самые тяжкие поражения в этой войне не бывают смертельными и окончательными. Футбол — наиболее логичный и гуманный способ выяснения международных отношений. Победа в футболе рождает национальную, государственную гордость, пожалуй, не меньше, чем победа в войне.

Снова пил торопливо, обливаясь и захлебываясь. Потом свалился в кровать и уснул мертвецким сном…

В футбол играет команда. Сообщество людей, в котором успех каждой отдельной личности зависит от стараний всех, и наоборот. Поэтому не может быть преуспевающим футболистом эгоист, эгоцентрист: беречь «себя, любимого» в футболе никак не получается. Одно из непременных свойств души настоящего футболиста — острое чувство коллективизма, общности с товарищами, принадлежности к этому клану, этой мужской семье. Можно быть общительным или замкнутым, эрудированным или несведущим, с чувством юмора или вовсе без оного, — но нельзя не быть командным.

Глава 2

О богах и героях

Тот, кто однажды отдаст свое сердце футболу, никогда уже не сумеет полностью с ним расстаться.

Оглядываясь на пройденные семь десятилетий, осмысляя все со мной происшедшее, я решился попытаться выполнить многочисленные просьбы, пожелания и советы — ради пользы дела, ради футбола. Это решение подкреплено надеждой, что мой практический опыт, мои жизненные, игровые и тренерские принципы окажутся полезны тем, кто так или иначе посвящает себя футболу. А возможно, не только им (автор всегда рассчитывает на большее), возможно, совсем не футболисту пригодятся мои мысли, наблюдения и выводы, мои жизненные правила. Лишь поэтому отваживаюсь на столь несвойственное мне предприятие; но уж в таком случае намерен рассказывать обо всем без ретуши и прикрас — так, как оно было на самом деле.

Небьющаяся игрушка полезна для того, чтобы разбивать ею другие. Закон Ван Роя


– Суаре… Какое к черту суаре? Опять я поддался на твои репортерские заморочки! Что это такое, кстати? – недовольно спрашивал Олег Монахов своего друга журналиста Лешу Добродеева, недовольно же озираясь.



– Баранья нога! – отвечал Леша Добродеев, журналист самого популярного в городе печатного издания «Вечерняя лошадь», он же Лео Глюк.



Золотое перо отечественной журналистики, оно же бессовестное и привирающее, но кого интересует истина? И кто скажет, что такое истина?

НАЧАЛО

Философы и другие ученые, даже физики с математиками, плавают в определении, прикрываясь всякими «если», «при условии» и «в случае». Из чего можно заключить, что безусловной истины не существует в природе. Аномалия. Разве что на уровне «дважды два четыре», а копни глубже – полная неясность и мрак!



Так что можно быть хорошим журналистом и при этом врать. Более того, вранье приветствуется, потому что вранье всегда интереснее голого факта. И опять-таки, вранье или фантазия?

При слове «детство» мысленно вижу окраинный индустриальный пейзаж Москвы 1920-х годов. Жили мы у Заставы Ильича, на шоссе Энтузиастов — второй дом от моста, по которому днем и ночью шли поезда курского направления железной дороги. Чуть наискосок от нашего дома — станция Москва-Товарная; дальше — завод имени Войтовича, а с противоположной стороны нашего двора — «Серп и молот», прежде именовавшийся заводом Гужона. Обитали мы конечно же в коммунальной квартире без удобств: за водой надо было ходить на улицу к колонке, на зиму заготавливать дрова. И вокруг был рабочий люд.

Алеша Добродеев скорее фантазер, витающий в своих фантазиях, и что примечательно, он в них верит! Как у всякого журналиста, у него есть несколько «горячих» и любимых тем, таких, что, разбуди ночью, оттарабанит как по писаному: многоярусные подземные ходы в районе Елецкого монастыря и зарытые там клады, призраки зловещих Антониевых пещер, где он лично своими глазами видел бестелесного монаха и слышал леденящие кровь в жилах стоны, страшные преступления, загадочные убийства, а также всякие местные культурные события и сплетни. Еще летающие тарелки.

Отец, Иван Григорьевич Бесков, рабочий человек, очень сильный физически и очень немногословный, уходил из дому рано утром и возвращался поздно вечером. Трудился он на разных предприятиях; к моменту, когда я начал играть в футбол за команду «Серпа и молота», отец работал на заводе «Электропровод». Занималась мной в основном мать, Анна Михайловна. Строгая, порой суровая, она контролировала каждый мой, маленького футболиста, шаг. Воспитывала, наставляла, требовала, наказывала, прощала. Поэтому мне и удалось избежать многого плохого, что, к сожалению, вошло в жизнь некоторых моих партнеров-сверстников.

Любимое хобби, оно же маленькая слабость – страсть к публичным выступлениям, как то: открытие выставок, вернисажей, ярмарок, приветственные речи для иностранных гостей и местных юбиляров, встречи с поклонниками и продажа собственной книжки об истории города с подробным пересказом до полного выноса мозга и дарственными надписями всем желающим.

Среди тех ребят, которые играли в футбол, были такие, что жили возле Рогожского рынка, «филиала» печально известной Сухаревки… Кое-кто из них приворовывал на рынке, многие курили, начинали выпивать. Меня от этих напастей уберегли строгость и настойчивость матери.

Хлебом не корми, дай… как это сейчас говорят? Попиариться! Во-во.

Мне еще не было шести лет, когда дядя Ваня, Иван Михайлович, родной брат матери, казавшийся мне очень пожилым (ему тогда было около тридцати), впервые повел меня на футбол. Точно не скажу, на какой стадион, но в то время большинство стадионов было на одно лицо: никаких трибун, лавочки вдоль игрового поля, а многие зрители смотрели матчи вообще стоя. Публика собралась самая простая, и одеты все просто и вроде бы одинаково: косоворотки, пиджаки, брюки, заправленные в сапоги… В тот первый «мой» день играла команда «Рускабель» — не помню, с какой командой; этот матч перевернул все в моей мальчишеской жизни, в сознании, мировосприятии.

Леша Добродеев неутомим и подвижен, несмотря на внушительные размеры, оптимистичен и готов бежать куда угодно по первому зову. В отличие от Олега Монахова, Монаха для своих, друга и соратника, который часто мрачен, задумчив и недоволен отсутствием жизненного перца, интересных событий, количеством дураков в жизненном пространстве и часто впадает в хандру. В состоянии хандры он весь день лежит на диване, рассматривает потолок, думает и вспоминает, как он, эх, было время, каждую весну собирал неподъемный рюкзак, бросал жен и друзей и летел в пампасы, в Сибирь, в Непал, в Индию или на Алтай, задумчиво ходил босиком в благостных храмах с курящимися благовониями, ночевал в бедных лоджиях или жил в монастырях у улыбчивых безмятежных лам, убирал и рубил дрова, а по утрам любовался цветущими олеандрами на фоне заснеженных горных вершин и думал о вечности. Или подолгу сидел, набросив на плечи плед, у костра на берегу быстрого и холодного ручья, помешивая кипящую в казанке уху из выловленной собственноручно рыбешки, пробовал, добавлял соли, лаврового листа и перца. Слушал, как пошумливают верхушки столетних кедров, и думал о вечности. А потом засыпал сном праведника в палатке, и снились ему прекрасные сны, и он улыбался во сне, правда, наутро ничего не помнил. И ни Интернета тебе, ни телефона, ни автомобилей, ни соседей, ни женского визга – одна первозданность, а из плодов цивилизации всего-навсего несколько упаковок таблеток, навязанных Анжеликой Шумейко, супругой друга детства Жорика, которая всякий раз провожала его со слезами и не чаяла увидеть снова.

Я был потрясен, поражен, захвачен футболом — несравненным зрелищем, которое с того дня мог смотреть бесконечно. Защитники били по мячу мощно и гулко, пускали головокружительные «свечки»; форварды чуть ли не прорывали сетки ворот своими пушечными ударами — так мне казалось; голкиперы летали между стойками. И все это богатырское действо творилось прямо на глазах, и никто не мог предсказать, какая команда победит. В тот вечер я, наверное, и стал футболистом. Потому что уже на следующий день вышел на «платомойку» (так звался у нас пустырь, где женщины из окрестных домов стирали вещи) и примкнул к сверстникам, гонявшим за сараями резиновый мячик. О настоящем футбольном, с тугой шнуровкой, кожаными долями мяче мы тогда и не мечтали.

Было у нас несколько футбольных мест. Например, незастроенная площадка между домами № 9 и 11, разделенная мостовой. Играть эта мостовая нам не мешала, хотя падение на ее булыжник было весьма чувствительно. Играли мы двое на двое, трое на трое. А если во дворе никого не оказывалось из партнеров, можно было совершенствовать точность удара: бить и бить мячом в стену дома, который был без окон, следовательно, разбить там было нечего.

Анжелика хорошая женщина, но заполошная: чуть что – сразу в крик, но при этом оптимистка и добродушная пофигистка. Так что Жорику, можно сказать, повезло, плюс трое детишек: девчонки Марка и Куся и Монахов крестник маленький Олежка.

Эти пустыри — подлинное футбольное гнездо, где птенцы начинали расправлять крылья. Колоссальный (без преувеличения) объем футбольной работы выполняли мы на этих пустырях: беспрерывная многочасовая игровая практика. А борьба за победу — какая команда скорее забьет в ворота соперника двенадцать мячей — заставляла учиться свободно владеть мячом, быстро и легко делать все то, что полагается и нужно делать на футбольном поле.

Монах лежит на диване, смотрит в потолок, вспоминает. Бродит мысленно по Сибири, один или с бродягами, беглым криминалом, браконьерами всех мастей, находя общий язык с самыми одиозными представителями человеческого отребья. Собирает целебные корни, грибы, ягоды и травы. А также рецепты народных и шаманских снадобий, заговоров и приговоров. Живет в палатке или под развесистой елкой, купается в проруби.

Кого из известных, самых заметных футболистов прошлых лет ни спрашивали: «Где начинал?» — ответ был: «На пустыре» или «Во дворе». Григорий Федотов — на пустыре в окрестностях Ногинска, Эдуард Стрельцов — во дворе в Перове, Валентин Иванов — во дворе на Автозаводской улице, Игорь Нетто — во дворе на Сретенке… Да и мастера намного моложе нас, например Олег Протасов, нападающий сборной СССР 1980-х годов начинал во дворе в Днепропетровске.

Однажды, потеряв тропу, он зимовал в землянке между небом и землей. Всяко было, и приятно вспомнить по возвращении в цивилизацию. И кровоточащие десны, и голод, выгрызающий кишки, и видения ангелов и дьяволов, манящих куда-то, и понимание, что все, амба! Приехали. И тут же неизвестно, откуда берущееся мощное, как ослепительный взрыв, звериное рычащее желание жить. Включающийся резерв, испытать который дано не всякому. Да и не всякий способен. Назовите это как хотите: адреналин, воля к жизни, драйв, химия, космическое второе дыхание, страсть, рык…

Помнится, Валерий Воронин, оказавшись вместе со сборной СССР в Рио-де-Жанейро, отправился в свободное время на пляж Копакабана и попытался поиграть с тамошними мальчишками. Выяснилось, что те технические приемы, которые искусный Воронин вполне справедливо считал своим игровым коньком, бразильские мальчишки выполняли между прочим, без какого-либо напряжения, как нечто само собой разумеющееся. Вот откуда вышли Пеле и Гарринча! С песчаных и пыльных полей с самодельными воротами!

Кто пережил, запомнит и пересмотрит взгляды на жизнь в сторону оптимизма, а всякие жизненные ухабы и невзгоды покажутся ему сущим пустяком, уж поверьте.

Меня спрашивают: в какой степени сказывается природное дарование футболиста? Как и во всяком деле, природный дар, талант — счастливое свойство, помогающее достичь больших высот. Но без соответствующих условий, среды и усилий этот дар не гарантирует мастерства, тем более виртуозности. Способности еще нужно раскрыть и развить. Надо играть самому и смотреть матчи мастеров, запоминая их приемы и действия, стараясь повторить, освоить, отшлифовать.

Был Монах женат три раза на интересных, умных, добрых женщинах, но всякий раз наступал момент, когда он стаскивал с антресолей неподъемный рюкзак, и прости-прощай! Иногда пропадал на пару лет, а то и поболе. Возвращался задубевший, заросший, обветренный, отвыкший от цивилизации и полдня отмокал в ванне у гостеприимных Жорика и Анжелики, поливая себя шампунями и гелями, потому что брошенная жена на тот момент была замужем за другим.

Мне посчастливилось: условия (пустырь, отсутствие многих нынешних развлечений — телевидения, магнитофонов, дискотек и прочего, чем располагает сегодня подросток или юноша), среда (можно сказать, повальное увлечение футболом моих сверстников и парней постарше, а также простота нравов и интересов) и усилия (много часов работы с мячом) сделали свое дело.

Она бы с радостью вернулась, только позови, но Монах не звал. Он любил начинать сначала. Жизнь, работу, любовь.

По-видимому, природа наделила меня неплохими исходными данными, потому что лет в десять я был замечен: достаточно взрослые люди стали звать меня в свои самодеятельные команды.

Работа! Любимый препод в политехническом университете, восхищение студентов, готовая докторская, не сегодня-завтра защита – и вдруг все рухнуло в одночасье.

Футболисту необходимо разностороннее развитие. Ему нужно заниматься плаванием и легкой атлетикой, в какой-то степени — и тяжелой (гирями и штангой, пусть не чересчур весомой), развивать глазомер, координацию и резкость движений, реакцию. С малых лет я любил городки — просто любил, не задумываясь о глазомере и точности удара, но и тут природа оказалась ко мне благосклонной. Также лет с десяти взрослые дяди-городошники звали в свои импровизированные команды. Биту мне позволялось бросать с половины дистанции, иначе бы не добросил… Зимой я катался по шоссе Энтузиастов на санках, поставленных на три конька, — там был уклон, я ложился на санки и ехал. Или на коньках-«снегурочках», цепляясь проволочным крючком за рукоять задней двери трамвая или задний борт грузовой автомашины. Увидела бы мать — не миновать мне взбучки. За забором нашего двора проходила заводская, «Серпа и молота», железнодорожная ветка. С ее насыпи мы зимой съезжали на самодельных лыжах, которые мастерили из досок от бочек.

Рецидив утомления от цивилизации, острая фаза. Докторская побоку, что тем не менее не мешает Монаху рекомендоваться доктором физико-математических.

Спортивное развитие в детстве заложило основу на всю жизнь. Обкрадывают себя те нынешние ребята, которые просиживают полдня перед телевизором или видеомагнитофоном, часами дергаются на месте под синкопы «хэви метал», да при этом курят, а то и выпивают: они лишают себя здоровья, радости спортивных состязаний, а некоторые из них безжалостно убивают в себе тот бесценный спортивный дар, которым наделила их природа.

Маленькая человеческая слабость, кто из нас без греха?

Он стащил с антресолей рюкзак и…

…Вот я, девятилетний, выхожу после уроков на пустырь. Никого из наших еще нет — не беда! Я в одиночку посылаю мячик в стенку, он возвращается, и я стараюсь ударить по нему без остановки или обработки, одним касанием. Он снова возвращается, и я мягко принимаю его на внутреннюю сторону стопы — это один вариант остановки мяча. Другой вариант — грудью. Третий — бедром. И еще, и еще… Останавливаю отскакивающий от стенки мячик всеми способами, доводя выполнение приемов до автоматизма. А теперь займусь отработкой точности передачи: на десять метров, на пять, на пятнадцать, снова на десять. Потом отшлифую удар низом. И навесной. И резаный, крутящийся, обманный…

Дальше по накатанной. Какая, к черту, докторская, если бес странствий толкает под локоть и посылает сны с картинками быстрой говорливой речки, столетними кедрами, цветущими олеандрами и заснеженными горными вершинами. Просыпаешься утром, а в груди тоска, и «глаза б мои не видели» ни толпы, ни вонючих механизмов на дорогах, ни соседа, уснувшего в лифте. А взять академические склоки? Лучше и не брать. Ребята, правда, хорошие, неглупые, понимающие. Куда потом это все девается, и на место чистого юношеского идеализма и горения приходит приземленность и погрязание в быте? Идиотские риторические вопросы, на которые много разношерстных ответов, но ни одного в формате «да-нет».

И так изо дня в день. Кроме того, мы по очереди жонглировали «лямкой» — тряпочкой, в которую завязывали монету или пломбу. Кто больше раз подбросит «лямку» внутренней стороной стопы? Сто раз! Кто больше? И внешней стороной стопы — тоже сто раз! И чтобы эта тряпочка ни разу не упала наземь. Это, так сказать, подсобное упражнение, но оно «работало» все в том же направлении.

Приятно вспомнить посиделки под пивко в припортовом баре, треп о политике, судьбах мира, смыслах, споры с косноязычными работягами-докерами. Да-да в паршивой вонючей забегаловке в речном порту, а не в понтовом кафе где-нибудь в центре. Страсть к истокам и низам, так сказать.

Летом 1928 года, перед отъездом нашей семьи на дачу (мы снимали комнату с верандой то в Никольском, то в Салтыковке под Москвой), мать подарила мне настоящий футбольный мяч. Белый, «из лосевой кожи», как утверждал продавец. Мне была прочитана маленькая лекция на темы морали, но ради такого подарка я выдержал бы и долгую проповедь. С маминым мячом я почти не расставался. После каждой игры мыл и чистил его, оттирая зеленые пятна, которые оставляла на его коже трава. И все-таки этот мяч не был для меня открытием, поскольку взрослые, приглашая участвовать в их матчах, уже приучили меня к тяжелым футбольным мячам, и это тоже немаловажный штрих, вклад в копилку, которая зовется «владение мячом, или футбольная техника».

Монах ностальгически вздыхает и трогает шрам под ключицей.

Обычно мы играли улица на улицу. Допустим, наша команда шоссе Энтузиастов — с командой Рабочей улицы, или Старообрядческой, или какой-нибудь Индустриальной. По накалу то были почти международные кубковые матчи. Амплуа не существовало, каждый защищал свои ворота и старался забить мяч в чужие. Между прочим, в обороне мы интуитивно применяли такой современный прием, как коллективный отбор мяча.

Да, да, и драки тоже! Вот ведь как получается – здесь думаешь про костерок у быстрой речки и «гори оно все пропадом», а там вспоминаешь…

Как правило, я забивал больше, чем другие наши нападающие. А случались уличные состязания — до двенадцати мячей в чьи-либо ворота, когда я забивал шесть или семь мячей из этих двенадцати. Да и после, уже выступая за взрослую — четвертую команду 205-го завода (а шел мне тогда четырнадцатый год), забивал больше мячей, чем взрослые футболисты. Когда заводскую команду покинул лучший исполнитель штрафных ударов защитник Константин Громов, эту роль доверили мне, подростку. Рассказываю об этом не из хвастовства, а лишь для того, чтобы подчеркнуть: совершенствуешься тогда, когда целиком посвящаешь себя любимому занятию.

А вот теперь подробнее, пожалуйста! Что вспоминает человек на берегу быстрой речки в полном уединении, без единой человеческой души на сотни км?

Примерно в те дни я впервые надел собственные бутсы. Мы переехали жить на улицу Школьную, тоже в коммунальную квартиру, но теперь с водопроводом и центральным отоплением, и наш сосед по квартире, горячий почитатель футбола инженер Виктор Булыгин, присмотревшись к моей игре, преподнес вдруг настоящие бутсы, белые с коричневым. Правда, на два размера больше, но я натягивал лишние носки и был счастлив.

Деревья, звезды над головой, уха булькает, кто-то любопытный шуршит в кустах…

А? Как-то и вспомнить особо нечего. Не потому, что забылось, а потому что потерян интерес.

Считается, что в современных футбольных школах молодежи (ФШМ) чуть ли не идеальные условия и среда. В 1957-1960 годах я работал старшим тренером московской ФШМ в Лужниках и по опыту знаю, что иные талантливые маленькие футболисты вынужденно бросали эту школу: трудно было ездить через весь город, а некоторым даже из-за города на занятия и с занятий. Целые часы — на дорогу туда, целые часы — на дорогу обратно. Нелегкое испытание для мальчугана, как бы он ни любил футбол. Мы теряем из-за этого потенциальных мастеров. ФШМ нужны в каждом районе, быть может, даже не по одной на район.

Неинтересно стало. Все неинтересно. Коллеги неинтересны. Кафедральные свары, даже драки в припортовом кабачке с претенциозным названием «Ностальгия»…

Вспоминаю себя учеником младших классов: меня не отвратили бы от футбольной учебы никакие расстояния, никакие дорожные трудности. 1935 год. Узнаю, что в таганском детском парке записывают в ребячьи команды. Устремляюсь туда — тоже не близкий путь. Предстоит, оказывается, розыгрыш первенства Москвы между командами таких парков. Фавориты, как сказали бы теперь, — ребята Краснопресненского парка. Там играют Володя Дёмин (будущий левый край нападения знаменитого ЦДКА), Толя Сеглин (будущий центр защиты московского «Спартака»), Саша Петров (ему было суждено выступать в московском «Динамо»), Коля Эпштейн (будущий тренер хоккейного воскресенского «Химика»). А у нас в таганском парке появился коренастый и лобастый голкипер Леша Хомич. Вскоре меня выбрали капитаном команды таганского парка. В 1936 году мы, таганцы, выиграли первенство столицы. И я был включен в состав сборной пионерской команды Москвы для участия во Всесоюзной спартакиаде пионеров и школьников.

Ностальгия! Седло на корове.

В этом месте Монах всегда ухмыляется – грязноватая, воняющая разлитым пивом, затянутая сизым папиросным дымом шумная забегаловка, работяги в грязных робах, хриплые голоса и ненормативная лексика…

Сверстники мои пробовали себя в разных линиях. Я же всегда хотел играть только в нападении. Забивать! С годами (и по сей день) мои футбольные наклонности и вкусы не изменились, и в тренерской работе девиз остался постоянным: «Атака!»

Казалось бы, футбола мне должно было хватать с избытком. А вот, представьте, не хватало. И когда парни из взрослой, пятой команды 205-го завода (в те годы он звался заводом имени Хрущева) позвали «на всякий случай, вдруг понадобишься на замену», я примчался.

Романтика! Нет, драки можно вспомнить, очень даже. Драки вспоминаются с… ностальгией! Как упоенно они дрались! Вечный антагонизм, высокомерные ухмыляющиеся интеллектуалы против простых матерящихся работяг, а выпустив пар, мирились, утирали кровь и сопли и жадно приникали к литровым кружкам.

Они играли в IV московской группе. Не ахти какой уровень, но для меня это был очевидный качественный скачок. С мая по июль 1934 года я исправно являлся на все игры этой пятой команды и терпеливо ждал. В конце июля меня, тринадцатилетнего, отлетевшего в сторону при столкновении со взрослым соперником, выпустили на замену — правым инсайдом.

Эх, хорошо было! Это, пожалуй, можно вспомнить, это всегда интересно, типа, были и мы рысаками. А что еще? Любовь, ладно, тоже можно. Первая женщина… Черт! Кто? Как звали?

Наверное, приглянулся: с того дня стали ставить на игры постоянно. А ближе к осени — советовать: «Иди в наше ФЗУ, специальность получишь и играть в нашей команде станешь на полном основании».

Монах копается в памяти, но, увы! Ушло, кануло…

Приходится признаться: отличником в школе я не был. Что схватывал на лету, в том успевал. А зубрить — не в моем характере; по-моему, именно из зубрил вырастают истинные бюрократы — это я с сегодняшних позиций сужу.

Свадьба? В первый раз по неопытности, с толпой гостей с той стороны – а как же, а что люди скажут! Крики «горько», стриптиз-поцелуи, нетрезвые гости, звяканье стекла и пение частушек…

Футбол занимал почти все мое свободное время, но я еще ухитрился увлечься голубями. В наш дом въехал новый сосед, бухгалтер Африкан Копейкин (имя и фамилия подлинные — ну прямо персонаж из пьесы А. Н. Островского!) и первым делом построил себе голубятню. Я помогал Африкану: подносил доски, воду для голубей, чистил клетки. И в конце концов сам не выдержал — завел себе чистых оловянных (так они назывались), монахов, черно-чистых водянок, черно-пегих ленточных — с белой полоской, словно ленточкой, на хвосте.

Помнится же всякая лажа. Ладно, что еще? Как под пиво разрабатывали с Жориком план умыкания ценной картины с виллы нуворишей, во всех деталях, ночью, со спорами и прикидками, стараясь предусмотреть всякие неожиданности, получая кайф от процесса, почти забыв о результате.

И при всем том я еще играл в хоккей с мячом. К тринадцати годам катался легко, как дышал. Ходил зимой на хоккейные матчи заводских команд в надежде, что вдруг и тут понадоблюсь на замену — увы, у заводских хоккеистов всегда была стопроцентная явка.

Еще – как в детстве мчались с Жориком на моторке отца, поднимая волну и вызывая проклятия рыбаков на берегу, и орали им: «Не давай зажирать!»

Вскоре меня, фэзэушника, повзрослевшего на год, перевели в четвертую команду 205-го завода. А в 1936-м — аж во вторую, и там проблемы, как попасть в основной состав, не возникало. Я чувствовал, что могу играть и лучше, и в более сложный футбол. Очень хотелось испытать себя в коллективе повыше рангом.

Вот и получается: детство, дружба, драки, треп за жизнь и немножко любовь. Творчество и риск.

Кстати, ничего зазорного в этом не вижу. Разве переход Рината Дасаева из астраханского «Волгаря» в московский «Спартак» не дал стране высококлассного вратаря? А останься Ринат в «Волгаре», может быть, о нем так и не услышали бы любители спорта в стране, тем более в мире.

Кстати, о грабеже. Грабеж прошел безукоризненно с технической стороны, но потерпел фиаско с общеобразовательной и культурной.

Таких примеров множество. Словом, когда наша заводская команда завершила свой сезон, «постучался» я в «Локомотив». Пришел на стадион на Новорязанской улице и сказал: «Хочу в вашу клубную команду». Что ж, поставили меня играть за вторую клубную. И вроде бы подошел, потому что напутствовали: «Приходи к нам на будущий год». У них тоже игры сезона закончились.

Учите матчасть, одним словом. Но все равно, это было дерзко и прекрасно![1]

Сейчас он на такое не способен, увы. Не в смысле хапнуть, что плохо лежит, а придумать такой прекрасный план и предусмотреть всякие мелкие детали. А драйв! Он до сих пор помнит ощущение опасности, мурашек по спине и восторг… Эх!

Но я был бы не я, если бы стал ждать будущего года. Мне нужен был футбол сегодня, сейчас! У команды «Серп и молот» оставались несыгранными несколько матчей; проведав об этом, я поспешил в эту команду. Благодарен судьбе и коллективу «Серпа и молота»: дали мне сыграть правым инсайдом последние три встречи сезона 1937 года. И половину следующего сезона выступал я за «Серп и молот», хотя пришлось для этого, каюсь, прибавить себе два года, а то не допустили бы шестнадцатилетнего до взрослых игр такого уровня. Ведь то был уже почти большой футбол!

Время разбрасывать и время собирать, как говорится. Жизнь неторопливо тащится на наезженной колее, все нормально, никакого драйва – да и кому он нужен, – и ничего не предвещает, так сказать, но в один прекрасный момент появляются вдруг поволока и тоска в глазах Монаха, и смотрит он вдаль и отвечает невпопад.

Анжелика только руками всплескивает и горестно повторяет: «Опять? Вожжа под хвост? Сейчас сбежит! Жорик, скажи ему!»

«А чего я? Я ничего! – отвечает друг Жорик. – Я говорил, но ты же его знаешь!»

Сказалась закалка с малых лет, все наши состязания до упаду, все наши санки, коньки, прыжки с импровизированных трамплинов, отработка ударов и приемов — все вместе.

И добрая самаритянка Анжелика мчится в аптеку и закупает таблетки, раскладывает их в пакетики и надписывает: «от головы», «от температуры», «от горла и живота»…

Сил хватало, умение росло. Недаром же, полагаю, сам Борис Андреевич Аркадьев в августе 1938-го пригласил меня, семнадцатилетнего, в команду мастеров «Металлург», выступавшую в первенстве СССР. По нынешним понятиям, в высшей лиге. Причем именно пригласил, как это деликатно делал рафинированно интеллигентный Борис Андреевич: «Не согласитесь ли вы, Константин…» Ну, словом, я был на седьмом небе.

Монах толст, дружелюбен и полон снисходительного любопытства к человечеству. Когда он, прищурясь, рассматривает вас, вам немедленно хочется выложить ему сокровенное и признаться в совершенной пакости. А почему? Потому что он волхв.

Вспоминаю себя в те времена: самый обычный парень. Что еще раз доказывает: каждый может добиться поставленной перед собой цели, посвятив этому всего себя.

Да, именно! Монах совершенно искренне считает себя волхвом. Не смейтесь!

Жорик тоже смеялся, а потом понял, что есть что-то. Есть! Анжелика приняла это что-то сразу. Добродеев, несмотря на шашни с пещерами и призраками, долго сопротивлялся, но в конце концов признал, что, да, ладно, возможно… черт его знает и «как ты это делаешь»? Тут и чтение мыслей, и выявление тайных желаний и вранья, и предчувствия, и просчитывание вариантов с всегдашним попаданием в десятку.

Пробовал я в то время играть на аккордеоне, выучил двенадцать мелодий, но виртуоз из меня явно не получался. В клубе завода имени Войтовича записался в музыкальный кружок, выбрав себе кларнет. Опять же что-то выходило, но не настолько, чтобы полностью посвятить себя игре на этом инструменте. Отец отправил меня в школу танцев при гостинице «Метрополь»; у них на заводе «Электропровод» между рабочими распределялись путевки в эту школу, и ему путевку дали, а он — мне.

Было время, Монах практиковал как целитель и экстрасенс, и народ тянулся к нему и верил. А потом ему надоело и он бросил.

Рано или поздно он все бросает и улетает, как перелетная птица.

Танцы пошли у меня резво: чувство ритма вырабатывается у футболистов легко, как бы само собой. Правда, партнерша досталась мне далеко не первоклассная: намного старше меня и к тому же прихрамывавшая… Что ж, трудности только способствовали «оттачиванию техники» в танго, фокстроте, в вальсе-бостоне, в бальных танцах.

Увы, увы. Все в прошлом. Монастыри, заснеженные вершины, булькающая речка и размышления о смыслах.

Примерно год назад на Монаха наехал какой-то козел с купленными правами, причем на зебре, в результате у него была сломана нога, а потому прощайте, пампасы, и здравствуйте, депрессия и ипохондрия.

Помнится, на чемпионате мира 1966 года в Англии, выйдя на разминку перед началом очередного матча, сборная Португалии по знаку своего капитана Марио Колуны выдала под музыкальную трансляцию великолепный синхронный твист! Мне в тот момент пришла на память школа танцев «Метрополя»: что-то ведь и она добавила в мою копилку футбольного умения.

Уж как ни пытался записной оптимист Леша Добродеев, воробьем прыгающий по жизни, развеселить друга всякими дурацкими историями и городскими сплетнями, как ни пытался вытаскивать его на разные фестивали, карнавалы и мероприятия в честь знаменательных дат, Монах уперто не поддавался, а если все-таки поддавался, то все время ныл и жаловался.

Смолоду и по сей день люблю театр. К нам в клуб «Серпа и молота» в годы моей юности приезжали корифеи МХАТа и Малого театра: Книппер-Чехова, Москвин, Качалов, Климов, Тарасова, Яблочкина, Гоголева, Турчанинова, Остужев… Всех их я мог, не глядя на сцену, различать по голосам. Но, конечно, глядел во все глаза. Театр вошел в мою жизнь навсегда, причем не только как зрелище, искусство, образное отражение и осмысление действительности — театр повлиял на меня и как на футболиста, а затем и тренера. Но об этом позже. В тридцатые годы я просто смотрел спектакли, игру выдающихся актеров. И впитывал, старался запомнить все произнесенное и совершавшееся на сцене.

Тем более вместо растянутой футболки и удобных китайских тапочек приходилось надевать костюм, бабочку и жмущие туфли и подравнивать бороду.

Мать приохотила меня к чтению. Постепенно увлекся книгами, с одинаковой остротой воспринимая и «Войну и мир», и «Северную повесть» Паустовского, и «Графа Монте-Кристо». Взрослея, стал отдавать предпочтение серьезной литературе, классике — так складывался характер. Обстоятельный и взвешенный подход к любому делу и явлению становился, наверное, свойством натуры. Но юность есть юность, и я отнюдь не чурался приключенческих произведений — в книгах и на киноэкране.

Леша даже подарил ему красивую трость с серебряным набалдашником в виде собачьей головы. Монах трость принял и собачью голову внимательно рассмотрел, но настроения она ему не подняла, даже наоборот, дала понять, что теперь он жалкий никому не нужный обезноженный калека с костылем.

Еще в те годы заметил, что перед матчем невредно посмотреть кинофильм с хорошо закрученным, динамичным сюжетом, где происходила бы борьба добра со злом и в финале непременно торжествовала справедливость. После такой кинокартины и сам я, и товарищи по команде выходили на поле с особым подъемом, быть может, не вполне осознанным, но очень целенаправленным: побеждать! Я учел это обстоятельство в своей тренерской практике: старался организовывать для футболистов своей команды просмотр чего-нибудь «этакого», остросюжетного и в целом оптимистичного, наподобие «Подвига разведчика», позднее — «Мертвого сезона», «Великолепной семерки», «Каскадеров» или хотя бы «Приключений неуловимых» (но лучше, если фильм — художественное произведение высокого класса). Это становилось своего рода психологическим стимулом, добавляло еще один импульс в систему подготовки к состязанию.

Куда делся энергичный, деятельный, предприимчивый Монах с жизненным кредо: «Гни свою линию», в смысле: «Пусть пляшут под твою дудку» или: «Бери быка за рога». Куда? Был да весь сплыл. Все в прошлом. Пережито, забыто, характер портится и, главное, растет живот.

Во второй половине шестидесятых годов, работая с командой московского «Динамо», я пригласил психолога, который выступил перед футболистами с несколькими лекциями о влиянии различных факторов на подготовку игрока к ответственному матчу. Обобщая сказанное, он рекомендовал, в частности, смотреть фильмы именно такого рода, какие я еще в молодости предпочитал интуитивно.

Но всегда есть лучик надежды на то, что проснется интерес к жизни, что произойдет в городе страшное событие и полиция окажется в тупике, и Леша Добродеев, который всегда в курсе, скажет: «Христофорыч, это для твоих серых клеточек, а эти, как всегда, в тупике».

Безусловно, помимо спортивно-прикладного значения, чтение и соприкосновение с искусством всю жизнь были для меня источником духовности, нравственного и интеллектуального обогащения. И вот любопытная деталь: отдавая должное реализму, образности, стилистическим достоинствам произведения, глубине и масштабности мышления писателей — Толстого и Чехова, Достоевского и Бальзака, Диккенса и Хемингуэя, Мориака и Уайлдера, — я ощущаю постоянную внутреннюю потребность все в том же простейшем исходе повествования: чтобы Добро одерживало верх над Злом, чтобы торжествовала справедливость.

Монах непременно махнет рукой: куда, мол, мне, но глазки вспыхнут.



Они и познакомились, между прочим, раскручивая дело об убийстве девушек по вызову и путаясь под ногами у следствия[2].



Дела давно минувших лет…



Нет, ну была еще парочка дел, интересных для математика и психолога. Была. А сейчас тишина, полный штиль и депрессия.

Добродеев, у которого душа болит за Монаха, орлом мчится на место преступления, как только заслышит, но всякий раз оказывается обычный мордобой и бытовуха, и органы могут справиться самостоятельно…

ИНТЕРВЬЮ О СПРАВЕДЛИВОСТИ

Глава 3



Красивая жизнь богемы





— Простите, Константин Иванович, что прерываю ваше повествование. Но, поскольку вы коснулись темы справедливости, не могу не задать вопрос. Он, как говорится, ас оплаченным ответом», то есть ответ мне известен. Но хочется услышать его из первых уст: от вас.

Я презираю спокойно, грустно,светло и строгоЛюдей бездарных: отсталых, плоских,темно-упрямых.Игорь Северянин. «Рядовые люди»


В данный момент Монах и Добродеев присутствуют на открытии ежегодного художественного вернисажа «Ветка падуба», детище мецената и владельца художественной галереи, спонсора и «проталкивателя» молодых беззащитных талантов Артура Ондрика.