— Эрасмо с китайцами. Он с китайцами.

— В самом деле? С какими китайцами?

— С мертвыми китайцами. Он там будет целый день, и я держать рот на замке.

— А где мертвые китайцы?

— Рот на замке…

— Понимаю.

— Мне не нужно было открывать дверь.

— Ты всего лишь проявил вежливость, — Аркадий выудил из кармана пальто карандаш и расправил клочок бумаги на капоте.

— Ты можешь написать?

— Я умею писать, как и все остальные.

— Ты мне ничего не говори, только напиши, где я могу найти Эрасмо и китайцев.

— Они мертвые, вот в чем дело.

— Ну, что ж, — пока Тико писал печатными буквами, Аркадий спросил наудачу: — Ты знаешь, где Монго?

— Нет.

— Может быть, тебе известно, что случилось с Сергеем?

— Нет, — Тико вернул бумажку с озабоченным выражением лица. — Ты собираешься пойти к Эрасмо прямо сейчас? Если ты пойдешь к нему прямо сейчас, он поймет, что это я.

— Нет, не сейчас, позже.

— А куда ты идешь сейчас? — лицо Тико просветлело.

— В яхт-клуб «Гавана».

— А где он.

— В прошлом. — Аркадий посмотрел на карту.



Он вышел из дверей гаража и прошел с полдюжины домов по боковой улочке прежде чем повернуть на Малекон. Набережная Малекона стала узнаваемой, рычащие грузовики, мальчишки, выпутывающие застрявшие в прибрежных камнях сети, тощие собаки, обгладывающие плоские тушки чаек. Внимание патрульного на углу было полностью поглощено девчонками-тинейджерами, погрузившимися на тележку, прицепленную к велосипеду. Луны не было видно.

В руке Аркадия была стертая на изгибах карта Гаваны, выпущенная издательством «Тексако» 40 лет назад, ее он прихватил в квартире Приблуды. На ней обозначался Президентский дворец и американское посольство, кубино-американский жокей-клуб и беговой трек, магазин «Вулворт» и загородный клуб «Билтмор» — все эти признаки исчезнувшей Гаваны. Не то чтобы город потерял свою сюрреалистичность. Дома на Малеконе сохранили признаки самых разнообразных архитектурных фантазий: греческие фронтоны с мавританскими колоннами и осыпающиеся стены с геральдическими символами в поблекших розовых и голубых тонах. Венеции затопление только угрожало. Гавана выглядела затонувшей и поднятой со дна морского.

Аркадий был поражен тем, насколько Гавана оставалась такой же, как и на карте сорокалетней давности. Он прошел мимо огромного здания отеля «Националь» и стеклянной башни отеля «Ривьера», — и тот и другой «популярное место отдыха американцев», согласно сноскам на карте. Neumaticos накачивали автомобильные шины на заправочной станции «Тексако», в прошлом бывшей «службой пожарной безопасности».

У Аркадия ушло полтора часа, чтобы пройти по Малекону, пересечь реку Альмендарес с маленькими лодочными станциями и зловонными сточными трубами и направиться на запад, следуя по Мирамару мимо фамильного дома Эрасмо и ступенек, на которых исчез Монго. Он в любой момент мог взять такси, зная, что добрая половина проезжающих мимо машин счастлива подхватить голосующего и получить пару американских долларов. Но он не хотел переместиться в прошлое на автомобильной скорости, он намеревался погружаться туда шаг за шагом.

В самом конце района Мирамар он подошел к перекрестку с круговым движением с некогда стоявшей здесь заправкой, стадиону, где раньше был беговой трек, и яхт-клубу «Гавана», если верить карте Приблуды.

Это место не из тех, куда забредали случайные прохожие. Кроме него здесь вообще не оказалось других пешеходов. Машины объезжали круг и мчались дальше по своим неведомым делам. Только человек, специально разыскивающий что-то, мог заметить узкую дорожку, огибающую королевские пальмы и бегущую вдоль лужайки к классическому белому особняку с колоннами и величественными двойными лестничными маршами. Особняк был словно окутан молчанием покинутого правителем во время переворота колониального дворца. Завоеватели оставили место действия, первые признаки упадка отражались в разбитом окне и выпавшей местами черепице на коньке крыши. Над фронтоном центральных ворот вырезан вымпел с изображением корабельного штурвала. Кроме шороха пальмовых листьев на ветру ничто не нарушало тишину. Легко было представить себе позирующую на ступенях особняка элиту Гаваны. Да он уже видел все на фотографии в доме Эрасмо.

Он поднялся по ступеням и через открытые двойные двери из красного дерева прошел в холл с белыми стенами и покрытыми известняковыми плитами полами. Под массивной кованой люстрой на алюминиевом стуле сидела пожилая негритянка. Она посмотрела на него сквозь толстые стекла очков так, словно он выпал из космического корабля. Красный телефонный аппарат стоял сбоку от ее стула, и вид нежданного посетителя подтолкнул ее к тому, чтобы сделать телефонный звонок. Пока она разговаривала с кем-то на другом конце провода, Аркадий прошел сквозь высокие французские двери в пустой холл. Анфилада комнат соединялась между собой, как череда ярко освещенных и просторных гробниц. Звуки шагов опережали его. Он подошел к бару с резной стойкой из темного дерева — ни бутылок, ни барных стульев не было видно. Портрет Че висел рядом с застекленным буфетом, должно быть, раньше это было место для наград в скачках, моделей кораблей и веревочных лестниц. Все, что осталось от морской тематики, это настенные медальоны с изображением штурвалов. Из бара он вышел в просторный внутренний двор со сценой, готовой принять ансамбль кубинских музыкантов.

Он вернулся назад и поднялся на второй этаж. На площадке стояло высокое адмиральское кресло из черного дерева. Все остальное исчезло, добавились лишь металлические стулья времен Революции. Аркадий вышел на открытую террасу, с которой открывался вид на океан и небольшую бухту.

Выложенный кирпичом променад, по ширине не уступающий городской площади, растянулся вдоль пляжных зонтиков, покрытых пальмовыми листьями и рядами пальм в форме веера, которые вели к белому песчаному пляжу. Широкие пирсы омывались прозрачной ярко-синей водой, там было достаточно места для того, чтобы могла причалить целая регата. Neumaticos — единственные плавучие объекты — маленькие точки на горизонте. Дюжина мальчишек, катающих по песку футбольный мяч, — единственные обитатели пляжа.

Аркадий не смог преодолеть искушение. Сойдя с лестницы, он снял ботинки и носки и босиком ступил на разогретый солнцем мягкий податливый песок. Мальчишки не обращали на него никакого внимания. Он поднялся по широким ступеням белого цементного пирса и прошел метров пятьдесят до его конца. Гавана скрылась из вида. Клуб возвышался над дамбой на высоте сотни метров. Заросшая прогулочная тропинка на западе и белый минарет, видневшийся из-за пальмовых верхушек с востока, завершали пейзаж. На пляже перед мавританской башней не было ни души и, хотя полоса белого песка протянулась до пустоши, заросшей диким кустарником, это место было узнаваемо. Аркадий достал из нагрудного кармана рубашки фотографию Приблуды, Эрасмо и Монго. На ней под тем же углом были те же самые деревья… Он стоял в том месте, где была сделана фотография. В яхт-клубе «Гавана».

Мальчишки на берегу замахали руками. Сначала Аркадий решил, что они машут ему, но, обернувшись, увидел яхту, обходящую волнорез. Она мягко скользила по волнам, солнечные лучи брызгами разлетались от переднего стекла. Замедляя скорость, яхта совершила несколько изящных маневров и наконец Аркадий различил фигуру Джорджа Вашингтона Уоллса в рубашке с короткими рукавами — солнцезащитные очки закрывали половину лица. Он развернул яхту и приблизился параллельно пирсу, снизив обороты до вкрадчивого мурлыканья и держась на безопасном расстоянии от нанесенных морем водорослей и прочего мусора. Судно было низким, длинным и несколько угловатым, корпус и палуба выполнены из черного дерева, носовая часть обшита латунью, окна пассажирской каюты закрывали жалюзи. Над яхтой развивался пиратский флаг со скрещенными саблями.

— Яхта Хемингуэя? — крикнул Аркадий.

— Возможно, принадлежала Аль Капоне, — Уоллс отрицательно покачал головой. — Гидросамолет, превращенный контрабандистами в транспорт для перевозки незаконного рома.

— Капоне тоже был здесь?

— Бывал.

— Как вы узнали, что я здесь? — Аркадий не смог скрыть своего удивления.

— Основной способ коммуникации на этом острове — бабушки с телефонами. А почему вы здесь?

— Любопытство. Я хотел посмотреть на яхт-клуб.

— Его больше нет.

— Меня всегда интересовали места, которых больше нет.

— Куба — самый подходящий остров для подобных наблюдений, — признал Уоллс. Он посмотрел на клуб, затем на ботинки в руках Аркадия. — Похоже, вы здесь неплохо осваиваетесь. У вас есть пара минут? Как насчет того, чтобы выпить по чашечке кофе с теми, кто числится в первых строках розыскного списка ФБР?

— Звучит заманчиво, — Аркадий заколебался. — Луна тоже в числе приглашенных?

— Не на эту вечеринку. Ни барабанов, ни ритуальных танцев, ни Луны. Присоединяйтесь.

Уоллс развернулся, и на транце кормы Аркадий смог прочитать название яхты «Гавилан». Аркадий ловко запрыгнул на борт и, после того как он удобно устроился в кожаном кресле, яхта понесла его прочь от пристани.

Они шли недолго, плавно рассекая воду, становившуюся все более глубокой и темной по мере удаления от бухты, затем Уоллс замедлил движение, и яхта остановилась, мягко покачиваясь на волнах. Уоллс знаком показал Аркадию подождать и нырнул в салон, откуда он вернулся со столиком и вставил его в специальные крепления на носовой палубе, затем он вынес латунный поднос с блюдом, на котором были булочки с корицей, кофейник, и три фарфоровых кофейных чашечки с надписью «Гавилан». Дверь салона открылась, оттуда вышел невысокий седовласый человек в черной пижаме и шлепанцах, он поднялся по ступенькам и сел напротив Аркадия. На его лице блуждала улыбка, которая могла принадлежать фокуснику, доставшему кролика из цилиндра.

— Джон, познакомься с Аркадием Ренко, — Уоллс представил их друг другу. — Аркадий, это Джон О\'Брайен.

— Рад знакомству, — О\'Брайен пожал руку Аркадию. Он перехватил взгляд, который Аркадий бросил на пижаму. — Это моя яхта и я одеваюсь так, как мне заблагорассудится. Уинстон Черчилль, как вы, наверное, знаете, имел обыкновение расхаживать в обнаженном виде. Я избавлю вас от этого зрелища. Вы же носите это в некотором роде нелепое пальто, Джордж сказал мне об этом. Я приношу свои извинения за то, что не вышел раньше, но когда Джордж заводит «Гавилан», я предпочитаю оставаться в салоне. Падение за борт стало бы фатальным для моего достоинства. Надеюсь, вы любите кофе по-кубински.

Уоллс налил всем кофе. О\'Брайену было что-то около семидесяти, но голос молодой, живой взгляд, овальной формы лицо, покрытое бледными веснушками, словно тонкая скорлупа яйца прибрежной птицы. Обручальное кольцо и наручные часы Breitling привлекали внимание к рукам.

— Как вам Гавана? — спросил он у Аркадия.

— Красиво, интересно, тепло.

— Женщины здесь фантастические. Мой друг Джордж совсем потерял голову. Я не могу позволить себе влюбиться, так как моя семья по-прежнему в Нью-Йорке на Лонг Айленде, острове, совсем не похожем на этот. Я оказался верным мужем и надеюсь вернуться домой с божьей помощью.

— А сейчас есть какие-то проблемы с возвращением? — Аркадий постарался коснуться этой темы как можно деликатнее.

О\'Брайен смахнул невидимую крошку со стола.

— Одно-два небольших затруднения. Нам с Джорджем повезло найти дом вдалеке от дома здесь, на Кубе. Кстати, мне жаль, что такое случилось с вашим другом Сергеем Приблудой. Полиция уверена, что он мертв?

— Да. А вы его знали?

— Разумеется, он должен был заняться вопросом нашей безопасности. Я бы сказал, что он простоват. И, боюсь, не очень хороший шпион.

— Не мне судить о профессионализме шпионов.

— Ну конечно, вы ведь всего лишь скромный следователь, — О\'Брайен сказал это с нарочитым ирландским акцентом. Хлопнув в ладоши, он воскликнул: — Какой чудный день! Скажите, если бы вы скрывались от закона, где бы вы предпочли оказаться?

— А вы единственные, кто скрывается здесь от закона?

— Едва ли. Сколько нас здесь? — О\'Брайен с нежностью посмотрел на Уоллса.

— Восемьдесят четыре американца.

— Восемьдесят четыре американца в бегах. Ну, на самом деле это лучше, чем прозябать в федеральных тюрьмах, где ты сидишь с адвокатами, конгрессменами, торговцами наркотиками — обычная для Америки тусовка. Здесь можно встретить настоящего смутьяна, такого как Джордж. Для меня, как для бизнесмена, это возможность познакомиться с совершенно новыми людьми. В Штатах у меня не было бы ни малейшего шанса сблизиться с Джорджем.

— Поэтому вы пытаетесь все время чем-то заниматься?

— Мы пытаемся остаться в живых, — ответил О\'Брайен. — Это полезно. Скажите мне, Аркадий, что вы здесь делаете?

— То же самое.

— Посещая яхт-клуб «Гавана»? Объясните мне, пожалуйста, какое отношение это имеет к погибшему русскому?

— Человек, пропавший в месте, которого больше не существует? Для меня это звучит интригующе.

— Он довольно осторожен.

— Нет, он прав. — О\'Брайен коснулся колена Аркадия. — Аркадий — это человек, который только что сел за карточный стол и не знает ни правил игры, ни стоимости фишек. — В черной пижаме О\'Брайена имелись карманы. Из одного из них он достал большую толстую сигару и начал покручивать ее между кончиками пальцев. — Вы знаете великого кубинского чемпиона по шахматам Касабланку? Он был настоящим гением, рассчитывающим ходы на десять или даже одиннадцать вперед. Разумеется, он курил кубинские сигары во время партий. На одном турнире на звание чемпиона его противник выдвинул требование, чтобы Касабланка не курил. Тем не менее, Касабланка достал свою сигару, мял ее, облизывал, нюхал, и это сводило его оппонента с ума. Он проиграл и сказал после игры, что незнание того, зажжет он свою сигару или нет, было еще хуже, чем если бы он просто курил. Я тоже обожаю кубинские сигары, но по иронии судьбы не могу больше курить — запрет врача. Я всего лишь поддразниваю себя. Что бы ни привело вас в яхт-клуб, эта сигара — ваша. Нам остается только подождать, когда вы ее раскурите. А пока мы остановимся на том, что вас привело простое любопытство.

— Или что я был удивлен…

— Чем? — спросил Уоллс.

— Что клуб выстоял после Революции.

— Теперь вы говорите о яхт-клубе «Гавана» — сказал О\'Брайен. — Французы, как вы знаете, казнили короля Луи, но они не сожгли Версаль. Фидель отдал клуб — самую величественную, наиболее ценную собственность во всей стране, строительному союзу, и теперь с кубинцев, белых и черных берут по одному песо за пользование пляжем. Очень демократичный и коммунистический подход.

Уоллс протянул руку в сторону мавританской башни:

— «Ла Конча» — казино с другой стороны бухты, они отдали его профсоюзу работников общепита, а беговой трек они превратили в стадион и беговую дорожку.

— Видит бог, я уважаю идеалистов, — сказал О\'Брайен, — но, проще говоря, в результате эта собственность не приносит никакого дохода. А ведь здесь есть все, чтобы создать нечто грандиозное для кубинского народа.

— И тут как раз вступаете вы?

— Надеюсь. Аркадий, я много лет проработал застройщиком. И по-прежнему им остаюсь. Джордж может подтвердить, что я не подлый человек, не такой подлый, как Дисней. Когда они начинают скупать землю, то объединяются в маленькую корпорацию, типа той, что скупает у соседей понемногу земли — акр тут, акр там, и однажды утром ты просыпаешься и видишь из своего окна двухсотфутового Микки Мауса. Я буду честен. Каждый застройщик мечтает об огромных участках земли для своей деятельности, о своей Эйфелевой башне или Диснейленде. Я хочу сделать яхт-клуб «Гавана» центром Карибского моря — больше и лучше, чем он когда-либо был.

— Послушайте, — подхватил Уоллс, — правительство вложило большие средства в пляжи Варадеро и Кайо Ларго, чтобы туристы были как можно дальше от кубинцев. Но туристы хотят отдыхать в Гаване. Они хотят видеть девочек в ресторане «Тропикана». Хотят прогуливаться по Старой Гаване. Хотят танцевать ночь напролет в Паласио де ля Сальса. Правительство, наконец, начинает прозревать, восстанавливая Малекон, перестраивая старые отели. Все потому, что туристы хотят видеть стиль. По счастливой случайности, яхт-клуб «Гавана» сохранился в превосходном состоянии.

— Чтобы поддерживать его в таком виде, правительство лишается полумиллиона песо в год. Джордж, подтвердите мои слова, что он может приносить в казну прибыль в размере тридцати миллионов долларов в год.

— Вполне.

О\'Брайен показал в сторону клуба и пляжа.

— Здесь будет конференц-зал, ресторан, ночной клуб, двадцать номеров люкс, двадцать номеров эконом-класса, таймшеры и другие виды владения. Плюс СПА, места для стоянки судов и роскошных круизных яхт. То, что я сейчас вам описываю, Аркадий, это тропический Клондайк, ждущий только, чтобы кто-нибудь взялся за лопату.

Аркадий недоумевал, с какой стати эти два совсем недурно устроившихся здесь американских беглеца делятся с ним своими планами. Хотя он подозревал, что О\'Брайен был тем типом бизнесмена, который любит покрасоваться, словно театральный актер, читающий полный трагизма монолог и подмигивающий при этом зрительному залу. Так как опыт строительства Аркадий приобрел в Сибири, то он был далек от дорогостоящих проектов.

— Превратить клуб в отель может стоить больших денег.

— Двадцать миллионов, — отозвался Уоллс. — Мы найдем деньги, правительству Кубы не потребуется вкладывать ни единого доллара, ни песо.

— Множество людей могут назвать это подарком, — скромно сказал О\'Брайен.

— И что же вы хотите взамен? — спросил Аркадий.

— Догадайтесь, — был ответ О\'Брайена.

— Нет ни одной догадки.

О\'Брайен наклонился к Аркадию, будто делясь большим секретом.

— В прошлом году Индейское казино в Коннектикуте, извините за выражение, в этих гребаных северных лесах, где нет секса, стиля и солнца, получило сто миллионов чистой прибыли. Сколько, по-вашему, казино, расположенное среди пальм, круизных судов и яхт, стоимостью в миллионы долларов, находящееся в обновленном яхт-клубе «Гавана», сможет принести? Я пока не знаю сам, но очень хочу это выяснить.

— Мы добиваемся аренды старого казино «Ла Конча» на двадцать пять лет и разумного распределения доходов между нами и правительством Кубы, — сказал Уоллс, — для них это предприятие без финансовых рисков, но здесь существует политическая проблема, ведь они подняли такой шум вокруг ликвидации игорных заведений после победы Революции.

— Шум вокруг закрытия казино и изгнания мафии… — добавил О\'Брайен. — Поэтому мафия с помощью ЦРУ пыталась убить Президента.

— Он имеет в виду Кастро, — пояснил Уоллс. — И это не так просто — заставить кубинцев изменить курс. Мы не сделали бы ни шага, если бы здесь был даже намек на участие мафии, не важно какой — американской или русской. Наше казино должно быть абсолютно чистым.

— Любой проект на начальной стадии, — сказал О\'Брайен, — это как мыльный пузырь, все, что угодно может привести к тому, что он лопнет. Ваш друг Приблуда должен был обеспечивать нам защиту от проникновения тех русских варваров, которые, уверяю вас, пчелиным роем пытаются залететь на Карибы. Неподходящие люди в неподходящее время могут заставить пузырь лопнуть. Вот почему я сказал Джорджу взять яхту и увезти некоего русского следователя с пирса яхт-клуба, пока кто-нибудь еще не узнал о том, что вы там были.

— Что возвращает нас к прежнему вопросу, — напомнил Уоллс Аркадию. — Зачем вы были в клубе?

Аркадий почувствовал, что он находится между молотом и наковальней. Фотография яхт-клуба была у него в кармане. Но он не собирался выложить перед этими чужаками то, что стоило ему крови в схватке с Луной.

— Через четыре дня я вернусь назад в Москву, и никому не будет интересно, зачем я приходил в клуб.

— Какой смысл возвращаться, — спросил О\'Брайен. — Оставайтесь здесь.

Уоллс добавил:

— Приблуды больше нет. Мне неприятно это говорить, но вакансия свободна…

Аркадий не сразу уловил новый поворот беседы:

— Вакансия для меня?

— Вполне возможно, — О\'Брайен стал настойчивее: — Вы же не будете возражать, если мы захотим узнать о вас чуть больше, прежде чем предложить вам эту должность?

— Должность? — переспросил Аркадий. — Это звучит даже заманчивее, чем предложение работы. Вы же совсем меня не знаете.

— Вы так думаете? — откликнулся О\'Брайен. — Позвольте мне пофантазировать. Порядка сорока лет, верно? Разочарованы своей работой. Совершенно очевидно, что вы умны, но, однако, по-прежнему занимаете должность простого следователя. Немного безрассудны, зачастую ходите по лезвию бритвы и вызываете огонь на себя. За исключением дорогого пальто дешевая одежда, дешевая обувь — все признаки порядочного русского человека. Но, принимая во внимание нынешний дикий капитализм в Москве, вы чувствуете себя там полным идиотом. Личная жизнь? Я иду на ощупь, но сказал бы, что у вас ее нет. Ни жены, возможно, даже нет детей. Ноль, тупик. И это то, к чему вы хотите вернуться через четыре дня? Я вовсе не хочу втянуть вас в криминальную заваруху, я открываю вам парадную дверь на первом этаже величайшего проекта Карибского бассейна. Возможно, вам интереснее захлебнуться блевотиной в пьяном бреду и замерзнуть к чертовой матери в вашей холодной Москве, не знаю. Все, что я могу сделать, это предложить вам уникальную возможность испытать свою жизненную удачу еще раз.

— Неплохая догадка.

— Задайте себе вопрос, Аркадий, — О\'Брайен по-доброму улыбнулся. — Вас кто-то будет разыскивать в Москве? Есть ли кто-нибудь, кому вы не могли бы сказать «прощай» по телефону. Есть ли кто-нибудь, кого вам будет не хватать?

— Да, — сказал Аркадий с небольшой задержкой.

— Ну конечно. Позвольте мне рассказать вам о самой грустной в мире картине. Самая грустная в мире картина хранится в музее Прадо в Мадриде. Ее написал Франсиско Гойя, на ней изображена собака в воде. Вы видите только ее голову, мутную воду, бурлящую вокруг и собачьи глаза, глядящие вверх. Собака, конечно, могла бы просто плыть, но Гойя назвал картину «Тонущая собака». Я смотрю на вас и вижу ее глаза. Вы тонете, а я протягиваю вам руку. У вас достаточно сил, чтобы ухватиться за нее?

— А деньги? — спросил Аркадий, только чтобы отделаться от образа.

— Забудьте про деньги. Да, вы будете богаты. У вас будет кубинская вилла, дорогая машина, катер или яхта, девочки, все, что пожелаете, не в этом суть. Суть в том, что у вас будет настоящая жизнь, и вы будете наслаждаться ею.

— И как же я, по-вашему, это сделаю?

— Вашу визу можно продлить, — вступил Уоллс, — у нас есть друзья, которые легко это сделают, и вы сможете жить здесь, сколько пожелаете.

— И тогда вас не будет волновать то, что я прихожу в яхт-клуб «Гавана»?

— Нет, если вы станете частью команды.

— Естественно, мы не предлагаем вам бесплатное путешествие, — сказал О\'Брайен, — но вы станете частью большого проекта, участие в котором — предмет зависти многих, и которым вы сможете гордиться. Все, чего мы хотим взамен, это всего лишь знак доверия к нам. Почему вы появились в яхт-клубе? Как вам пришла в голову эта мысль?

Прежде чем Аркадий успел ответить, вода вокруг яхты посветлела и забурлила. Он посмотрел за борт и увидел плотную стаю продолговатых серебристых рыб, отражающих солнечные лучи как зеркало.

— Бонито…[35] — сказал О\'Брайен.

— Они всегда плывут с востока на запад?

— Против течения, — ответил Уоллс. — Тунец плывет против течения, так же плывут марлины и, конечно, лодки.

— Здесь сильное течение?

— Да, это же Гольфстрим.

— Течение идет в сторону залива?

— Да.

Сначала по одной, а затем дюжинами рыбы выскакивали из воды и плюхались назад, вздымая искрящиеся на солнце фонтаны. Переливчатые, похожие на радугу, изгибающиеся в воздухе рыбины окружили «Гавилан», осыпая его соленым дождем. Вдруг за несколько секунд весь рыбий косяк уплыл, на его месте в воде появилось темное очертание чего-то длинного с большими синими плавниками.

— Марлин, — сказал Уоллс.

Без каких-либо видимых усилий огромная рыбина шла в тени яхты, как слегка розоватый фантом океанских глубин.

— Он явно выжидает, — сказал Аркадий.

— Прячется, — ответил Уоллс. — Он убийца, так он подкарауливает жертву. Он порежет целый косяк тунца, а затем вернется на пиршество.

— Вы любите рыбалку?

— С подводным ружьем. Выравнивает шансы рыбака и рыбы.

— А вы? — спросил Аркадий О\'Брайена.

— Это не мое.

Сверху плавник марлина казался тонким, почти невидимым и острым, как бритва. Мужчины были практически парализованы этим красивым зрелищем, и только когда марлин ушел на глубину, синее в синее, они продолжили пить кофе.

Они не стали возвращаться в яхт-клуб, вместо этого яхта прошла мимо рыбацких лодок вдоль западного побережья. У крайней пристани бухты Хемингуэя трое пограничников в форме лениво помахали, давая разрешение причалить. «Гавилан» подошел к внутренней пристани, где висел крюк для взвешивания рыбы, закусочная с пляжными зонтиками и небольшой сценой, в неподвижном воздухе повис запах жареных цыплят и оглушающие звуки песни «Битлз». В зоне для купания, обозначенной буйками, никого не было, но ныряльщики с масками и трубками собрались вдоль канала, по которому Уоллс направил яхту к месту стоянки. Не Хемингуэй, но пожилой кубинец в соломенной шляпе с упаковкой пивных банок замахал руками в сторону Уоллса и сердито закричал ныряльщикам Peligroso! Peligroso![36]

Направляя катер подальше от ныряльщиков, Уоллс прошел дальше вдоль канала к развороту. Рыбацкие лодки с подставками для удочек и откидными мостками, скоростные катера — низкие и красочные, мощные яхты с бассейнами на палубах, гидроциклы, океанские лайнеры — белые плавучие дворцы изобилия и праздности, все это проплывало мимо. Крики, доносившиеся с волейбольной площадки, были типично американскими.

— Эти ребята из Тексакоа, — сказал Уоллс. — Организовывают круизы по заливам, их суда здесь круглый год.

Люди вдоль берега канала были заняты своими делами — отмывали рундуки, тащили корзины с едой и пластиковые пакеты с бельем для стирки, толкали перед собой тележки с газовыми баллонами. Уоллс замедлил ход и наконец остановил яхту во внутренней части канала, где на рынке продавали солнцезащитные кремы и виски «Джонни Уокер». Перед лавчонкой сидела молодая кубинка в майке «Nike». Ее друг был блондином, на рубашке красовался вездесущий Че.

О\'Брайен сгреб обеими руками кисть Аркадия для крепкого дружественного пожатия.

— Насколько я знаю, вы живете рядом с домом сантеро. Давайте продолжим наш разговор завтра у сантеро.

— О моей должности? Не думаю, что я что-нибудь в этом смыслю. Я ровным счетом ничего не знаю о казино.

— Судя по тому, как вы расправились с сержантом Луной, вы достаточно опытный специалист и бесстрашный человек. А что касается казино, так мы устроим для вас грандиозный тур по всем злачным местам Гаваны, так ведь, Джордж?

— Вы могли бы, — Уоллс продолжил, — обзавестись здесь своим собственным катером или яхтой, Аркадий. Девочки будут выстраиваться к вам в очередь, они даже будут готовить и убирать только для того, чтобы переночевать на борту.

— А кто эти американцы, живущие здесь? — Аркадий посмотрел на своих мнимых друзей.

— Некоторые, — криво усмехнулся Уоллс, — просто в свободном плаванье, другие жлобы и деревенщина, те самые, от которых я сбежал тридцать лет назад. Один сукин сын из Алабамы попросил меня поставить автограф на фотографии, которая была сделана ЦРУ, когда я был объявлен в розыск. Он сказал, что это для коллекции. Я был готов оторвать ему яйца, чтобы начать собирать свою коллекцию!

— Стать частью коллекции — это то же самое, что умереть, — сказал О\'Брайен. — Аркадий, ну, так вы готовы обдумать наше предложение?

— Это невероятное предложение.

— И все-таки серьезно подумайте над этим, — сказал О\'Брайен. — Россия идет ко дну, и трудно спастись с тонущего корабля.

15

Офелия подошла к бассейну в «Каса де Амор» и услышала доносящуюся из комнаты наверху песню «Muevete!» — «Давай подвигаемся!» в исполнении популярной на Кубе группы «Лос Ван Ван». Ей показалось, что две деревянные палочки клавеса[37] пребольно отбивают ритм по спине, и уже не в первый раз она подумала о том, насколько музыка может быть обманчива. Да, она снова вспомнила поразившее ее ощущение от прикосновения к пульсирующей вене этого русского. «Не лезь в дерьмо, если не хочешь, чтобы тебя с ним смешали», — любила повторять ее мать. Еще одно из ее любимых напутствий было: «Не крути задом, если не хочешь, чтобы тебя поимели». Как раз крутить задом — это типично кубинский метод. Вот отчего ее жизнь такая помойка, вот почему в самые тяжелые времена и с самыми мерзкими мужиками ее мозг давал сигнал крутить задом, приказывая — «Muevete!» В тени дерева на улице стоял «додж Coronet» 1957 года со частными номерами. Ее заданием было наблюдать за ним. Передний бампер машины был криво прикручен проводами — результат множества столкновений.

Берег на этом отрезке Мирамара покрыт камнями и кораллами, поэтому «Каса де Амор» был выстроен вокруг череды бассейнов, пустых в это время дня, и только пара мальчишек играла в настольный теннис. Было едва за полдень, время, когда большинство jineteras со своими новыми иностранными друзьями разъезжали на рикшах по Старой Гаване, потягивали холодный мохито в ресторанчике «Бодегита дель-Медио» или слушали романтическую музыку на Кафедральной площади. После этого поход по магазинам, обед в частном ресторанчике, где тарелка риса с фасолью стоила как недельный доход семьи, назад в «Каса да Амор» и немного секса, затем долгая бессонная ночь в танцевальных клубах.

Всякий раз, когда кубинские пары появлялись в «Каса де Амор», чтобы удовлетворить свою страсть, для них не было свободных комнат. Но для jineteras и туристов всегда были номера с чистыми простынями и полотенцами, с вазами, в которых стояли свежесрезанные розы на длинных стеблях. Офелия знала, что обращения с жалобами в полицию никогда не рассматривались, потому что сама полиция и охраняла этот островок любви от собственных соотечественников. При стоимости номера в «Каса де Амор» 90 долларов за ночь (это равнялось цене за первоклассный люкс в отеле «Националь») был смысл защищать золотую жилу, несмотря на то, что золото добывалось потом и кровью кубинских девушек.

Дородная женщина в рабочем комбинезоне подметала улицу в четко размеренном темпе — шесть взмахов метлы в минуту. Офелия расположилась на стуле под лестницей, ведущей на второй этаж, около автомата для приготовления льда, слушала то музыку, то отрывки из репортажа о футбольном матче, доносившиеся из комнат сверху. Всего лишь два номера были заняты гостями. Мальчишки за теннисным столом закончили одну партию и начали другую.

Она подумала о русском. Он был катастрофой, которой надо всячески избегать. Даже блеск в его глазах — словно тлеющие огоньки, грозно предупреждающие — не прикасаться. Ужасно было уже то, что он представлял угрозу для самого себя; его рассказ о столкновении с Луной — полное безумие. Сначала он со звериной силой отрывает Луну от земли и швыряет об стену, а потом скромно недоумевает, как это сержант разбил себе голову. Как Ренко умудрился наложить себе пластырь, соединив края раны на голове, она даже не могла себе представить. Возможно, какая-то доля правды в его рассказе о нападении с бейсбольной битой и была. В ее представлении он был ягненком, который верил в то, что, если поймает тигра, то обеспечит себе полную защищенность… Да хоть всех тигров в джунглях, дальше что? Хотя она признавала, что он был не самым плохим следователем. Возвращение с ним на Касабланку и наблюдение за тем, как он раскручивал Андреса, могло стать учебным пособием для многих полицейских. Он не тупой, но явно не в себе, поэтому страшно быть с ним рядом и страшно оставлять его одного.

Женщина, подметавшая улицу, положила метлу в ящик. На втором этаже открылась и закрылась дверь. Тихие шаги двух пар ног проследовали по балкону. Офелия поднялась со стула и подошла к лестнице, оставаясь невидимой под ее укрытием. Парочка спустилась с лестницы, ничего не подозревая до тех пор, пока их пути не пересеклись у основания лестницы. Офелия в серо-синей форме ПНР выпрямилась во весь свой небольшой рост, а под рабочим комбинезоном подметальщицы улиц, как оказалось, скрывались полицейская форма и кобура.

Турист, рыжеволосый мужчина в рубашке с короткими рукавами, в шортах и сандалиях, на плече у него сумка «Прада». Толстая рука, как веснушчатая сарделька, лежала на плече девушки.

— Scheisse.[38]

Офелия тут же узнала Тересу Гитерас. Чернокожая, меньше Офелии ростом, с копной кудряшек на маленькой головке, желтое платье едва прикрывает бедра.

— На этот раз по любви, — запротестовала было Тереса.



…В тридцатых годах, когда на Кубе велась неистовая борьба за нравственность, были построены полицейские участки по образцу фортов. Один — в западной части Малекона — пришел в полный упадок: белая краска полностью облупилась с зубчатых стен, радиоантенна на крыше погнута, часовые скрывались в тени открытой двери, так как кондиционеры с тех пор так и не установили, и внутренние помещения провоняли мочой и потом. Полиция регулярно проводила рейды по очистке Малекона и Пласа де Армас от jineteras. Однако уже на следующий вечер те же девушки появлялись здесь вновь, только их плата полицейским возрастала раз за разом. В задачу Офелии не входила цель задерживать девушек, объектом ее работы были коррумпированные офицеры полиции, надо ли говорить о том, что ее не очень жаловали мужчины-сослуживцы, с которыми она делила рабочий кабинет. Когда Офелия вернулась с девушкой на свое рабочее место, на нее со стены за рабочим столом смотрел плакат с изображением Шэрон Стоун, сидящей на стуле с широко расставленными ногами. В середине плаката была прикреплена рабочая инструкция, предупреждающая об опасности преждевременной демонстрации боевого оружия противнику. Офелия смяла плакат и швырнула его в корзину для бумаг, затем она поставила на стол магнитофон и два микрофона. Третьей в комнате была Дора, патрульный сержант — та самая женщина с метлой…

Тересе Гитерас было четырнадцать лет, она училась в десятом классе в маленьком поселке Сиего де Авила. Офелия уже не в первый раз предупреждала Тересу о том, чтобы она прекратила приставать к туристам в районе бухты Хемингуэя.

Допрос начался. Где и как Тереса познакомилась со своим новым другом — по абсолютной случайности, на Маликоне. Какое вознаграждение за сексуальные услуги ей было предложено или было ею получено — ровным счетом ничего, за исключением часов Swatch, в знак дружбы. Чьей идеей было пойти в «Каса де Амор» — его. Кто заплатил за номер в отеле и сколько — он, она не знает сколько, но он также купил ей розу, и она хочет вернуться в номер, чтобы забрать ее. Наконец, Офелия добралась до главного: пришлось ли Тересе платить кому-либо из сотрудников ПНР — нет, клянусь, что нет.

— Ты понимаешь, что если ты откажешься сотрудничать, то тебе придется заплатить штраф в 100 песо, а затем я зарегистрирую тебя в списке профессиональных проституток? И это в четырнадцать лет.

Тереса сбросила свои танкетки на платформе и положила босые ноги на стул. Она вела себя, как ребенок — надутые губки, глаза опущены долу.

— Я не проститутка.

— Ты уже стала ею. Он заплатил тебе двести долларов за целую неделю вперед!

— Сто пятьдесят.

— Ты так дешево себя продаешь.

— Я хотя бы могу себя продать! — отрезала Тереса, накручивая локон на палец… — И заработать больше, чем ты за свою жизнь.

— Может, и так. Но ведь тебе приходится платить за фальшивое разрешение жить в Гаване, платить за комнату, в которой ты нелегально живешь, платить за возможность трахаться в «Каса де Амор». А больше всего денег тебе приходится платить полиции!

Офелию бесила двусмысленность этой ситуации. Тереса вовсе не считала себя проституткой, нет. Jineteras — студентки, преподаватели, секретари, они всего лишь зарабатывали себе на жизнь. Родители гордились тем, как их маленькие тересы помогали семье. Постоянные гости Кубы давно не решались ехать сюда без подарков для мамы, папы или маленьких братьев и сестер своей любимой девочки. Проблемой был СПИД, поджидающий своих жертв, словно дракон. Жертвы сами выстраивались в стройные ряды, забывая об опасности.

— Итак, теперь у тебя две рабочие точки, — сказала Офелия, — днем ты в «Каса де Амор», а вечерами на пристани. И тебе нравится такая жизнь?

— Это лучше, чем школа, — блеснули глаза Тересы.

— Лучше, чем попасть в больницу? Твой немецкий друг проверился на венерические заболевания?

— Он чист.

— Ты что, обзавелась медицинской лабораторией?

Этот спор был бессмысленным. Им казалось, что они никогда не заразятся, они принимали витамины, пили анисовую настойку, уксус. Их клиенты не пользовались презервативами, ведь они объехали полмира не для того, чтобы выкурить полсигары.

— Послушай, детка, если ты не назовешь имя полицейского, который взял у тебя деньги, я внесу твое имя в список профессиональных проституток. И каждый раз, когда будут проводиться рейды по отлову проституток, тебя будут хватать первой. И каждый раз тебя будут отправлять в исправительную колонию как минимум на два года. Это отличное место для девочки!

Тереса подтянула колени к подбородку и покраснела. Ее недовольная гримаса была точно такой же, как у Мюриель, которая была лишь на три года младше Тересы.

Герр Лохманн ждал в комнате для допросов. Он скрестил руки на груди и покачивался на стуле, пока Офелия изучала его визу. Он говорил на испанском с сильным немецким акцентом.

— Да, у меня есть номер в отеле «Капри» и еще один в «Каса де Амор». Я оплатил оба номера — двойная польза для Кубы.

— Откуда вы узнали о «Каса де Амор»?

— Эта девушка сказала мне. Как вам известно, она далеко не девственница.

— Давайте говорить прямо. Вам сорок девять. Вы переспали с четырнадцатилетней школьницей. Вы это сделали, нарушив кубинский закон о защите прав детей. Вам известно, что срок тюремного заключения за это преступление составляет шесть лет?

— Сомневаюсь в этом.

— То есть вы не боитесь.

— Нет.

Она открыла паспорт немца и пролистала отмеченные штампами визы.

— Вы много путешествуете.

— Я езжу по делам бизнеса.

— В Таиланд и на Филиппины?

— Я коммивояжер.

— Живете?

— В Гамбурге.

Его фотография в паспорте — почтенный бюргер в темном костюме и галстуке.

— Женаты?

— Да.

— Дети?

Молчание.

— С какой целью здесь?

— Бизнес.

— Не для развлечения?

— Нет. Хотя я уважаю другие культуры, — у него были выступающие лошадиные зубы. — Я был в баре отеля «Ривьера», когда эта девочка подошла и попросила купить ей Колу.

— Девушка может войти в лобби отеля «Ривьера» только в сопровождении мужчины. Кто это был?

— Понятия не имею. В Гаване ко мне подходят самые разные мужчины с вопросами о том, не нужна ли мне машина, сигара или что-нибудь еще.

— В холле отеля были полицейские?

— Не обратил внимания.

— Вам известно, что гражданам Кубы вход в номера отеля запрещен законом?

— Неужели? Иногда мне приходится ночевать в пригородных отелях. Их хозяева служат в Кубинской армии. Когда я привожу девочку, то просто плачу по двойному тарифу. Вы первая, кто поднимает шум из-за такого пустяка.

— Вы вышли из отеля «Ривьера» и отправились в «Каса де Амор», вы и Тереса. В гостевой книге «Каса де Амор» вы записаны как ее супруг, сеньор Гитерас.

— Тереса позаботилась об этом, я даже не подходил к стойке регистрации.

Офелия посмотрела на записи, которые она сделала во время телефонного разговора.

— Согласно регистрации в отеле «Ривьера», вы прибыли туда с вашим другом итальянцем.

— Да.

— По имени Мосса. Он поселился в соседней с вами комнате?

— Ну и что?

— Он был с вами в соседней комнате в «Каса де Амор»?

— И что?

— Вы оба встретили Тересу и ее дружка?

— Нет, я встретил Тересу, а он встретился со своей подружкой.

— Вы помогли ему найти ее?

— Они сами нас находят. И вообще, какая тут, к черту, разница. Кубинские девчонки очень быстро взрослеют. — Он нервно пригладил волосы. — Послушайте, я всегда поддерживал кубинскую Революцию. Вы не можете арестовать меня за то, что мне нравятся кубинские женщины, они ведь такие сексуальные.

— Вы пользовались презервативом?

— По-моему, да.

— Мы осмотрели мусорные корзины.

— Ну ладно, нет.

— Полагаю, что для вашей же безопасности мы должны провести медицинское обследование и направить отчет в ваше посольство.

Улыбка на его губах застыла. Он придвинулся к столу, ворот рубашки открылся, обнажив толстую золотую цепь, пахнуло распаренным телом и запахом выдохшегося одеколона.

— Знаешь, ты даже красивее, чем Тереса, — выдохнул он жарким шепотом.

В этот момент Офелия вдруг представила, что Ренко, русский, появляется здесь, сгребает немца, как Луну, и впечатывает его в стену.

— Наш врач проведет тщательное обследование, — сказала Офелия и вышла из комнаты.

Комната детективов уже не пустовала, когда она вернулась туда. Плакат с Шэрон Стоун вернулся на прежнее место, а Тереса крутила головой, бросая томные взгляды на двух детективов — Сото и Тей, одетых в гражданское. Они склонились над бумагами на рабочем столе и периодически обменивались тихими репликами и сальными ухмылками. Если бы у Офелии была другая комната, чтобы продолжить опрашивать девушку, она бы с большой радостью ею воспользовалась.

— Я не буду давать показания против своих друзей, — громко заявила Тереса.

— Молодец, девочка, — отозвался Сото. — С нужными друзьями не нужно давать никаких показаний.

— Детектив Осорио путает секс с преступностью, — вступил Тей. — Она против того и другого.

— Ведь это было так давно, правда? — сказал Сото.

— Я с радостью помогу вспомнить, — предложил Тей.

— Вы не имеете права задерживать меня, — сказала Тереса. — Я не обязана вам ничего рассказывать.

— Не слушай их, — Офелия почувствовала, что ее накрывает волна ненависти к этим кобелям.

— Не слушать их? Это не они меня прессуют, а ты. Это ты сука, а не они. Я зарабатываю в десять раз больше, чем ты. Какого же черта я буду слушать тебя?

— Поздравляю. Я вношу тебя в официальный список потаскух. Тебя осмотрит врач, и мы вышлем тебя из Гаваны.

— Ты этого не сделаешь, сука!

— Я это уже сделала.

Когда Офелия вышла в холл с Дорой, все, о чем она могла думать, это о своих дочерях. Конечно, она не смогла поместить имя бедной девочки в этот ужасный список.

— Все-таки скажи ей, что я это сделала. И пусть врач осмотрит ее и этого немецкого сластолюбца. Пусть он обследует его с ног до головы. Пусть возьмет у него кровь на анализ. И… пусть это будет болезненно.

— А какой смысл в том, что мы делаем, если мы ее отпустим? — Дора устала ходить с метлой по улицам.

— Я не против девочек, я против продажных полицейских.

— В таком случае, ты против мужчин, а в полиции их тысячи, а нас с тобой — двое. Все они повязаны сверху донизу. Они думают — ты одержима. Но настоящая проблема в том, что это не так.

Офелия вернулась в «Каса де Амор». Она подумала о том, что хотя и не смогла ничего добиться от Тересы, оставалась возможность того, что итальянский друг Лохманна и его подружка еще оставались в мотеле. На этот раз она решила опросить их прямо в комнате мотеля. Это было против правил… Ну, что ж, правила приносили только унижение и неудачу. Ей не нужна Дора! Ей никто не нужен! Она будет работать одна!

Когда Офелия сердилась, она перешагивала через две ступени. Комнаты отделялись между собой перегородками. На ручке двери номера, соседнего с комнатой Лохманна висела пластиковая табличка «Не беспокоить!»

Двое мальчишек во дворе отеля продолжали свою нескончаемую игру в пинг-понг, больше никого не было видно. Возможно, ей повезло. Хотя, скорее всего, она полная идиотка. Естественно, ее появление никого не обрадует, особенно, если девушка того же пошиба, что и Тереса. Любая бедная кубинская девушка думает, что она попала в рай в мотеле такого класса. Затем можно пройтись по магазинам в поисках купальника, обнажающего ее аппетитные формы. Или примерить кошачьей формы «Ray-Ban» или шарф от «Gucci».

— Обслуживание номеров, — постучала она в дверь.

Радио не умолкло. Вода в бассейне отражала яркое солнце. Мальчишки продолжали играть, мячик звонко отскакивал от ракеток. Легкий бриз колыхал закрытые жалюзи. Офелия сделала глубокий вдох, уловила запахи скотного двора и подгоревшего масла. Никто не ответил на ее стук.

— Полиция, — громко сказала она.

Офелия толкнула дверь. Она не была закрыта на ключ, но что-то блокировало ее изнутри. Налегла на дверь со всей силы, та поддалась. Кто-то выключил кондиционер. Поскольку температура воздуха была в районе 30 градусов, создалось ощущение, что она вошла в раскаленный духовой шкаф, наполненный запахами крови и человеческих испражнений. Открывая дверь, она сдвинула лежащее на полу тело. Опрокинутый стул, выпотрошенные ящики комода, одежда и простыни разбросаны по всей комнате. Офелия прошла к окну, аккуратно обходя необходимые для следствия улики, раскрыла оконные шторы. Солнечный свет ворвался в комнату и открыл взгляду ужасающую картину.

Тело, лежавшее у двери, принадлежало обнаженному мужчине, темноволосому европейцу. На руках, спине и голове видны глубокие рубленые раны. Офелия однажды видела труп мужчины, упавшего под ножи комбайна и перемолотого ими, — именно так выглядел труп иностранца, за исключением того, что характер ран, их длина, глубина и изгибы говорили о том, что чудовищные удары наносились мачете. На кровати лежал труп обнаженной женщины, руки и ноги вывихнуты, голова вывернута, как у куклы и наполовину отрублена. Кровать и ковер густо залиты черно-красной кровью. На стене над изголовьем короной растеклось огромное багровое пятно. Однако мебель цела, и на стенах нет кровавых следов.

Появиться первым на месте убийства, как всегда говорил доктор Блас, это подарок судьбы. Если вы не самый пытливый следователь, если вы не в состоянии уловить ни малейшего намека на исчезающую, растворяющуюся тень убийцы, если ваши глаза и ваш ум не будут сосредоточены на все сто процентов, тогда не следует открывать дверь. Растите детей, водите автобус, скручивайте табачные листья, занимайтесь чем угодно, но не отнимайте этот подарок судьбы у людей, рожденных для работы следователя.

Степень трупного окоченения обоих тел свидетельствовала о том, что смерть наступила давно. С учетом кубинской жары, как минимум тридцать шесть часов назад. Раны на теле мужчины говорили о том, что он пытался защищаться, отползая к двери. Если он был в сознании, и у него хватало сил, чтобы защищаться, то почему он не кричал, не звал на помощь? Кто погиб первым? Ноги девушки — в луже крови. Волосы на голове и лобке — золотисто-медового цвета, и, хотя ее лицо было наполовину закрыто подушкой, Офелия узнала в ней изуродованную версию Хеди, той красавицы — одержимой, что танцевала на углях.

Сделав все, что можно без резиновых перчаток, Офелия пошла в ванную комнату, обходя кровавые пятна на полу, наклонилась над унитазом — ее вырвало. Когда она нажала на кнопку спуска, вода образовала воронку, но затем поднялась опять, и рвотная масса всплыла на поверхность. Прежде чем она выплеснулась за края унитаза, Офелия сунула руку как можно глубже в горловину и вытащила пропитанный кровью плотный комок туалетной бумаги. Терзаемая приступами сухой рвоты, она разложила на полотенце то, что ей удалось выудить из унитаза: итальянский паспорт на имя Франко Лео Мосса, 43 лет, проживающего в Милане, а также кубинское удостоверение личности на имя Хеди Долорес Инфанте, 25 лет, Гавана. А еще половину грубо порванной фотографии. Ее, должно быть, сделали неожиданно — на фоне такси, чемоданов и озабоченных лиц. Это были русские! Из центра половинки фотографии на Офелию смотрел Ренко в своем черном пальто и с грустной полуулыбкой на лице. Неожиданно для самой себя Офелия положила фотографию в карман, прежде чем выйти из ванной и дотащиться до балкона, где она жадно начала глотать свежий воздух, глядя на океан и раскачивающихся на волнах neumaticos — до самого горизонта.

16

Парочка крохотных чихуахуа бежала впереди Аркадия по извилистой дорожке, преданно заглядывая ему в глаза, подпрыгивая вокруг кустов молочая, обнюхивая камни и могильные плиты, пока не привела его под плотную, низко свисающую крону финиковой пальмы, где три китайца, обнаженные по пояс, полировали мраморную крышку, снятую с саркофага. Эрасмо с сумкой инструментов расположился внутри гробницы.

— На свете немного профессий, в которых отсутствие ног — преимущество, — сказал Эрасмо. — Работа в гробнице — это одна из них… Ну а вы что-то не производите впечатление человека, получающего удовольствие от жизни.

— Я только что вернулся из яхт-клуба «Гавана», — сказал Аркадий. — Вы уверяли, что его не существует, мол, это всего лишь шутка — пара рыбаков, вы, Монго и Приблуда, но ведь фотография была сделана именно там, и вы скрыли то, что он действительно существует.

Эрасмо нахмурился, запустил пятерню в бороду и в задумчивости почесал.

— Он как бы есть и его как бы нет. Да, здание там, пляж тоже, но это уже не клуб, сами понимаете.