Рукотворная ночь — ты прекрасна и милосердна!

— Слышь, дитя тьмы, я на ощупь лечить не умею. Дай хоть свечку зажгу, на дальнюю тумбочку поставлю… Психовать не будешь? Вот и ладушки.

Коротко и зло шипит спичка, где-то на периферии моего затуманенного зрения рождается огонь. Не электрический, настоящий. Совсем не страшный.

— Всё нормально? — наконец различаю человеческий силуэт. Обладатель старческого голоса присаживается рядом со мной. Я, оказывается, лежу. — Говорить умеешь?

— Д-да…

— Заика?

— Н… нет.

— А так и не скажешь, — мой слаборазличимый собеседник смеется, однако быстро возвращается к деловому тону. — Ручками-ножками пошевели.

Шевелю. Или думаю, что шевелю.

— Н-да, моторика не впечатляет… В целом, как себя чувствуешь, что болит?

Стараюсь быть честным:

— Себя не чувствую… Зато и не болит ничего.

— Не переживай, — утешает старик. — Боль обязательно вернется, хочешь ты того, или нет. Наш Старшой велел, как очнешься, к нему на аудиенцию поспешить. Да только неважный ты покудова поспешатель… Но раз гора не идет к Магомеду… короткую беседу сдюжишь?

Собираюсь с мыслями, но врач (это ведь врач?) меня опережает:

— Не грузись, тут как с болью, желания не важны. Вся станция в полном составе сгорает от нетерпения, очень хочется узнать, как кому-то впервые за всё время удалось пройти заброшенным туннелем.

— Тяжко…

— Для Набольшего слова побереги, я уже послал мальчишек за ним.

Забываюсь тревожным, не приносящим отдохновения, сном. Он длится час или два, а может, и несколько коротких, ничего не значащих минут. Беспамятство — лишь блеклая тень покоя.

— Гражданин больной, очнись, — знакомый голос нарушает тишину. — К тебе пришли.

И в сторону:

— Глеб Денисович, не переутомляйте страдальца, слабенькой он еще!

— Ступай, Эскулапыч, сам разберусь, — тяжелый, гулкий бас не оставляет врачу никакого выбора, и я слышу быстро удаляющиеся шаги.

— Ну, здравствуй, гость нежданный.

— И тебе не хворать, Глеб Денисыч, — шепчу я в ответ.

Глаза привыкли к темноте, но слабая свечка в дальнем углу комнаты не дает рассмотреть моего нового собеседника. Кажется, он кивает:

— Глеб Денисыч Мальцев, верно. А ты чьих будешь?

Представляюсь и добавляю:

— Пришел к вам с востока, мы вроде как соседи…

— Соседи? Давненько не захаживали, — слышу сомнение, но без враждебности, скорее удивление. — Как туннель в две тысячи лохматом году засыпало, так и не встречались. С чем пожаловал?

Прежде чем ответить, получаю еще один вопрос:

— И основное: как ты чертовым туннелем прошел? Мы там народу потеряли — страшно вспомнить.

Мне скрывать нечего:

— Половину расстояния — по поверхности. Дальше спустился в метро через разлом.

Замолкаю, жду реакции на свои слова, а он, похоже, ждет продолжения рассказа. Хорошо, будет тебе продолжение, хотя и немного обидно, что мои приключения на поверхности совершенно его не интересуют.

— Видел ваш блокпост и разломанную герму…

А вот тут глава станции не выдерживает:

— Трупы… трупы были?

— Только запекшаяся кровь и гильзы. Но гильзы только с внутренней стороны баррикад, если это тебя интересует. Ваших дозорных атаковали не люди, это точно. Да и герма вырвана с мясом, такое ни одному человеку не под силу.

— Хорошо, давай дальше, что в самом туннеле? — Глеб Денисыч нетерпелив.

— Ничего хорошего. Свет. Электрический. Сводящий с ума.

Повисает недолгая, но напряженная пауза.

— Свет? И всё?

Киваю:

— Всё.

Через тридцать секунд задумчивой тишины звучит, наконец, правильный вопрос:

— Аномалия?

— Да.

— Как преодолел?

— Очень хотел дойти.

Похоже, игра в вопросы-ответы быстро наскучивает местному начстанции:

— Не тяни резину, рассказывай.

Киваю, такой подход мне нравится. Нащупываю в нагрудном кармане сложенный кусочек бумаги, протягиваю Мальцеву.

— Вот что мне надо.

Он разворачивает и с трудом разбирает единственное слово, написанное на листке, темнота не располагает к чтению.

— Лекарство?

— Да.

— Что-то знакомое…

— Жена беременна. Угроза плоду. Ребенку… Наш врач сказал, есть только одно средство, и это средство должно быть на вашей станции…

— Потому что в окрестностях нашей станции располагалась полудюжина аптек, да больница с поликлиникой в придачу — заканчивает за меня собеседник и без перехода добавляет, — разграбленных нашими доблестными сталкерами давным-давно.

Мне нужно что-то сказать, попросить проверить, уточнить, но слова застревают в горле, надежда и цель, которыми я жил это время, в одно мгновение становятся напрасными и недостижимыми.

Глеб Денисович зычным голосом зовет какого-то «засранца Мишку». Явившемуся на крик парню отдает мой листок и наказывает проверить лекарство на складе.

— Для очистки совести, — поясняет он мне. — Давай без иллюзий.

Мне нужны иллюзии, хотя бы малейшие шансы, намек на надежду — иначе, зачем всё?

Долгие минуты ожидания, расспросы, попытки сосредоточиться на ответах. Местного начстанции интересует многое, я ничего не скрываю. Через силу заставляю себя говорить и слушать, уточнять, объяснять, иногда смеяться — однако, не могу отвести взгляда от двери. Когда она откроется, в ней появится либо вестник смерти, либо спаситель… паренек на побегушках, знающий единственную вещь на свете, имеющую значение.

— Боишься? — моё состояние не остается незамеченным. Даже в полумраке.

— Да, Глеб Денисыч, боюсь.

— Любовь делает человека слабым и уязвимым… Закурю, ты не против?

Я не против.

— Доктор вытрясет из меня всю душу за осквернение «больничных покоев», но… — чиркает спичка, высекает искру и ломается, так и не загоревшись. — Черт! Я тоже нервничаю. Завидую тебе… сам-то я давно уже сильный и неуязвимый, все, кто делал меня слабым, умерли.

Вторая спичка удачливее первой, она рождает огонь и на несколько мгновений освещает лицо Мальцева. Изуродованная глубокими шрамами и бесчисленными ранами плоть… Лица нет, единственный глаз отражает мечущееся на конце спички пламя, неровная линия рта, лишенного губ, кривится в попытке удержать сигарету — это не человек, чудовище!

— Эхо войны, — с приглушенным смешком поясняет чудовище. Огонек зажженной сигареты мерцает в пустоте.

И больше Мальцев ничего не объясняет. Мы молчим до возвращения «засранца Мишки» — вестника смерти, вестника жизни. В его руках что-то есть, совсем небольшое, но моё обострившееся в темноте зрение всё равно фиксирует неизвестный предмет. Посланник торопливо шепчет Глебу Денисовичу на ухо какие-то слова и тут же исчезает. Начстанции несколько секунд изучает принесенный предмет, поднесся его совсем близко к глазам. К глазу.

— Хорошая новость, — говорит он, наконец. В неожиданно тихом голосе слышится удовлетворение.

Моё сердце пропускает удар за ударом, жду хорошей новости, не решаясь поверить в удачу.

— В закромах родины нашлось нужное…

— Слава Богу! — я шепчу или кричу во всё горло? Не знаю, это уже не важно — я спасен, мои любимые люди спасены!

— Тише-тише (значит, я всё-таки орал), преждевременная радость штука крайне неприятная… Есть еще одна новость, и я не уверен, насколько она благая.

Осекаюсь, мучительно жду продолжения. Мальцев заходит издалека:

— Если без обиняков, наша «вольная» станция в простонародье зовется бандитской. Определение не слишком благозвучное, зато вполне соответствует природе вещей, контингент здесь собрался далеко не простой, каждый с историей и биографией… И я не столько главарь всего сброда, сколько держатель общака. И я не могу подарить тебе это лекарство, — Глеб Денисыч потрясает упаковкой, — хоть ты мне и симпатичен. Оно принадлежит всем нашим… а наши не привыкли делиться с ближним своим.

— Возьми, — он тянет ко мне маленький квадратик бумаги. — Это ценник.

— Сколько? — Руки трясутся, не слушаются, цифры и буквы на листочке расплываются.

— Смотри сам, не вижу в темени. Но уверен, что до хрена… Эксклюзив.

Эксклюзив… напрягая глаза, вчитываюсь в прыгающие символы. «2 цинка пятерки». Не верю, читаю вновь и вновь. Два цинка, два цинка, два… Намного больше, чем «до хрена» — «до хрена» в квадрате, «до хрена» в кубе!

— Два цинка «пятерки», — неужели мне хватает сил, чтобы произнести это вслух? — Два гребаных цинка «пятерки»!

Мальцев с присвистом возводит «до хрена» в нужную степень, получается совершенно нецензурно.

— У меня нет столько… Я отдам автомат, рожки, Стечкин, химзу, берцы, дозиметр, всё, что есть, забирайте!

Начстанции невесело улыбается:

— Обратно голым пойдешь, Красоток ваших пугать?

— Глеб, мне нужны эти ампулы, если придется, я до Пекина раком доползу, — вкладывают в эти слова все свои невеликие силы, потом зачем-то добавляю забытое отчество, — Денисыч…

— Ты доползешь, верю, — улыбка его становится чуть шире, чуть искренней. — Потому и отдам лекарство.

— Отдашь?! — не верю, не могу поверить, «американские горки» эмоций — взлет, падение, надежда, отчаяние — лишают дыхания.

— Отдам, — Мальцев энергично трясет головой. — Хотя и не бесплатно… Когда должен родиться ребенок?

Не понимая, к чему он клонит, неуверенно говорю:

— Сентябрь. Самое начало.

— Сентябрь, — медленно повторяет Мальцев. — Я дам тебе лекарство, а ты вернешься сюда в конце сентября, через пару недель после рождения… первенца?

Автоматически киваю:

— Первенца, да. Но зачем… сюда?

— Моей станции нужны такие сталкеры, как ты — удачливые и отчаянные, как черти. За год или за два всё отработаешь. Вернешь долг.

Поднимаюсь в кровати, сажусь на край. От слабости кружится голова, едва не соскальзываю на пол, Глеб Денисыч приходит на помощь и могучими руками удерживает меня в сидячем положении.

— Ты дашь мне лекарство… ты дашь мне немного времени побыть с малышом… а потом ждешь, что я вернусь?

— Именно.

— Почему ты так уверен, что я вернусь?

Ответ — прямой и честный — обескураживает:

— Я спасаю жизнь твоей женщине и твоему ребенку. Неужели ты «кинешь» своего спасителя?

Не кину — это знаю я, это знает он. Мы еще несколько минут обсуждаем мой обратный путь — ни он, ни я не сомневаемся, что я дойду — затем, оставив упаковку с ампулами на прикроватной тумбочке, Мальцев прощается:

— Отлеживайся, набирайся сил. А потом… удачного тебе пути туда и обратно! Встретимся здесь двадцать пятого сентября, и не вздумай опоздать. Ни днем позже, запомни!

Двадцать пятое сентября, дата, выжженная в подкорке каленым железом. Я не забуду — даже если захочу.

* * *

— И попросил сталкер, показать ему Аленький цветочек! А незнакомец и говорит: если я тебе покажу его, то придется тебе и мой облик увидать. А лицо такое, что испугаться можно. Страшное и безобразное.

Не боялся сталкер, многое он уже повидал, чтобы живого человека испугаться, хоть и безобразного. И повел его человек по своим владениям, был он хозяином тех земель, служили ему слуги верные, в землях богатства несметные. И показал он сталкеру Аленький цветочек… И оказался это тот самый, о котором дочка любимая мечтала! Но в тот же миг увидел сталкер хозяина, появился тот перед ним во всем своем уродстве, и не отшатнулся сталкер от лица хозяина безобразного. Благодарил, что показал то, что безуспешно искал он в дальних землях, на нехоженых тропах и не находил нигде такой красоты, ведь краше того цветка и желаннее на всем свете не было. И начали они разговор… Очень хотелось получить Аленький цветочек, но нечем было отдарить, всё было у того хозяина, все богатства, которые можно представить, жил он в палатах каменных, для любой надобности находились у него помощники… Привык немного к тому незнакомцу сталкер, присмотрелся — а лицо его безобразное будто врагами злыми изуродовано, и облик страшный оттого, что в битве не смог победу одержать. И спросил сталкер: не нужна ли тебе помощь воинская? Согласился хозяин отдать ему Аленький цветочек. Но с одним условием: чтобы повидался гость с любимой женой и дочерью, порадовал девочку подарком необыкновенным. А после в тот же миг назад вернулся. К тому времени и войско готово будет на врагов выступить, остается только нового друга-союзника дождаться. И чтобы не опаздывал…

Возвратился сталкер домой, к жене и дочурке новорожденной, радость была для всех большая, но снова начал он собираться в путь. Нужно было сдержать обещание. Попрощался он с женой, просил себя беречь и Аленушку. И пусть дочка растет такой же красавицей, как самый прекрасный на всем свете Аленький цветочек…



— Хорошая сказка. — Максим поцеловал дочку, укрыл потеплее одеялом. — Ань, а почему ты раньше ее не рассказывала?

— А раньше никто не просил. — Она улыбнулась. — Завтра твоя очередь… Про коня быстрого, про цветы невиданные и дальние странствия.

Убаюканная уже, казалось, дочка открыла глаза.

— Мам, а какой он, Аленький цветочек?

И Алена огляделась вокруг, но не увидела ничего такого, что было бы похоже на яркую красоту, о которой рассказывала мама. Только тени на стене напоминали на сказочных человечков, она следила за ними, будто темные силуэты вдруг начнут двигаться самостоятельно и разговаривать. Ну, вдруг? Если цветочка нет, то и остальное могло оказаться неправдой?!

Девочка обиженно надула губы и посмотрела на отца.

— Пап…

— Спи, Аленушка. Я найду цветные карандаши и бумагу, нарисую тебе картинку к этой сказке. Завтра у тебя будет свой собственный Аленький цветочек.

— Настоящий?

— Самый настоящий. Ведь тебе его папа принесет.

* * *

Сумрак, медленно превращающийся в ночь, последний час двадцать четвертого сентября. Недели и дни пролетели, как беспокойный, кажущийся призрачным, сон. Я стал отцом… безумно счастливым… до конца не верящим в своё счастье. Несколько дней назад одним любимым человеком стало на свете больше. Нет, он был и раньше, прятался, рос в утробе другого самого важного на свете человека, но именно в начале осени он обрел голосок, плачущий и недовольный, открыл глазки, почувствовал моё прикосновение, дал почувствовать себя… Было ли это счастьем? Да. Остается ли это счастьем? Без сомнения. Я не хочу уходить, оставлять их, однако знаю, что о них позаботятся, пока муж и отец будет возвращать свой долг. И в этом тоже нет сомнения — я должен вернуться на станцию к Мальцеву, должен отплатить честностью за добро. Жена поняла, просила лишь беречь себя, а еще… передать «спасибо».

Луна благоволит мне, ухмыляется с неба, гипнотизируя Красоток. Низкий тебе поклон, небесная заступница. Однако я должен торопиться, не все на небе настроены ко мне столь благодушно, тяжелые иссиня-черные тучи, напитанные отравленной осенней влагой, спешат наперерез ночному светилу. Подгоняемые злым ветром, они высасывают из пространства слабый отраженный свет, с каждой секундой заслоняя небосклон всё сильнее.

Бегу. На ходу огибаю застывшие статуи Красоток, лавирую между ними, проклиная их несметное количество. Чувствую, как статуи теряют неподвижность, медленно, но неизбежно в них возвращается жизнь, означающая мою смерть. Луна, продержись еще пару минут, прошу, милая!

Кидаю мимолетный взгляд наверх и тут же сбиваю дыхание: тучи уже наползают на желтый лик светила, лишая меня столь нужного времени. Ускоряюсь, выкладываюсь перед воображаемым финишем по полной, на сто процентов, на все двести, на тысячу… И всё равно не успеваю.

Скатываюсь по разбитым ступеням в подвал, укрываюсь там от наступившей темноты. Луна проиграла, захлебнулась не своим светом в смраде поганых туч. Я смотрю в крохотное зарешеченное окно, умоляя её пробиться сквозь черную броню осенней грозы, взглянуть еще раз на бренную землю, озарить унылую поверхность хоть на пару минут…

Губительный рассвет хоронит ночь, старшая сестра — Солнце — сменяет юную Луну на небесном посту.

Часы ожидания тянутся с садистской бесконечностью, минута за минутой скрадывая двадцать пятое сентября. День — запретное время суток, его свет убивает нас… Нужно поспать и отдохнуть, до сумерек я беспомощен, однако уснуть не могу, слежу за секундной стрелкой, как зачарованный. ТИК, длинная тонкая стрелка вздрагивает и нехотя сдвигается на одно деление. Замирает. ТАК. Новое усилие, новый шаг. ТИК-ТАК, ТИК-ТАК, медленный бег по извечному кругу. ТИК…

ТАК. Просыпаюсь, когда проем окна в подвале заполняется робкой, еще не вступившей в свои права, темнотой. Состарившийся за день свет на глазах дряхлеет и мучительно умирает за невидимым горизонтом. Луна, ночная красавица, твой выход!

Однако капризная дама не слышит меня, прячется где-то в низких облаках, дразнит глупого человека. Не будь сукой, прошу, покажись хоть ненадолго, мне хватит минут, чтобы добраться до туннеля!

Она снисходит до моих молитв лишь к утру следующего дня. Кокетливо выглядывает в разрыв между туч, и я тут же срываюсь с места. Бегу, бегу, бегу — пока не оставляю за спиной герму и охраняемый мертвецами пост. Доблестные дозорные, это снова я, в третий раз тревожу ваш покой… Не гневитесь, пропустите, я иду служить вашей станции!

Электрический свет больше не играет со мной в свои причудливые игры. Узнал меня? Хорошо, что никто не отвечает вслух, лучший ответ — это безжизненные, пыльные лампы, покоящиеся в прозрачных плафонах-саркофагах. Иду, чувствую, бежать нельзя, не стоит злоупотреблять нежданным гостеприимством проклятого туннеля. Осторожность и медлительность — моя вежливость.

— Таки явился?! — блокпост станции встречает меня удивленным окриком. Единственный дозорный машет рукой:

— Ходу, фраерок, не столбычь! Тама замес ацкий, сходняк рамсит Денисыча за беспонтовое кидалово с общаком… Дуй за мной, выручать его срочняком надо, он-то башкой за тебя, залетного, чуть не проотвечался!

Моё опоздание может дорого выйти поручившемуся за меня Мальцеву — вот как это переводится на человеческий язык. И я вновь бегу — вслед за торопящимся изо всех сил дозорным.

* * *

Сказка закончилась. Аленушка уснула раньше, чем папа отправился в путь, наверное, ей снилось что-то хорошее… Цветочек, краше которого нет на всем свете. А может, добрый незнакомец, уступивший такое диво сталкеру, который позже стал союзником и хорошим приятелем. Он действительно был добр, этот неизвестный Мальцев. «Воинская помощь» оказалась неоценимой: Максим спас жизнь ему и многим его людям во время боевой операции. И хоть сначала они договаривались о сроке службы в два года, муж вернулся намного раньше. Аленка тогда уже крепко стояла на собственных ножках, ничуть не испугавшись застывшего у входа сталкера, направилась к нему. И скоро выучила слово «папа».

А если дочери снились дальние страны, увлекательные путешествия и конь, который быстрее ветра? Ведь она так похожа на Максима… Нет, пусть лучше девочка мечтает о том, что получит в подарок настоящий Аленький цветочек. Чтобы и у нее когда-нибудь был такой же любящий, надежный… тот, кто снова совершит для нее невозможное. Кто сделает сказку настоящей, даже если в нее уже никто не верит.

Михаил Табун

«Мамзель» (басня)

Отметив двадцать лет, ганзейца дочь

    Сбежала от папаши в ту же ночь.

          Решила путешествовать она.

          Красивая, но вредная девчонка

          Росла балованным ребёнком.

          Дочурке с детства всякая вина

За счёт красивых глаз отцом прощалась.

Всё это ей естественным казалось.

Привыкнув к вольнице такой,

     Само собой,

          Взбрело особе юной той,

     Что так на станции любой

С ней как с царицей

                  Будут обходиться.

Видать метро девчушка плохо знала.

Людей хороших нынче мало,

     Точней сказать, дурных полным-полно.

     Узнать же это ей, увы, не суждено.

Представьте, как мамзель была удивлена,

Когда дрезину в тёмном перегоне

           Внезапно, без погони

Атаковала упырей волна…

     Не удалось начаться бою…

     Приникнув к тюбингу спиною,

          Лежит девчушка, а над ней, склонясь,

          Мутантов пара троек собралась.

Вот-вот съедят.

Тут барышни перехлестнулся взгляд

     Со взором стаи вожака.

          Ей видно

               Стало очевидно,

                    Как смерть близка.

Но поперёк всех-всех звериных правил,

Под взором голубых девичьих глаз,

Вожак мутантов сей же час

Не съел мамзель…

                Ан на десерт оставил…

              ***

Сколь по метро найдётся боевых подруг,

     Которые ещё не так страдали

     За спесь свою, хотя отлично знали,

Что девушкам всегда всё сходит с рук,

     Но с монстра лап едва ли!!

Константин Бенев

«Изумрудная сказка»

Мечта моя, меня не обмани…
Воробьёвы Горы… Кто не знал их? Удивительное место… Москва под ногами — как на ладони, словно не стоишь у парапета, а летишь на городом. И сердце замирает, и дыхание перехватывает от восторга… А на глазах — слёзы: хорошо-то как!! Красота… Кто один раз увидел — обязательно вернётся вновь. Не сможет не вернуться. Такое, вот, волшебное место.

Было…

А сейчас, скрытые туманом от посторонних глаз, зарывшиеся в непролазную чащу Нескучного сада, они скрывали в себе Тайну. Тайну, про которую знали все, и которую, тем не менее, не знал никто… Изумрудный Город. Мечта, сказка. Правда, дорога, ведущая туда, совсем не похожа на ту, что Вымощена Жёлтым Кирпичом. Да и сказочный Людоед по сравнению с чудовищами, которые подстерегают путников, выглядит невинным ребенком. И Гудвина там нет… Зато есть таинственные Хранители. И под их неусыпным взглядом Москва, как могла, выживала после Конца Света.

Поразительно, но университетская высотка пережила бомбардировку. Величественный исполин, пусть потрёпанный катаклизмом, казался живым существом, удивлённо наблюдающим за тем, что происходит вокруг. Сейчас в поле его зрения попали люди, карабкающиеся на гору по раскисшей от бесконечных дождей земле. Видно было, что они смертельно устали, что напуганы и торопятся, хотя и осторожничают, хватаются за торчащие из земли корни, цепляются за каждую веточку, каждый сучок…

— Эль, давай обвяжем Железку верёвками, с Татошкой потащите, так… — мужчина не договорил, закашлялся. Когда приступ закончился, продолжил. — Я Игорька на спине вытяну, а вы Железку. Времени мало, стая может ведь и вернуться.

При упоминании о стае пёс-кавказец, что крутился рядом с людьми, зарычал и гавкнул.

— Тато! Умница ты наш. Поможешь Эле?

Пёс радостно завилял хвостом.

— Лёвушка, дойдём ли? — девушка поднялась с земли и стала наматывать на руки верёвку от самодельных носилок, на которых лежал человек. Или то, что когда-то было человеком: тело было настолько изуродовано, что удивительно, как ему удалось выжить.

— Дойдём, Принцесса! Тут и идти-то совсем ничего. Вон выступ, видишь? — Лёвушка махнул рукой куда-то вверх. — Нам туда. Считай, что почти дома!

Девушка вздохнула. Она, конечно же, ничего не увидела, но признаваться не стала. Все равно назад дороги не было.

— Ездовой пёс Татошка и его верный каюр готовы! Командуй, Лёвушка…

— Тогда — вперед! Идём дорогой трудной мы в город изумрудный, — запел, было, Лев, но вновь закашлялся…



Маленький отряд торопился не зря: ветер гнал в их сторону тяжелые черные тучи, и вот уже несколько капель стукнули в лицо, а вслед за этим еще и загрохотало. Гроза… Но не только она гнала путников вперед, было кое-что пострашнее, чем перспектива вымокнуть до нитки: птицы. Если ЭТО, конечно, можно было назвать птицами. Первую битву с летучими тварями они проиграли, и если бы не те двое, что беспомощными кулями болтались за плечами у Эли и Лёвушки, им всем была бы крышка. И хорошо, что было, где укрыться…

Шелест сотен крыльев не могли заглушить даже ветер и шум реки внизу. Стая возвращалась. Что двигало ей? Чувство ли досады и желание взять реванш за временное поражение? Или это был просто дежурный облёт территории? Какая вот разница? Если это все равно — конец…

— Метров пятьдесят осталось. Поднажмём! — закричал Лев.

Собака и девушка со всех сил рванули вперед. Время от времени они бросали взгляд назад — ещё немного, и из-за изгиба реки появится стая хищников. Пока ее нет — есть надежда успеть…

— Воздух! Левка, воздух! Вон они! — закричала женщина. — Господи! Мы не успели…

— Не паниковать! Не останавливаться! А-а-а, — мужчина схватил верёвку, помогая Эльке. — Успеем!

Птицы, учуяв запахи крови и страха, ринулись вниз…

— Мама-а-а!!! — девушка закрыла голову руками, словно это могло спасти.

— Беги к кустам! — Лев схватил ее и силой толкнул в сторону. — Беги!!! И пса с собой!!.

Внезапно взвыли сирены и тысячи огненных искр метнулись в сторону стаи… Треск ломающихся крыльев, визг и крики умирающих тварей… Тёплый, удушливый запах крови. Все кончилось также неожиданно, как и началось. Тишина, только истерические всхлипывания, да собачий вой…

А потом заработали двигатели: это пришли в движение гермоворота…

— Элечка, очнись! — Лев бил по щекам девушку, пытаясь привести в себя. — Очнись! Мы дошли!!! Вот он, твой Изумрудный Город!

* * *

Ну вот, ещё совсем чуть-чуть, и он дома… Кто бы мог подумать, что путешествие, рассчитанное на несколько дней, затянется на целых полгода. Ну, уж такая она сложная штука, эта жизнь.

Как же хорошо тут… Всё, от копоти на тюбингах, до запаха, знакомое и родное. Особенно, если это запах пирогов. Тех самых, с грибами, которые Элька обещала ему. Если, конечно, они выживут и дойдут до цели.

Лёвушка едва дождался, пока закончится проверка документов и вся остальная бюрократическая канитель. Тридцать метров до платформы он пробежал одним махом, заскочил наверх, успел сделать пару шагов… И чуть не упал от сильного толчка: огромный пёс выскочил из-за ближайшей колонны и с визгом бросился ему на грудь.

— Тато, ай… Осторожнее, свалишь же! — мужчина смеялся, даже не пытаясь увернуться от собачьих «поцелуев». — Вырос как, умница. Ну, всё, хватит же, хватит, всего обмусолил. Давай, веди меня к своей хозяйке.

— Нет его хозяйки.

Лёвушка резко обернулся на голос. Чёрное платье, видавшие виды сапоги, бандана, из под которой выбивались седые пряди, скалка в руке и поразительно молодые глаза… Вот уж точно — прозвища зря не даются.

— Бастинда? Ты ли это?

Освободившись из объятий пса, мужчина бросился навстречу женщине.

— Лёвушка? Вот уж кого и не чаяла увидеть! Где носило-то? — женщина говорила нарочито строго, но сияющие глаза выдавали её с головой — в отличие от сказочной героини, эта Бастинда была существом добрейшим.

— А я думал — показалось, что пирогами-то пахнет! Аж с самого Полиса учуял! Накормишь?

— Ой, лис хитрый. «Тётенька, дай водички, а то так есть хочется, что переночевать негде», — женщина рассмеялась. — Подождёшь с пирогами. Только тесто замесила, — и вздохнула тяжко, — повезло тебе, на последние попал, финита ля комедия, мука — тю-тю…

— Эх, тогда действительно — повезло, — мужчина засмеялся. — А Эля где?

— Ушла Эля. Давно уже ушла, как вернулась тогда, все места себе не находила. Куда — не спрашивай. Хотя, ты, наверное, сам лучше меня знаешь.

В этот момент из-за спины женщины выглянула чумазая рожица… Лев удивлённо посмотрел на Бастинду.

— Да не моё это! — развела она руками. — Караванщики принесли. Подобрали в туннелях. Не привыкать… Эльку вырастила, и эту подниму.

Женщина взяла ребёнка на руки. Худенькая, рыженькая девочка судорожно вцепилась ручонками в шею своей опекунши.

— Лёвушка, слушай. Коль уж ты все равно тут, может, посидишь с девчушкой? А я с пирогами закончу? Из «Двух Патронов» уже приходили.

— О чем речь? Конечно. Мне торопиться-то некуда.

Бастинда оторвала ребенка от себя.

— Держи её. Идите в мою палатку.

Девочка тихонько заплакала, но сопротивляться не стала.

— Ах, ты, маленькая моя, не бойся, — Лев, глядя на ребенка, и сам был готов заплакать, — я тебе сказку сейчас расскажу.

В палатке было тепло, и неожиданно уютно. Лёвушка заботливо укрыл девочку покрывалом, присел рядом. Та, оказавшись в привычной обстановке, поняла, что незнакомец ничем не угрожает, затихла.

— Ну, что, сказку слушать будем?

— А ты кто?

— Я? Лев! А ты?

В этот момент в палатку протиснулся Тато.

— Татошка! — увидев пса, девочка обрадовалась, и, как-то сразу, успокоилась.

— Ну, вот и хорошо. Так как на счет сказки?

— Хочу. А какую? Ты их много знаешь?

— Конечно много! Как не знать! И, вообще, перед тобой самый лучший сказочник в мире!

На самом деле мужчина в этот момент лихорадочно придумывал, что бы такое рассказать? Не силен он был в сказках, но вот тут как раз тот случай, когда назвался груздём — полезай в кузов.

— Так как зовут-то тебя?

— Оленька.

— Оленька… Ну, Оленька, тогда слушай…

— А ты лев настоящий?

— Ну, да. А какой же еще?

— А мне тётя Даша показывала льва.

— И как? Похож?

— Не-а. Совсем не похожий. Тот большой, как Татошка, а еще ты совсем лысый, а у того льва волосы длинные, как у Наташки.

Да уж, аргумент железный, не поспоришь.

— Ну, а я превращаюсь. Иногда. Я волшебный лев!

— А рычать ты умеешь?

Лёвушка поперхнулся от неожиданности. Что ж, сам нарвался…

— Р-р-р… Похоже?

Оленька засмеялась.

— А сейчас давай превратись? Я хочу!

Да, тут, пожалуй, вывернуться посложнее будет.

— А можно потом? Места мало, вдвоём с Тато не уберёмся. Договорились?

Девочка послушно кивнула головой.

— А расскажи сказку про себя!

Лёвушка задумался… Про себя, говоришь? А что, чем не сказка?

— Хорошо! Расскажу и про себя, и про моих друзей, и вот даже про Татошку. Изумрудная сказка, называется. Как тебе? Рассказывать?

Оленька послушно кивнула.

— Слушай тогда. Давным-давно, на одной из станций метро… а вот, хотя бы, на нашей, Октябрьской, жила девочка Эля…

— Тётя Даша говорила…