— Я бы мог говорить эти слова чаще, но боюсь затаскать их.

— Только не думай, что я тебя осуждаю. Это просто результат моих наблюдений.

— Но ты хотела бы слышать их от меня чаще, скажи?

— Чтобы ты произносил их как дрессированный тюлень? — Хелен качает головой. — Нет. Мне как раз нравится, что ты не швыряешься ими. И те минуты, когда ты их произносишь, приобретают для меня особый смысл и особую значимость. К примеру, сейчас ты озадачил меня тем, что произнес их дважды в течение одной недели, и я думаю, нет ли тут какого-то особого смысла.

— Кроме того, что я тебя люблю?

Хелен улыбается:

— Я слишком уж копаюсь в себе и во всем, да?

— Чуть-чуть.

Хелен хохочет:

— Что смешного?

— То, как ты произнес «чуть-чуть». Мне очень нравится, как ты это произносишь. Обещай, что начиная с сегодняшнего дня ты будешь говорить мне эти слова каждый божий день.

— Буду стараться.

Некоторое время мы молчим, а потом Хелен обращается с вопросом к шоферу:

— Сколько нам еще ехать до О’Хэйр[67]?

— Уже недолго, — отвечает он. — Через несколько минут мы приедем.

Хелен поворачивается ко мне:

— Сколько времени остается до конца регистрации?

— Вагон и маленькая тележка, — говорю я и закрываю глаза. — Толкни меня, когда приедем.



16.10 (по американскому времени)

22.10 (по британскому времени)

Я и Хелен прибываем в аэропорт за несколько минут до окончания регистрации и сразу бросаемся к стойке, где регистрируются пассажиры нашего рейса. Перед нами стоят четыре группы людей; вокруг каждого из них громоздятся кучи предметов, которые в моем понимании являются багажными местами, а регистрацию проводят всего три сотрудника. Неожиданно мне в голову приходит мысль, что мы можем не поспеть к самолету и хорошо бы, чтобы люди, стоящие перед нами, вдруг поняли, что встали не в ту очередь. Когда до конца регистрации остается полторы минуты, нам подают знак подойти к стойке. Девушка в форме спрашивает нас:

— Вы сами паковали свой багаж? В вашем багаже нет предметов, принадлежащих не вам?

Все, кажется, проходит гладко до того самого мгновения, пока она, подавая нам билеты и паспорта, желает приятного полета.

— Э-э-э, прошу прощения, — говорю я, рассматривая посадочные талоны. — Вы, кажется, ошиблись. По этим талонам, — я протягиваю ей талоны, — мы с моей спутницей сидим не вместе.

— Все правильно, сэр.

— Но мы предварительно, еще до вылета из Англии, бронировали места. Мы указали в заявке, что наши места должны быть рядом в головном салоне около аварийного выхода и что одно место должно быть у прохода.

— Все правильно, сэр.

— Так почему мы оказались на местах, которые мы не заказывали?

— Все правильно, сэр. Эти места были вашими два часа назад. Должна вам сказать, что по правилам нашей компании мы вправе заменить предварительно заказанные места, если пассажиры, заказавшие их, не прибывают в аэропорт за полчаса до конца регистрации.

— Знаете, я что-то слабо понимаю ваши объяснения. Вы посадили на наши предварительно заказанные места кого-то другого?

— Все правильно, сэр.

Хелен понимает, что я могу взорваться и натворить бог знает чего, поэтому она тянет меня за рукав.

— Послушай, Джим, пойдем. Не стоит…

— Но мы же предварительно бронировали места.

— Да ну их.

— Хорошо, — говорю я, глядя из-под нахмуренных бровей на девушку за стойкой регистрации.

Она улыбается мне, в ее улыбке нет ни малейшей тени злорадства.

— Приятного полета, — снова произносит она.

— Как жаль, что так получилось, — говорю я Хелен по пути в накопитель на посадку.

— Ты здесь ни при чем.

— Даже не верится, — говорю я, снова рассматривая посадочные талоны. — Одно место 3В, второе 36В. И как нам быть? Дальше друг от друга эти придурки рассадить нас не могли.

— Джим, успокойся, а то ты на себя не похож, — просит Хелен. — Не переживай ты так из-за пустяка.

— Может, нам удастся поменяться местами с теми, кто будет сидеть рядом? — говорю я, не обращая внимания на ее увещевания.

— Дорогой мой, у нас места в середине ряда, — смеясь, отвечает Хелен. — Ну кто захочет сидеть в середине? — Помолчав немного, она вздыхает. — Я не думаю, что смогу доставить удовольствие сидящим справа и слева от меня. Сейчас в Англии одиннадцать часов вечера четверга, а когда мы прилетим домой, будет семь пятнадцать утра. Ведь мы целую ночь проведем без сна, если как следует не выспимся в полете. Поэтому я предлагаю, как только войдем в самолет и сядем на свои места, сразу попытаемся заснуть.

— Согласен, — неохотно отвечаю я. — Но боюсь, мне будет не заснуть, уж больно сильно я распсиховался.



23.00 (по британскому времени)

5.00 (по американскому времени)

Я сейчас в номере гостиницы «Большой орел» в Уорикшире. Лежу в кровати, держа в руках телефонную трубку, и неотрывно смотрю на свое свадебное платье. Меньше чем через двадцать четыре часа я вторично выйду замуж. Мне кажется, что изо всех людей, живущих на этой земле, мне сейчас больше всего хочется поговорить с моим женихом Маркусом. Однако сейчас это было бы совсем некстати.

Но меня это не останавливает; я набираю номер и жду.

— Маркус, — шепчу я в телефон, дождавшись его ответа, — это я.

— Это ты, Клер? Как рад, что ты звонишь.

— Кто это Кле… — Я останавливаюсь, поскольку до меня доходит, что меня разыграли.

Маркус закатывается звучным сочным хохотом:

— Ты лучше посмейся над этой женщиной по имени Клер. — Утром мы поженимся. Излишне говорить о том, Элисон, что я не могу смотреть ни на кого, кроме тебя. Поэтому никогда не относись серьезно к подобным выходкам. А в чем дело? Я думал, ты решила лечь спать пораньше? Не можешь заснуть?

— Не могу.

— Слишком волнуешься по поводу завтрашнего дня?

Я на секунду задумываюсь и, хотя понимаю, что это не тот ответ, которого он ждет, все-таки говорю:

— Да, наверное, поэтому.

— Ты пробовала считать овечек?

— Пробовала не только овечек, но и слонов, зебр, свиней, тушканчиков и даже медведей коала. Перед тем как начать считать, я попыталась напиться. Сначала выпила бутылку воды из мини-бара у себя в номере. Затем слабоалкогольное светлое пиво, ужасное на вкус. После этого я сделала себе двойной джин с тоником, чтобы уничтожить вкус этого проклятого пива, а джин-тоник запила двойной водкой с апельсиновым соком, затем выпила маленькую бутылочку «Бейлиса»[68], запила ее диет-колой, а под конец пропустила еще двойной джин-тоник.

— Ну, так в этом все и дело.

— В том, что я выпила?

— Алкоголь действует возбуждающе — и, выпив столько, ты не будешь спать всю ночь.

— Но я всегда сразу отрубаюсь, когда выпью. Это мой удел на всех вечеринках — Элисон засыпает в пабе после нескольких порций. Ты можешь вспомнить, чтобы хоть однажды я не заснула, выпив столько?

— После такого количества, как сейчас. Не помню.

— Так почему же я сейчас не могу заснуть? Я чувствую, что вот-вот заплачу. Может, ты придешь ко мне?

Маркус смеется:

— Поговорить с сильно выпившим собеседником?

— Нет, совсем нет, — торопливо отвечаю я. — Прости. Я сама не понимаю, что делаю. Я набрасываюсь на тебя, когда ты стараешься быть нежным со мной. Ну почему у тебя возникло желание жениться на такой особе, как я?

— Да потому, что я люблю тебя. Мне все в тебе нравится. И в особенности то, что ты звонишь мне, будишь меня, чтобы сказать, что тебе не уснуть. Именно этого я всегда и искал в женщинах.

— Почему ты всегда такой рассудительный?

— Не знаю. Думаю, это произошло естественным путем.

— Но ведь ты всегда и во всех случаях рассудительный, верно? У тебя никогда не бывает плохого настроения, и ты никогда не выходишь из себя по пустякам. Ты никогда не кричал на меня, не упрекал меня, не делал ничего, что является обычным в отношениях между людьми. Ты просто милый и нежный. Милый и нежный всегда, а я ничем не заслужила такого человека, как ты.

— Говори дальше, моя милая, ведь ты же знаешь, что, когда надо, я могу быть и настырным, и несговорчивым.

— Нет, не можешь, никогда не можешь. Ты никогда не был ни настырным, ни несговорчивым. Ты всегда милый и хороший. Ты помнишь в «Белоснежке» Уолта Диснея есть сцена, когда все животные помогают ей отмыться? Белоснежка становится настолько ослепительно прекрасной, что все животные буквально из кожи вон лезут, стараясь помочь ей. Вот так и ты, да, именно так ты и поступаешь. А я? О, я злобная королева с отравленным яблоком, болтающаяся где-то на заднем плане.

— Тебе, наверное, будет приятно узнать, что злобная королева, которую я нашел, очень и очень сексапильна.

— Так ты ко мне не придешь? — говорю я, стараясь придать своему голосу необходимую и уместную сейчас чувственность.

— А ты знаешь, что это плохая примета — провести с невестой ночь накануне свадьбы?

— Ты думаешь, нам грозит что-то плохое?

— Нет, я этого не говорю, — поспешно оправдывается он. — Я просто сказал, что это плохое предзнаменование для нас — провести вместе ночь накануне свадьбы. Понятное дело, что все это старушечьи сказки.

— Когда-нибудь я тоже стану старухой.

— А я все рано буду тебя любить, потому что стану твоим старым мужем.

— Ты точно будешь моим старым мужем?

— Уверен на сто процентов.

— И ты уверен, что любишь меня?

— Больше чем на сто десять процентов.

— Я тоже тебя люблю. Я люблю тебя так сильно, что не знаю, что с собой делать.

— Если ты хочешь, чтобы я пришел, я приду. Двадцать минут, и я у тебя.

— Нет, — решительно говорю я. — Ты прав. Обо мне не беспокойся. Я слегка перебрала, поэтому мне стыдно, да и волнуюсь — ведь утром свадьба… Мне просто хотелось с кем-нибудь поговорить.

— Ты, если хочешь, можешь говорить со мной хоть всю ночь, но, мне кажется, тебе надо поговорить с женщиной, которая знает тебя. Может быть, со своей мамой? Она же в соседнем номере?

Я пытаюсь представить себе, что говорю со своей мамой о том, что у меня на душе. И не могу представить себе этого. Проживи моя мама еще хоть миллион лет, ей не испытать ничего подобного.

— Мама спит, — отвечаю я через несколько секунд, — я только отца могу разбудить.

— А сестер?

Я пытаюсь представить себе, как я бужу Эмму для полуночного разговора. Даже когда мы были детьми, Эмма меньше всего подходила для того, чтобы быть собеседником в ночном разговоре, а сейчас, когда она обзавелась детьми, для нее нет ничего более желанного, чем сон. А моя младшая сестра… не думаю, она не очень похожа на человека, которому можно излить душу. Мне сейчас нужнее всего тот, кто мог бы меня выслушать, а Кэролайн всегда предпочитала говорить сама, а не слушать другого.

— Не думаю, что кто-либо из моей семьи мог бы мне сейчас помочь.

— А Джейн?

— Она еще в Лондоне и приедет только утром.

— А знаешь, — вдруг предлагает Маркус, — если ты не можешь поговорить ни с кем из твоей семьи, я иду к тебе и ты поговоришь со мной.

— Какой ты хороший, — отвечаю я, — но я обещаю тебе, что со мной все будет в порядке. Мне уже захотелось спать… Встретимся утром. Только не опаздывай, хорошо?

— Обо мне не думай, я прибуду вовремя. Думай о себе. Лично меня меньше всего волнуют люди, которые приехали сюда лишь для того, чтобы посмотреть, как я буду стоять рядом со своей невестой.

Я слабо засмеялась, а по моим щекам покатились слезы.

— Я люблю тебя, — говорю я, стараясь произнести эти слова так, как будто они идут от сердца. — Ты для меня дороже всего. Засыпай и спи крепко.

Я кладу трубку, склоняюсь к прикроватному столику, беру несколько салфеток, вытираю глаза, смачно сморкаясь, прочищаю нос. Зажав в кулаке салфетку, я сосредоточенно задумываюсь о том, что мне предстоит. Около девяти часов я должна буду позавтракать со всей семьей. На одиннадцать заказан парикмахер. Дружок Джейн, Джо, визажист-любитель, который поможет мне сделать макияж, приезжает в полдень, а сама свадебная церемония начнется в два часа. Время… Времени-то как раз и недостаточно. Мне необходимо больше. Больше. Потому что всего через несколько часов я стану замужней дамой.



7.22 (по американскому времени)

1.22 (14 февраля, пятница, по британскому времени)

Мы летим уже два часа. Недавно разносили арахис, бутылочки с прохладительными и алкогольными напитками. Собрали пустую посуду, стаканчики и обертки, и спокойная сонная тишина, которая обычно устанавливается во время перелета из одного часового пояса в другой, распространилась по всему салону. Большинство пассажиров, в том числе и я, сидели в темноте, закутав одеялами колени, и, оседлав головы пластмассовыми арками наушников, смотрели развлекательные телепередачи, перемежающиеся с выпусками новостей Си-эн-эн. Война. Смерть. Общение президента с народом. Странное праздничное настроение.

Я не сомкнул глаз, наверное, единственный из всех. Я знаю, что даже и пытаться не стоит, поскольку в голове роится такое множество мыслей. В некотором смысле мне повезло, что Хелен сидит так далеко от меня. Сиди она сейчас рядом, мне ничего не удалось бы от нее скрыть.

Я сижу в середине. Слева у окна сидит молодой англичанин двадцати с небольшим лет, на нем бейсбольная шапочка и толстая рубашка на теплой подкладке. Он, как только сел в свое кресло, сразу же натянул наушники от CD-плеера, лежавшего в рюкзаке, и уткнулся в экран с тетрисом. По другую сторону от меня, в кресле у прохода, где мечтал сидеть я, чтобы не поджимать под себя ноги, расположилась радушная дама средних лет со светло-каштановыми волосами. На ней джинсы, мохеровый свитер, а на ногах сандалии. Садясь на свое место, она приветливо улыбнулась мне и поздоровалась. В то же мгновение я подумал, что она меня заговорит, но она вынула из сумки толстенную книгу в мягкой обложке, включила лампу над головой и погрузилась в чтение. С того самого момента я не слышал от нее ни единого слова. До сего момента.

— «Говорящий попугай Паули».

Я ясно слышу эти слова даже через наушники, которыми закрыты мои уши. Я снимаю их и, обращаясь к даме, спрашиваю:

— Что?

— Ой, простите… я не хотела… так вышло. Я подняла голову от книги и увидела, что все не отрывают глаз от экранов. — Она кивком головы указала на телевизоры, висящие под потолком салона. — И я попыталась вспомнить последний фильм, который смотрела от начала до конца в самолете.

— И это был «Говорящий попугай Паули»?

— Я понимаю, это, конечно, смешно, но если уж я начинаю смотреть фильм, то обязательно досматриваю его до конца.

Я вежливо улыбаюсь и снова надеваю наушники, но замечаю боковым зрением, что женщина все еще смотрит на меня. Я снова снимаю наушники.

— Вы путешествуете по делу или ради собственного удовольствия? — спрашивает она.

— Сейчас? Ради собственного удовольствия.

— Я тоже. Мой давнишний друг переехал в 1974 году в Чикаго, и мы по очереди навещаем друг друга.

Я все понял. Дама хочет поговорить и ищет собеседника. Я собираюсь снова надеть наушники, но понимаю, что это будет грубой выходкой по отношению к ней. Для того чтобы не показаться невежливым, я спрашиваю, почему ее друг переехал в Чикаго, и это кладет начало длиннющему монологу всевозможных «за» и «против» скитаний по миру в поисках работы. После этого мы начинаем обсуждать домашние новости, это обсуждение переходит в еще более долгий разговор о книге, которую она сейчас читает, затем мы обсуждаем дисциплину в школах, которая сейчас сильно хромает и уже не та, что прежде.

Беседуя с дамой, я, однако, проникаюсь к ней расположением. С такими женщинами, как она, я сталкивался еще в школьные годы. Они считались крутыми мамашами, которые были неизменной принадлежностью крутых ребят. Они настолько сильно отличались от твоей собственной мамы, что вообще не были похожи на мам — к примеру, мама Кейт Реддик, с которой я учился в начальной школе: пригласив меня к ним на обед, позволила нам съесть десерт прежде самого обеда, чего никогда не могло бы быть в семье Оуэнов. Или мама Найджела Росса, с которым я учился в средней школе: ей каким-то образом удавалось сочетать не только слишком сильную привлекательность с надлежащим исполнением обязанностей матери, но и с тем, что она разрешала Найджелу затаскивать девочек к себе в спальню и закрывать дверь. Ты можешь по-настоящему оценить такое, если у тебя у самого мама вроде моей.



1.55 (по британскому времени)

7.55 (по американскому времени)

Чтобы не вводить окружающих в заблуждение и не притворяться, что я чудодейственным образом заснула, я решила включить в спальне свет. Я достаю книгу и кладу ее на прикроватный столик. Это «Гарри Поттер и тайная комната». Открываю ее на той странице, где закладка, и начинаю читать. Через несколько минут до меня доходит, что я практически не въезжаю в текст, мне нужно гораздо больше времени, чем обычно, чтобы я осознала прочитанное. Эта мысль поневоле подводит меня к размышлениям о том, как будут обстоять дела на работе. Интересно, кто будет работать с моими авторами во время моего медового месяца; эта мысль напоминает мне, что завтра утром я выхожу замуж, а именно по этой причине и не могу заснуть.

Я оглядываю номер, ища, чем бы заняться. Это обычный гостиничный номер, в котором ночевали тысячи бизнесменов и бизнесвумен. На стене у двери гладильный пресс для брюк фирмы «Корби», пользующейся дурной репутацией. Интересно, думаю я, гладил ли кто-нибудь в нем свои брюки. Направо маленький туалетный столик с зеркалом, рядом с ним кресло с красной обивкой и стол, на котором стоит маленький чайник и несколько чашек с блюдцами. Вот и все. Я сейчас приготовлю себе чашечку чаю, и все переменится к лучшему.

Я спрыгиваю с кровати и, направляясь к столу, надеваю халат. Беру чайник, иду с ним в ванную и наливаю воду. Ставлю чайник на подставку, включаю его и начинаю слушать, когда он засвистит и забулькает. Я придвигаю чашку с блюдцем и пакет сахара. Ну вот и новая проблема: во всех пакетиках на подносе кофе, шоколад, коричневый сахар, белый сахар, даже заменитель сахара, а вот чая нет. В обычной ситуации я не обратила бы ни малейшего внимания на подобное упущение. Большое дело, забыли положить пакетики с чаем, утешаю я себя, мир от этого не рухнет. Но ведь сейчас это в некотором смысле последняя соломинка. И мне теперь уже не заснуть. Никогда. И это не моя вина. В этом виновата гостиница. А конкретно тот служащий, который по небрежности забыл пополнить запас чайных пакетиков в моем номере.

Набираю номер вызова горничной, но никто не отвечает. Это злит меня всерьез.

«Это что, дело особой сложности приготовить среди ночи чашку чаю? — спрашиваю я себя, выбираясь из пижамы и натягивая одежду. — Да что они себе думают, эти безмозглые горничные отеля „Большой орел“, где с постояльцев дерут за номер огромные деньги, а пакетика чаю оставить в нем не удосужились? Да еще и горничные не отвечают на вызов. Если у них не хватает мозгов на то, чтобы оставить пакетики чаю в номерах, то как они, интересно, организуют и обслужат мое свадебное торжество? Вдруг забудут подать закуски? А гости, которые заказали рыбу, получат ли к ней в качестве гарнира вегетарианскую муссаку[69]? А вдруг невегетарианцам будет подана паровая рыба? А вегетарианцам вдруг подадут баранью ножку? И ведь наверняка никого из обслуги это не колышет».

И вот, одетая в джинсы, кроссовки (на босу ногу), в футболку Маркуса и толстый коричневый свитер, я на секунду задерживаюсь у зеркала, чтобы заколоть волосы, и стремительно выхожу из номера в поисках кого-либо, на кого можно накричать.



20.01 (по американскому времени)

2.01 (по британскому времени)

— Меня зовут Джим, — говорю я своей соседке. — Джим Оуэн.

— Очень приятно, а я Мэриан. Мэриан Маккарти. — Она берет с колен раскрытую книгу, закрывает ее и кладет в полиэтиленовый мешок, словно подавая мне сигнал, что все ее внимание теперь обращено ко мне. — Вы впервые побывали в Чикаго.

— Да, решил сделать сюрприз своей подружке.

— Что вы говорите! Вот здорово. А почему вы выбрали именно Чикаго?

— Моя подружка, когда ей было двадцать лет, проучилась год в Чикагском университете и с удовольствием вспоминает то время, хотя после этого ей там побывать не удавалось. Она все время говорила мне, что с удовольствием съездила бы в Чикаго, ну и я помог ее желаниям осуществиться. Мы целую неделю осматривали город и встречались с ее друзьями.

— Как это замечательно! — восклицает Мэриан. — А где сейчас ваша подружка?

Я показываю в переднюю часть салона:

— Она там. Мы не смогли сесть рядом.

— Ой, какая жалость. А вы знаете, я согласна пересесть, если хотите.

— У нее место в середине ряда, — объясняю я. — Вы же не захотите сидеть на этом месте… К тому же она сказала, что собирается спать во время перелета, мне этого, несмотря на все старания, не удалось.

— О?

— У меня что-то со сном.

— Нарушение суточного ритма?

— Я думаю, это началось еще до того, как мы прилетели в Штаты.

— Х-м-м, — качает головой Мэриан. — Позвольте спросить, кем вы работаете?

— Я бухгалтер.

— Это очень стрессовая работа?

— А какая работа не стрессовая?

Она улыбается.

— Ну а что еще происходит сейчас в вашей жизни? — Я смотрю на нее озадаченным взглядом. — Не подумайте, что меня разбирает любопытство, — просто я читала в одном журнале, что причиной бессонницы может быть стресс.

— Я думаю, что, возможно, это из-за работы, — отвечаю я.

— Вы не совсем уверены в этом. Может быть, дело в чем-то другом?

У меня вырывается нервный смешок.

— Возможная причина весьма странная, если можно так сказать.

— Да-да, — сочувственно кивает она. — Но когда что-либо странно, то это не всегда плохо, верно ведь? Кому понравится, если жизнь изо дня в день будет идти гладко, без малейших опасностей и потрясений? Вам наверняка нет? Мне тоже едва ли. Ну а касаясь вашей бессонницы… что-то вас мучит?



2.05 (по британскому времени)

20.05 (по американскому времени)

— Я хочу поговорить с администратором, — заявляю я решительно.

— Боюсь, в этом вопросе я не смогу вам помочь, — отвечает мужчина, стоящий за стойкой в вестибюле. — Я ночной портье. Администратор не появится раньше семи часов утра. Она очень милая леди и будет счастлива побеседовать с вами.

— Все это очень хорошо, но для меня это слабое утешение, — отвечаю я ему не раздумывая. Я раздражена, а когда в таком состоянии, вообще не задумываюсь о том, что говорю. Когда я в нормальном состоянии и в нормальных условиях, мое поведение имеет более цивилизованную форму. — Видите ли, порядки в вашей гостинице могут довести постояльцев до бешенства, — продолжаю я. — До полного бешенства. Я требую немедленной встречи с кем-либо, кто старше вас по должности.

— Понимаю, — говорит ночной портье. — Осмелюсь заметить, что по вашему виду легко догадаться, как сильно вы… сильно расстроены.

— Да, вы очень наблюдательны, — резко обрываю я его, но тут, словно очнувшись от сна, я чувствую ужасную неловкость оттого, что позволила себе грубо накричать на этого средних лет человека с приветливым лицом, осыпанным веснушками, и рыжими волосами, убеленными густой сединой. А что у него за акцент? Возможно, польский. Или русский? Словацкий? Похоже, какой-то из этих. От этого мне становится еще хуже. Ведь он вдали от родины, в чужой стране, а я веду себя с ним как невоспитанная деревенщина или футбольный хулиган. Нет вообще никакой причины кричать на этого беднягу, который наверняка не имеет никакого отношения к тем, в обязанности которых входит разносить пакетики с чаем по номерам.

— Позвольте спросить, что у вас за проблема? Может быть, я смогу вам помочь.

— Послушайте, мне очень жаль, прошу меня извинить.

Ночной портье смотрит на меня озадаченным взглядом:

— В чем вы извиняетесь?

— За то, что была груба с вами. Я не должна была говорить с вами в таком тоне. Не могу себе этого простить.

— Но вы, кажется, расстроены.

— Немного.

— А в чем причина?

— В мо… в моем номере не оказалось пакетиков с чаем.

Он понимающе кивает:

— Я заметил, что чай имеет особое значение для англичан… вы точно уверены в том, что ваша проблема заключается в отсутствии чайных пакетиков?

— Мне нужен был пакетик, чтобы заварить себе чашку чаю. Я не могла заснуть.

— От чая вы точно не заснете, в нем же кофеин.

— В чае что, много кофеина?

— Я помню, читал об этом в каком-то журнале.

Я смеюсь:

— Вы говорите ну в точности как мой жених. Он совсем недавно уверял меня, что все, что я пью для того, чтобы заснуть, в действительности только разгоняет сон.

Ночной портье улыбается:

— Так вы выходите замуж?

— Утром.

— И вы выходите замуж здесь?

— В Хэмптон-Сьют.

— Поздравляю вас, — говорит он, протягивая мне руку. Мне это кажется несколько странным, но я все-таки пожимаю ее. Его рука огромная, усыпанная веснушками, ладонь чуть липкая, но в ней чувствуется уверенная сила. — Вы будете очень счастливы, — ласковым голосом добавляет он.

— Откуда вы знаете?

— Да у меня просто чутье на такие вещи. А вы что, не верите, что будете счастливой?

Это простой вопрос. И конечно же, отвечая на него, не стоит плакать. Но слезы снова потекли из моих глаз уже во второй раз за последние полчаса. Одна за другой они, вытекая из уголков глаз, растекаются по щекам, огибая нос и рот, и когда я облизываю губы, то чувствую на языке их солоноватый вкус.

— Извините, — говорю я, отворачивая лицо от портье.

— Это я вас расстроил?

— Ну что вы, вы здесь ни при чем. Просто из-за своей глупости.

— У меня и в мыслях не было огорчать вас. Я просто хотел порадовать вас приятным разговором о свадьбе. — Стоило ему произнести слово «свадьба», как поток слез усилился десятикратно. — Но вижу, что от моих слов вам еще хуже.

— Нет, вы здесь ни при чем. Все дело во мне самой, — говорю я, стараясь унять слезы. — Не обращайте внимания, прошу вас. Если бы вы нашли где-нибудь пакетик чаю, я бы тут же поднялась к себе и оставила вас в покое.

— Нет, нет, нет. Я не могу дать вам пакетик, видя, что вы так расстроены. Я должен сам приготовить вам чай.

— Не стоит. Поверьте, со мной все в порядке. Мне неловко вас беспокоить.

— Ну что вы, это вовсе не беспокойство.

Некоторое время я смотрю в глаза ночного портье, в которых столько доброты и нежности ко мне, что мне хочется плакать еще больше.

— Я бы с удовольствием выпила чашку чаю с вами, — говорю я ему между всхлипываниями.

— Тогда подождите, пожалуйста, здесь, — отвечает он, — я вернусь через несколько минут.



20.10 (по американскому времени)

2.10 (по британскому времени)

Я смотрю на часы и высчитываю, сколько времени сейчас в Англии. Я не ощущаю ни малейших признаков усталости, и, несмотря на разговоры с Мэриан, моей голове не дает покоя все та же проблема.

— Это женщина, — отвечаю я. — Женщина, о которой я думаю постоянно.

— И это не ваша подружка?

Я отвечаю ей тихим голосом, почти шепотом:

— Нет, это не моя подружка.

— Вы постоянно видитесь с этой женщиной?

Инстинктивно я бросаю быстрый взгляд вперед, в ту сторону, где сидит Хелен.

— Нет… все очень сложно. Я был женат на этой женщине. Это была самая длительная связь в моей жизни. Но все рухнуло.

— А почему же вы сейчас о ней думаете?

— Если я скажу вам, что она завтра выходит замуж во второй раз, вы решите, что причина именно в этом, я прав? Но будете неправы, потому что, узнай я о том, что она собирается замуж хотя бы пару месяцев назад, меня бы это нисколько не тронуло. Я не переживал бы ни секунды.

— Так что же изменилось?

— Мы виделись с ней примерно месяц назад.

— Случайно?

— Она позвонила мне… и… я не могу в подробностях объяснять, что случилось… но могу лишь сказать, что наша встреча заронила мне в голову зерно сомнения. Я не уверен в том, что не совершил большой ошибки, позволив ей так просто уйти, когда мы расставались. И вот теперь, когда она завтра выходит замуж, меня одолевают сомнения. Я так и не знаю…

— А что именно так изменило ваше отношение? — спрашивает Мэриан, с интересом глядя на меня.

— Я могу сказать вам, но в моих объяснениях вы найдете мало смысла.

— Почему?

— Да потому что для этого вам надо знать все от начала до конца, как будто бы вы присутствовали при всем этом.

— Так почему бы вам не рассказать мне все? Нам лететь еще несколько часов. Вам не заснуть, а я люблю слушать.

— Вы знаете, это не совсем по мне. Я никогда никому не рассказываю о таких вещах.

— Это же просто беседа. Знаете, как говорят: «Проблема, которой поделился, уже проблема только наполовину». И кто знает, может быть, рассказывая мне об этой женщине…

— Элисон.

— Может быть, рассказывая мне об Элисон, вы яснее представите ситуацию самому себе.

У меня хватает выдержки, и я молчу, хотя то, что говорит она, не лишено смысла. К тому же я не вижу лучшего выхода, а она производит хорошее впечатление, поэтому я и решаюсь согласиться.

— Вы уверены, что вам не наскучит моя история? — спрашиваю я ее.

— Абсолютно уверена, что нет, — отвечает она. — Обожаю слушать истории.

Я покашливаю, прочищая горло.

— Ну хорошо, я расскажу вам нашу с Элисон историю.



2.15 (по британскому времени)

20.15 (по американскому времени)

Вот и чашки с чаем; та, что у меня в руках, наверное, лучшая из всех, что мне довелось выпить за всю свою жизнь. Во время этого неожиданного чаепития я узнаю кое-что о жизни ночного портье. Его зовут Анатолий, ему пятьдесят пять лет, а последние пять лет он живет в Уорике, куда переехал из Лондона. Сам он из Сибири, у него две взрослые дочери (одна, моя ровесница, живет в Москве, а младшая — в Оттаве); его бывшая жена осталась в Сибири. Мне нравится слушать его рассказ о жизни; сама манера говорить успокаивает. Я невольно чувствую, что, помимо ума и даже мудрости, в этом человеке есть что-то располагающее и вызывающее доверие.

— Вам не полегчало?

— Спасибо вам, мне намного лучше.

— А вы не устали?

Я смеюсь:

— Это, должно быть, благодаря чаю.

Анатолий тоже смеется, а потом его лицо вдруг становится серьезным.

— Вы не хотите рассказать мне, отчего вы плакали? Неужели из-за предстоящей свадьбы?

Я утвердительно киваю.

— Он что, недобрый человек?

— Он прелесть.

— Тогда вы его не любите?

— Очень люблю.

— Но?

Я улыбаюсь. Он прав. Все дело именно в «но».

— Все это сложно.

— В любви все всегда сложно, — отвечает Анатолий. — Такова уж любовь.

— А заснуть мне не дает то, что постоянно у меня в мыслях… или, возможно, если уж быть более точной, то надо сказать: тот, кто постоянно у меня в мыслях.

— Но это не тот человек, за которого вы завтра выходите замуж?

— Это человек из прошлого.

— Понятно.

— Понятно? — спрашиваю я. — Вам действительно понятно? Мне так непонятно. Мне вообще ничего непонятно.

— А этот, другой человек… вы его тоже любите?

— Не знаю.

— А он вас любит?

У меня вырывается короткий смешок:

— Этого я тоже не знаю. Он, вернее всего, меня не любит. Я могу сказать лишь, что около месяца назад я видела его впервые за те четыре года, которые мы, расставшись, прожили врозь, и что-то случилось… ну, что-то заставляет меня сомневаться. Как же я могу чувствовать себя уверенной, если люблю кого-то другого, а через несколько часов выхожу замуж? Это непорядочно по отношению к Маркусу. Никогда невозможно будет отделаться от чувства, что он — это не совсем то, что я хотела.

— Так почему бы вам не войти в контакт с тем человеком?

— Вечером или ночью? Я не могла. Да и как я могла бы решиться на такое? Ведь наутро моя свадьба.

— Но вы уверены, что у вас есть что сказать ему?

— Нет, он просто не выходит у меня из головы, только и всего. Понимаете, мы долгое время пробыли вместе. Это была самая продолжительная связь в моей жизни.