— Мэл, все будет хорошо. Мы сможем это пережить.

Молчание.

— Мы не должны расходиться из-за этого, — в отчаянии сказал я. — Я повзрослею.

Я уже хватался за соломинки.

— Давай я куплю тебе этот шкаф.

Все еще в слезах, Мэл медленно сняла с пальца обручальное кольцо и вложила его мне в руку.

— Это была честная попытка, Даффи… — Она нагнулась и нежно меня поцеловала. — Но она не удалась.

— Но ведь я стараюсь все делать правильно, — еле-еле сдерживая слезы, сказал я, однако было поздно — Мэл ушла. Я попытался было догнать ее, но она уже была далеко, и мне осталось лишь наблюдать, как она, направляясь к выходу, исчезает в толпе счастливых пар.

Я могу измениться

На следующий день ранним воскресным утром я шагал к Мэл с твердым намерением как можно быстрее покончить с этой глупой историей. С моей точки зрения, вчерашняя ссора была совершенно нелепой и раздулась из ничего до немыслимых размеров. Нам просто нужно было сесть и спокойно поговорить, после чего все вернулось бы на свои места. Пока я шел от «Клэпхем-Коммон»[30] до дома Мэл, я представлял себе, как мы сейчас сядем вместе и быстро поймем, что вчерашний эпизод — просто глупость, свойственная всем в период предсвадебных хлопот. Ведь главное — то, что мы любим друг друга. Только это и имеет значение.

Я позвонил в квартиру Мэл. После пятого или шестого звонка послышались ее шаги, и через несколько секунд она сама показалась за матовым дверным стеклом.

— Прости меня, — поспешил сказать я, не давая ей даже рта раскрыть для приветствия. — Это я вчера во всем был виноват. Я вел себя глупо. Прости меня.

Мэл ничего не ответила.

Я, конечно, не рассчитывал на овации и крики «браво», но, с другой стороны, ожидал чего-то большего, нежели напряженная улыбка и молчание. Я проследовал за Мэл, гадая, что происходит.

В гостиной было до отвращения чисто. В принципе, Мэл всегда следит за чистотой, но все-таки в пределах разумного. Сегодня же комната выглядела так, будто над ней хорошенько поработала моя мама. А моя мама относится к категории тех людей, которые считают трехразовую генеральную уборку в течение недели священной обязанностью. Впрочем, девственная чистота квартиры меня не очень удивила, так как я знал, что в минуты душевного расстройства Мэл всегда наводит чистоту — это помогает ей обрести почву под ногами. Все в комнате как будто говорило: «Если бы нашу жизнь можно было вот так же почистить. Если бы стабильность и спокойствие зависели лишь от потраченного времени и усилий. Если бы…»

— Я сейчас — только чаю налью, — прокричала Мэл из кухни. — Сока хочешь?

— Да, спасибо, — ответил я, наблюдая за ней через дверной проем.

Я уселся в кресло, подаренное Мэл ее бабушкой, когда та отправилась в Дом престарелых. Обычно это мое любимое место, но, учитывая обстоятельства, мне бы следовало сесть на диван, чтобы Мэл смогла сесть рядом. Теперь же к эмоциональной пропасти между нами добавилось еще и физическое расстояние. Только я собирался пересесть, как вошла Мэл с напитками и опустилась на диван. Журнальный столик между нами напоминал Берлинскую стену. Мы сидели молча, потягивая свои напитки и прислушиваясь к звукам: тиканью часов, голосу Клифа Ричарда с «Радио-2», доносящемуся из окна напротив, и к тому, как мы сами пьем наши напитки.

Я знал, что должен что-то сказать, но очень не хотел заговаривать о вчерашней ссоре. Мне казалось, что если мы не будем говорить о ней, то она как бы исчезнет. Конечно, глупо было так думать, но мне почему-то казалось, что если я смогу втянуть Мэл в обычный посторонний разговор, то у нее чудесным образом случится приступ амнезии, и она совершенно забудет о том, что менее суток назад порвала нашу помолвку. Вот только о чем можно говорить, когда предмет разговора только один? В поисках вдохновения я выглянул в окно.

— Похоже, скоро пойдет дождь, — соврал я.

Небо в этот момент отличалось особенной голубизной и безоблачностью. Скажете, я хватался за соломинку? Да я и за воздух схватился бы, если б это было возможно.

— Ты думаешь? — сказала Мэл, присоединяясь к моим метеорологическим наблюдениям.

Теперь настала очередь комнаты дарить мне вдохновение.

— Квартира убрана просто отлично.

— Спасибо, — сказала Мэл, отхлебнув чая.

Молчание.

— Автобус в сегодняшней серии «Ист-Эндеры» тоже неплохо смотрелся.

Опять молчание.

Пожалуй, хватит говорить о погоде.

А также о квартире.

И о мыльных операх.

И вообще — зарывать голову в песок в надежде, что все как-нибудь само решится.

«Если я так и буду говорить ни о чем, то мы до самого вечера проболтаем по схеме «Что интересного вы сегодня увидели?»», — нервно размышлял я. Набравшись мужества, я спросил:

— Как ты? А то я волновался…

— Нормально, — довольно безжизненно ответила Мэл.

— Прости меня за вчерашнее. Я тебя очень прошу. Я вел себя глупо и поступил как настоящий эгоист. Прости, пожалуйста. Но то, что ты вчера сказала… — Я не хотел даже произносить это, однако бесстрастное выражение ее лица заставило меня продолжить. — Ведь это неправда, да? Ты просто разозлилась на меня, да?

Я улыбнулся. Я хотел, чтобы это звучало не как обвинение, а так… легко и ненавязчиво.

Мэл покачала головой.

— Между нами все кончено, Даф.

Я открыл было рот, чтобы начать оправдываться, но она жестом остановила меня.

— Я знаю, что ты мне сейчас скажешь — что ты меня любишь и готов на мне жениться. Это очень мило, но это не совсем правда, так? Ведь ты не хочешь жениться, Даф? — Блюдце в ее руке слегка дрожало. — Когда я вчера спросила тебя, действительно ли ты хочешь жениться на мне, ты не ответил. Тем самым ты подтвердил то, что я и так знала, но боялась признаться в этом самой себе: ты любишь меня, но ты не хочешь жениться.

Она поставила чашку с блюдцем на стол и взглянула в окно.

— Наверное, еще в тот день, когда ты наконец согласился на свадьбу, я поняла это. Но я была так счастлива, что отодвинула все дурные мысли в сторону. Я с головой погрузилась в предсвадебные хлопоты и думала только о том, как хорошо нам будет вместе. А мысль, что ты можешь чувствовать иначе, я от себя отгоняла. Я надеялась, что в какой-то момент ты поймешь, что тоже рад этому, и начнешь участвовать наравне со мной во всей этой кутерьме.

Она на секунду задумалась, а затем, глядя мне прямо в глаза, сказала:

— Но когда мы вчера ссорились, я вдруг полностью осознала, что ты женишься на мне только потому, что этого хочу я, а сам ты совершенно этого не хочешь. Ты просто готов был сделать то, что считал правильным. Но, видишь ли, Даффи, я не хочу, чтобы ты приносил себя в жертву. Я не хочу однажды утром услышать от тебя, что это я тебя заставила на себе жениться. Я этого не перенесу. Я это знаю.

— Все не так, — тихо сказал я.

— Все именно так, и ты это прекрасно понимаешь. Хочешь, я тебе это докажу?

Я вздрогнул, видимо ожидая, что сейчас в комнату войдет свидетель обвинения. Только кто бы это мог быть? Моя мама? Моя сестра? Моя совесть?

— Все выражается в мелочах. Ну, вот, например, когда мы недавно встречались с Марком и Джулией. Ты весь вечер сидел как в воду опущенный, и все потому, что мы обсуждали предстоящую свадьбу. Или когда мы выбирали обручальное кольцо — я прекрасно помню, какой у тебя был взгляд, когда ювелир протянул его тебе. Этот взгляд говорил: «А правильно ли я поступаю?» Но настоящим доказательством являемся мы сами. Мы вместе уже четыре года, и при этом ни разу не прожили больше трех недель под одной крышей, и то это случалось только во время отпусков, как, например, в Гоа[31] прошлым летом.

Она немного помолчала.

— Это просто несправедливо — я так долго этого ждала. Ведь я что угодно была готова для тебя сделать, а ты не смог выполнить единственного моего желания. Так что, знаешь, я больше ждать не хочу. У меня только одна жизнь, поэтому я не могу себе позволить и дальше тратить ее на тебя.

Конечно же, она была права. Во всем права. Была у Мэл такая особенность — видеть меня насквозь и воспринимать все так, как оно есть на самом деле, а не так, как хотелось бы. Насколько бы болезненна ни была правда, Мэл все равно предпочитала ее иллюзиям.

Я не знал, что сказать, чтобы хоть как-то предотвратить неизбежное, поэтому мы некоторое время сидели молча, переваривая значимость происходящего. Мэл нервно хрустела пальцами, что случалось с ней только в минуты сильного раздражения.

Уставившись в окно, я раздумывал над тем, как было бы хорошо, если бы один из нас вдруг сказал что-нибудь такое, после чего все вернулось бы на свои места. В ожидании этого чуда я стал в уме перечислять все знакомые нам пары. Беф и Майки, Крис и Джейн, Рекка и Виджей, Ричард и Лиз, Лара и Ирвин, Кэти и Алекс, Иудда и Ян, Джесс и Стюарт, Марк и Инга, Фрэн и Эрик… Марк и Джули.

Не то чтобы список был огромным, но цели я достиг. Все эти пары относились к категории А: все они в той или иной степени повлияли на нынешний исход. Глядя на их безупречные отношения, становилось очевидно: наша с Мэл пара в подметки им не годится. Достаточно нам было провести десять минут в их обществе, чтобы мы с Мэл начали испытывать иррациональное чувство зависти и собственной неуместности на их празднике жизни. Наверное, дело было в комплексе неполноценности: нам казалось, что мы отстали от жизни и нам уже никогда не догнать наших сверстников. Конечно, решить эту проблему было несложно: просто надо было завести дружбу с менее идеальными парами. С другой стороны, возможно, что именно наша «неординарность» в бытовых вопросах делала нас столь привлекательными для ее друзей.

Эта мысль материализовалась в вопрос.

— Все дело в том, что мы не Марк и Джули, не так ли?

— Что ты имеешь в виду?

— Дело в том, что мы не так идеальны, как они. Ты ведь понимаешь, о чем я, — мы не идеальная пара.

Мне хотелось, чтобы это слово звучало как можно неприятнее.

— Мы не ходим на симфонические концерты, не устанавливаем викторианские камины и т. д., и т. п. Но я думал, что мы выше этого. Мы не такие, как все. Мы представляем собой эдакую кайфовую нетипичную пару. Нам нет нужды все делать исключительно вместе, мы интересны и по отдельности. Мы свободны. Я не хочу, чтобы мы походили на Марка и Джули.

— Марк и Джули любят друг друга, и поэтому они вместе. Поэтому они женятся, — ответила Мэл. — В этом нет ничего ненормального. Люди влюбляются и начинают жить вместе. Так всегда было.

— Но ведь этим дело не заканчивается. Сперва люди начинают жить вместе, а затем оказываются на парной беговой дорожке. И цель забега известна: быть не хуже, чем все, стать мистером и миссис Джонсон, ну, или в данном конкретном случае Марком и Джули.

Мэл замотала головой.

— Ты ведь прекрасно знаешь, что мы не стали бы этого делать.

— Нет, стали бы, — возразил я. — Потому что все так делают. Назови мне хоть одну из известных нам пар, которая не установила бы викторианский камин в своей новой квартире.

Мэл задумалась.

— Рэчел и Пол.

— Не подходит, — покачал я головой. — Если помнишь, Рэчел и Пол не установили викторианский камин лишь по той причине, что их знакомый декоратор посоветовал им купить камин из итальянского мрамора, который должен был вот-вот войти в моду.

Мэл пожала плечами, как будто говоря: «Ну и что?».

— Неужели ты не понимаешь, о чем я? Все эти пары занимаются лишь тем, что рыщут по жизни в поисках всевозможных усовершенствований. И все лишь для того, чтобы стать идеальными. Дом должен быть идеальным, рестораны, в которых они едят, — идеальными, отношения — тоже идеальными. Но ведь идеала не существует, поэтому и счастья им не видать. Вместо того чтобы радоваться сегодняшнему дню, они тратят жизнь на ожидание завтрашнего. Я люблю тебя, Мэл. Мы все уладим, я в этом совершенно уверен. Мы не идеальны, но вместе нам лучше, чем по отдельности.

— На этот счет я не уверена, — довольно прохладно сказала Мэл. — К тому же все вышесказанное не меняет одной важной детали: ты не хочешь жить со мной. Я, конечно, могла бы так и прождать тебя всю оставшуюся жизнь, но не собираюсь этого делать. Мне кажется, четырех лет было вполне достаточно. Поэтому сейчас я прошу тебя уйти. Так будет лучше. И, пожалуйста, не звони мне. По крайней мере, какое-то время.

Мы поцеловались на ступенях лестницы.

— Все это ужасно грустно, Даф, — сказала Мэл со слезами на глазах. — Я ведь знаю, что ты меня любишь. И что нам было бы очень хорошо вместе. Но ты слишком боишься ответственности, так что тебе самому придется решать, что ты выбираешь в конечном счете.

Кто-нибудь смотрел вчерашний фильм о Лэсси[32]?

Полчаса спустя, изрядно промокнув под проливным дождем, я сел на электричку на станции «Клэпхем» и доехал до «Ватерлоо». В руках у меня была брошюрка под названием «Что такое Hi-Fi?» (ее содержание казалось мне панацеей от обрушившейся на меня действительности) и начатая пачка «Revels» (с фанатичным безумием я изъял из нее и съел исключительно оранжевые конфеты). Отказываясь поверить в то, что случилось, я добрался до метро и сел на Северную ветку. Перелистывая страницы своей брошюрки, я внимательно рассматривал каждую картинку и вчитывался во все технические характеристики. Мои планы на ближайшее будущее были довольно незамысловаты. Я собирался войти в первый попавшийся магазин Hi-Fi-техники на Тоттенхем Корт Роуд, протянуть продавцу мою кредитную карту, указать на картинку в брошюре «Что такое Hi-Fi?» и сказать: я хочу вот это. Приблизительно двадцать шесть минут, ушедших на поиски нужного магазина, и я был снова счастлив.

Несмотря на сырую дождливую погоду, на Тоттенхем Корт Роуд толпилось довольно много народа, в основном туристы. Я пробрался сквозь толпу к первому попавшемуся магазину Hi-Fi под названием «Новая электроника». Оставив дождь за спиной, в магазине я сразу почувствовал себя как дома. Повсюду стояли такие же парни, как я, с упоением рассматривающие все самое новое и лучшее в области Hi-Fi. Прекрасно осознавая, что не можем себе позволить купить эту аппаратуру, мы тем не менее умудряемся обосновать жизненную необходимость ее приобретения, не принимая в расчет такие банальные вещи, как потребность в еде, тепле и крыше над головой.

Я остановился перед парой колонок, получивших высшую оценку в брошюре Hi-Fi, и начал с вожделением их рассматривать. Тут же ко мне подошел продавец, парень моего возраста, в мятом сером костюме, дурацкой рубашке и очень плохих башмаках. Весь его вид как будто говорил: мне наплевать, как я выгляжу, потому что в жизни есть вещи поважнее. Например, аппаратура Hi-Fi.

— Хорошие колонки, — уважительно заметил он. — Очень хорошие.

Кем-кем, а дураками владельцы такого рода магазинов не были. Они нанимали на работу людей, думающих так же, как я, чтобы продать товар таким же, как я. Этот парень точно знал, что сказать и на каких струнах сыграть. Ощущение было такое, будто меня соблазняла самая красивая женщина на свете, правда одетая очень безвкусно. Перед таким сочетанием я не мог устоять.

— Да, — подтвердил я, — классные колонки.

— Их подвезли вчера вечером. Дел было по горло, так что я сам еще не успел их послушать.

— Правда?

Он кивнул.

— У вас какая система?

У меня не было «системы». У меня был центр черного цвета, купленный за бесценок у Чарли несколько лет назад. Но признаваться в этом я не собирался. Я соврал что-то про то, что якобы не помню названия, а затем заявил с видом шикующего плейбоя, что не прочь был бы прикупить еще и CD-плеер с усилителем.

— А сколько вы готовы потратить? — спросил он.

Я пожал плечами и назвал цифру, не имевшую ничего даже приблизительно общего с моими средствами.

— Ага, — с трудом сдерживая восторг, проговорил он. — Подождите секунду, я проверю, свободна ли комната для прослушивания. Там присоединю колонки к усилителю и самому лучшему плееру. Уверен, вам понравится.

Пару минут спустя он вернулся с кучей проводов и жестом поманил меня в сторону застекленной комнаты в конце магазина. Посередине комнаты стоял большой коричневый кожаный диван. Присоединяя провода, он одновременно дал мне исчерпывающее описание всей системы. Это было прекрасно. Немногие вещи в этом мире сравнятся с разговором двух мужчин о технике. Наша с ним беседа вновь придала смысл моей жизни. В обыденности со мной вечно происходит черт знает что, а тут мне предлагался выход в иной мир — мир, в котором каждая его деталь, будь то вуфер, твитер или басовый динамик, была мне понятна и мной любима. Конечно, он разбирался в технике лучше меня, но при этом совсем не задавался. Наоборот, он хотел поделиться со мной своими познаниями. Это сближало нас.

Закончив возиться с колонками, он спросил меня, что именно мне хочется послушать, чтобы я смог оценить их мощность. И вот тут я его разочаровал. Отказавшись поочередно от классического рока, танцевальных мелодий, блюза, хип-хопа, джаза и гитары (рок и поп), я протянул ему сборник под названием «Только для влюбленных», который откопал среди кучи CD, лежавших на полу. На черно-белой коробке была изображена до слащавости хорошенькая парочка, целующаяся под дождем.

— Седьмой трек, — с отчаянием в голосе сказал я. — Поставьте седьмой трек.

Он недоверчиво взглянул на меня.

— Послушайте, а вы в этом уверены? У меня тут есть классное техно, которое звучало бы здесь просто потрясно.

— Я понимаю, — сказал я, уже не заботясь о его мнении, — что это убогость, но моя… моя… эта песня должна была исполняться на свадьбе моего друга.

— Ваше право, — сказал он, приподнимая брови.

Он аккуратно установил диск в проигрыватель и нажал «Play». Из колонок полились кристально чистые звуки, как будто легендарная группа «Коммодорс» исполняла «Истинную женщину» прямо передо мной.

_____



Нагруженный колонками, усилителем и CD-плеером, я устало тащился домой под проливным дождем. Вызванное покупками ощущение счастья уже покинуло меня. Мне срочно нужна была помощь. Мне были нужны мои друзья. Я позвонил Чарли на мобильный. Они с Дэном засели в «Шекспире»[33] и смотрели футбол, потому что телевизор дома сломался. Повесив трубку, я почувствовал, как настроение мое опять поднимается. Чарли и Дэн были как раз теми людьми, которые мне сейчас были необходимы. Почему? Да потому, что они были моими людьми.

Людьми, готовыми говорить о чем угодно, при условии, что это что угодно не будет серьезным.

Людьми, не спрашивающими меня ежесекундно, о чем я думаю.

Людьми, следующими логике, а не чувствам.

Людьми, не произносящими ни звука при включенном телевизоре. Ну, разве что пару ругательств.

И, наконец, людьми, правильно реагирующими на женское атласное белье красного цвета.



— Кто-нибудь смотрел вчера фильм о Лэсси? — спросил Чарли, машинально вертя подставку под пивом. — «Лэсси возвращается»…

Матч уже давно закончился со счетом ноль-ноль. Это была скучнейшая игра со стороны обеих команд, как будто вознамерившихся показать, как плохо они могут играть в футбол. Зрелище было столь удручающим, что вместо радостного обсуждения особенно запомнившихся моментов игры мы были вынуждены перейти к разговору о том, кто чем занимался накануне вечером. Поскольку вчерашний вечер я провел в своей спальне, размышляя о ссоре в ИКЕА, я предпочел соврать и заявил, что вчера очень устал и поэтому рано лег спать. Дэн провел вечер в обществе Ланы, довольно миловидной «задиры»[34], не дававшей ему рта раскрыть во время его выступления в «Нью Кросс». Чарли же довольно невнятно сообщил, что вчера вечером смотрел по телевизору «Лэсси возвращается».

— Все эти фильмы совершенно одинаковы, — заявил Чарли, выступая против всего кинематографического жанра в стиле «Лэсси». — Ребенок находит собаку. Ой, папочка, можно мы возьмем ее домой? Нет. Ну пожалуйста. Нет. Ну пожалуйста. Хорошо. Ребенок попадает в беду. Лэсси его спасает. Счастливый конец.

Он хлопнул в ладоши, а затем пожал плечами. Он был похож одновременно на какого-нибудь лондонского оборванца, торгующего газетами в Ист-Энде, и на еврея-интеллигента из Нью-Йорка.

— Тема всегда одна и та же.

Я не поддержал эту беседу, потому что кое-что в рассказе Чарли о его вчерашнем времяпрепровождении меня насторожило.

— Вы ведь должны были с Верни вчера пойти в какой-то безумно дорогой ресторан в Хампстеде, разве нет?

— Ну да, мы и пошли, — уныло ответил Чарли.

По тому, с каким выражением он это сказал, было очевидно, что вчерашний шикарный вечер на самом деле оказался сплошным кошмаром.

— Вечер очень удался.

— Тогда почему ты смотрел «Лэсси»?

— Я ее записывал, — огрызнулся он.

По его тону можно было понять, что лучше бы нам к нему не приставать. Понятное дело, именно этим мы и занялись.

— Ты хоть понимаешь, как странно это звучит? — расхохотался я. — Это каким же надо быть извращенцем, чтобы записывать фильмы о Лэсси?

С явным облегчением от того, что мы оставили его вчерашний ужин в покое, Чарли притворно состроил стыдливую рожу и сообщил:

— Между прочим, это классика. Когда-нибудь эти фильмы займут достойное место рядом со второй частью «Крестного отца», «Детьми райка»[35] и «Самым большим псом на свете по имени Дигби»[36].

Он отхлебнул пива и продолжил:

— Так о чем я собирался рассказать, прежде чем вы меня так нагло прервали? Ах да, о том, что в фильмах о Лэсси пес всегда спасает ребенка от какого-нибудь злобного пумаобразного животного, собиравшегося этого ребенка искалечить до смерти…

— Ты хочешь сказать — собака, — подсказал я. — Лэсси ведь дама.

Чарли посмотрел на меня в замешательстве, пытаясь понять, не придумал ли я это на ходу.

— Лэсси ведь был парнем, разве нет?

— Ну конечно же Лэсси — это она, — вмешался Дэн. — Иначе фильмы назывались бы Лэдди[37].

— Разумно, — согласился Чарли. — Так вот, в фильмах о Лэсси она всегда спасает ребенка от когтей пумаобразного монстра или чего-нибудь вроде того.

Мы с Дэном кивнули, не понимая, к чему он клонит.

— Вот мне и интересно — как они это снимают? Ведь вряд ли они заставляют настоящую собаку драться с настоящей пумой?

— Ага, как же, — откликнулся Дэн. — Я где-то читал, что у них уходило по восемь цирковых Лэсси на каждую пуму.

Должно быть, я о чем-то сильно задумался, потому что чуть было не начал возмущаться по поводу жестокого обращения с животными и бездействия «Гринписа», как вдруг Дэн рассмеялся и прохрипел:

— У пумы вырывали зубы перед съемками. Я видел целый фильм об этом по «Дискавери»[38].

Господи, как я в этот момент был счастлив! С моей точки зрения, жизнь нам дана ради таких вот эпизодов. Посидеть с друзьями, посмеяться — что может быть лучше? Жизнь не должна быть сложной. Она должна быть легкой и приятной.

День уже близился к концу, а мы все еще не произнесли ни одной осмысленной фразы, такой, какую стоило бы повторить в приличном обществе. На троих мы имели: диплом по английской филологии и драматическому мастерству (у Дэна), кандидатскую по градостроительству (у Чарли) и порядочное количество пятерок (многие из которых были заслуженно моими), и тем не менее наш разговор вряд ли попадал в разряд интеллектуальных. Хотя мы говорили о важных вещах. Важных для нас. Вдохновленные фильмами о Лэсси, мы успели обсудить (довольно бурно и пространно) следующие важнейшие вопросы:



Вопрос: Смог бы Бэтмэн победить Человека-Паука в поединке один на один?

Ответ: Вряд ли. Человек-Паук наделен нечеловеческой силой, а Бэтмэн — всего лишь парнишка в детском комбинезончике с кучкой наворотов.

Для справки: Чарли попросил особо отметить, что он считает по-другому. С его точки зрения, возможность драки с радиоактивным пауком в нашем мире ничтожно мала, а вот помахать кулаками с чуваком в костюме летучей мыши и всякими противобандитскими приспособлениями, в принципе, возможно.



Вопрос: Кто больше всех весит?

Ответ: Я: 85,5; Чарли: 90; Дэн: 79,2.

Для справки: Чарли настоял на том, что речь идет не о весе как таковом, а о соотношении мускулов к жиру.



Вопрос: Лучший фильм Вуди Алена?

Ответ: «Манхэттен» (два голоса «за»: мой и Чарли), «Тени и Туман» (Дэна).

Для справки: Дэн отказался признавать голосование действительным и предложил проголосовать заново по трехбалльной системе: три балла отдается за самый любимый фильм, два за следующий по списку, и так далее.

Победитель после повторного голосования: «Энни Хол».



Я отправился в туалет. Там я заодно посмотрел на часы. Было уже восемь вечера. Благодаря немалому количеству выпитого и приблизительно восьми миллионам пакетиков с чипсами, заменившими мне воскресный обед, я был достаточно пьян, чтобы не пытаться подсчитать, сколько времени прошло с тех пор, как я был у Мэл, но и не настолько, чтобы упасть в унитаз.

Возвращаясь к нашему столику, я вспомнил классную историю, которая должна была разозлить Дэна. Историю о том, как он однажды признался в тайном воздыхательстве по Элизабет из «Вальтонов»[39]. Пока я изо всех сил пытался вспомнить фамилию той актрисы, которая играла рыженькую Элизабет, я заметил, что за нашим столиком прибыло. Подойдя ближе, я понял, что это Грэг Беннет — наш с Дэном приятель. Кстати, тоже комик.

Не то чтобы он был нашим другом — скорее так, потенциальной заменой отсутствующего друга, если хотелось выпить с кем-нибудь, а также источником сплетен о наших общих коллегах. Дело в том, что он не очень-то нам нравился. Он был из тех людей, кто отпускает пошловатые шуточки — обычно в адрес женщин, хотя животными, беженцами и религиозными общинами он тоже не брезговал — в надежде, что присутствующие оценят его чувство юмора. Чего он не понимал, так это того, что в его случае пренебрежение «вездесущей политкорректностью» и скудоумие ничем друг от друга не отличаются. С другой стороны, он был в каком-то смысле совершенно беззлобной личностью, и за это — и только за это — мы его терпели.

— Знаете что? — спросил Грэг в тот момент, когда я уселся за столик.

Удовольствия ради мы решили посмеяться за его счет. Начал я:

— Ты все-таки признал, что разницы между «высоким лбом» и «облысением» не существует?

Чарли предложил другой вариант:

— Ты понял, что не смешон.

Однако в точку неожиданно угодил Дэн:

— Ты собираешься жениться?

— Ага, — изумленно ответил Грэг. — А как ты догадался?

Было заметно, что эта новость расстроила Дэна, так же как и меня. Дэн учился вместе с девушкой Грэга на факультете драматического мастерства в университете. Мы называли ее «Очаровательной Анной». У них с Дэном чуть было не случился роман, но по какой-то причине они так и не оказались вместе. В результате Анна предпочла Грэга. Дэн всегда говорил, что запросто мог бы влюбиться в нее, потому что она была удивительно искренним человеком. Единственным ее недостатком он считал неспособность понять, каким придурком был Грэг.

— Это как в той шутке, — довольно вяло произнес Дэн. — Почему обезьяна упала с дерева?

— Понятия не имею, — ответил Грэг.

— Потому что умерла.

Выждав паузу, он продолжил.

— А почему вторая обезьяна упала с дерева?

— Не знаю, — смущенно сказал Грэг.

— Потому что она решила, что это игра такая, и она захотела в ней поучаствовать.

— И ты хочешь сказать?.. — спросил Грэг, единственный из нас, кто не смеялся.

— Вот этот уже женат, — указал Дэн на Чарли. — А вот этот собирается жениться. — Он указал на меня. — Это лишь вопрос времени — когда же следующая обезьяна решит, что идея хороша. Но я-то уж точно не обезьяна.

— Это ты меня обезьяной называешь? — встрепенулся Грэг как бы возмущенно, но еще не обидевшись окончательно.

— Нет, Грэг, не тебя.

Дэн спустил на тормозах потенциальную возможность ссоры. Хотя Грэг обычно пробуждал в нем не самые лучшие чувства, для свары он был слишком пьян.

Дэн протянул Грэгу руку и сказал:

— Я рад за тебя, приятель.

— Отлично, — с чувством ответил Грэг.

— Женишься, значит, — сказал Чарли, протягивая Грэгу пригоршню жареного арахиса. — А когда ты сделал ей предложение?

— Вчера вечером, — сообщил Грэг, принимая орешки. — Я уже давно думал об этом, а вчера решил — почему бы и нет?

Он повернулся ко мне и спросил:

— Как на счет двойной свадьбы, а? Я с Анной, ты с Мэл, расходы пополам.

Я не засмеялся. Не усмехнулся. Даже плечами не пожал. В общем, не сделал ничего из того, что предполагается в подобных случаях. Вместо этого я заплакал. Настоящими горючими слезами. У всех у нас бывают минуты слабости, — кажется, в тот момент я исчерпал все свои силы. Честно говоря, я даже не помню, когда плакал в последний раз. Мэл любила подшучивать на эту тему — она говорила, что мне в детстве удалили слезные железы, хотя в действительности я просто забыл, как это делается. Зато теперь вспомнил.

Все молчали, уставившись в свои кружки. По-моему, даже музыка смолкла, хотя, конечно, вряд ли. Что ж, я сам себя подставил. Иногда можно дать волю своим чувствам, но сегодня я выбрал неподходящее время и место. Нельзя было делать это в баре, на глазах у друзей, как будто я придурок какой-то. Мои слезы доказали лишь одно — сколько бы я ни прятал голову в песок, пытаясь сбежать от действительности, она всегда настигала меня самым отвратительным образом. О существовании Мэл знали все сидящие за столом, так же как и о том, что именно благодаря этой самой действительности человек в каменном веке изобрел бар сразу вслед за колесом.

После нескольких минут тягостного молчания, навсегда запечатлевшихся в моем сознании, я все же решил объяснить своим друзьям, что на меня нашло.

Скорее всего, это должно было только ухудшить мое положение, но хотя бы временно облегчить мои страдания.

— Мы с Мэл расстались, — признался я. — Она сказала, что я не хочу жениться. Это чистая правда. Но это совершенно не означает, что я ее не люблю…

Не в силах продолжать, я замолчал. Чувство безграничного отчаяния придавило меня всей своей тяжестью.

— Жизнь моя превратилась в полнейшее дерьмо. Кто-нибудь, скажите мне — как жить дальше?

Все подавленно молчали. Подошел высокий жилистый бармен со светлым ежиком на голове и забрал пустые кружки. Я вытер глаза и прочистил горло. Никто по-прежнему не произнес ни слова.

Прошло несколько минут, после чего, как будто только что проснувшись, заговорил Чарли.

— Верни беременна. Она сообщила мне об этом вчера в ресторане. Я что-то такое подозревал. Если мы идем на шикарный обед, значит, что-то не так. Мне казалось, я был готов к этому… к тому, что рано или поздно это должно произойти, и вот теперь… я не хочу быть отцом.

Молчание.

Потом довольно громко кашлянул Дэн, и мы уставились на него.

— Вы все слышали про приглашение на свадьбу Миены. Так вот, вчера вечером, болтая с девчонкой, с которой познакомился после вчерашнего выступления, я вдруг понял, что, расставшись с Миеной, я совершил величайшую ошибку. Что она была… ну, вы понимаете… той самой, Единственной.

Мы переглянулись, а затем молча уставились в свои кружки.

Несколько минут прошло в самоуглубленном молчании, потом, наконец, Грэг нервно шмыгнул, закурил «Силк Кат» и протянул пачку нам. Мы все закурили, ожидая услышать и от него шокирующее признание. Оно принесло бы ему бесплатное членство в Ассоциации Анонимных Неудачников.

— Н-да, — нервно произнес он, ерзая на стуле. — А кто вчера смотрел фильм про Лэсси?



Я обязуюсь не брать на себя обязательств.

Федерико Феллини

Обмен эмоциональными биографиями

Вначале были только мы и бездна счастья. Мы были влюблены. Безоговорочно. Большинство людей, особенно женщины, когда видели нас вдвоем, говорили: «Вы так прекрасно смотритесь вместе», или «Сразу видно, что вы влюблены друг в друга», или мое любимое: «Вы лучшие друзья друг у друга». И все это было совершеннейшей правдой.

Никогда прежде я не встречал подобной женщины. Она была одновременно умна, красива и добра. Она постоянно смешила меня и, как и я, обожала комментировать персонажей из «Ист-Эндеров». Она была чудом. Настоящим ангелом. Самое интересное, когда я впервые увидел ее, то был уверен, что у меня нет ни малейших шансов.

Мне было двадцать четыре, и я только что получил временную работу в административном отделе одного журнального издательства, расположенного недалеко от площади Лейчестер. Я впервые заметил Мэл во время обеденного перерыва. Она стояла передо мной в очереди за сэндвичами в одной итальянской пекарне, расположенной за углом нашего офисного здания. Я пошел за ней, когда отстоял свою очередь, и с удовлетворением отметил, что она зашла в двери того же здания, где служил и я. Проведя несколько восторженных минут в лифте, я был просто счастлив, когда оказалось, что она работает на одном со мной этаже, в отделе рекламы.

Уставившись на нее с открытым ртом, я пытался понять, что же в ней так меня привлекло. К тому моменту, как один из топ-менеджеров компании чертыхнулся, налетев на меня в дверях лифта, я уже все для себя понял. Дело было не в ее лице или фигуре, хотя и то и другое было выше всяких похвал. Дело было в ее походке. Она подействовала на меня лучше всякого гипноза. В общем, она была живым воплощением песенки Крисси Хайд «Все при ней».

В течение последующих двух недель мне удалось выяснить вот что: женщину моей мечты зовут Мэл Бенсон, ей 24 года, и она окончила Эдинбургский университет. Она любит куриные сэндвичи с авокадо, ненавидит своего инструктора по аэробике, чем-то там занимается в отделе рекламы, не замужем и просто сногсшибательно выглядит в черном. Еще через неделю я сумел с ней заговорить.

Каждую пятницу все сотрудники ее отдела отправлялись на ланч в паб под названием «Джордж», который был расположен прямо напротив нашего офиса. Решив этим воспользоваться, я самым бесстыдным образом втерся в доверие к Тони, одному из менеджеров отдела рекламы, которому было уже немало лет и единственным смыслом жизни которого являлся крикет. Уже через неделю я был приглашен на пятничный сбор, где при первой же возможности сбежал от Тони и подсел к Мэл.

Мы как-то сразу разговорились, и на мой вопрос, чем она занимается, я услышал: «Я медиа-планировщик». Честно говоря, это мне мало что объяснило. На ее встречный вопрос я был вынужден ответить, что работаю временщиком, но тут же добавил, что мое главное дело — работа комика. Обычно люди реагировали на это сообщение фразой типа: «Расскажи-ка нам какую-нибудь шутку». Я это ненавидел, потому что пока еще не чувствовал себя цирковым тюленем на арене. Мэл же в ответ сказала: «Приятно познакомиться с человеком, у которого есть мечты». Это произвело на меня впечатление. В последующие 27 минут я рассмешил ее 23 раза, что стало моим личным рекордом.

История повторилась на следующей неделе, и через неделю. Потом мы начали интересоваться планами друг друга на предстоящие выходные, а по понедельникам расспрашивать, насколько эти планы осуществились. Из всех моих любовных крестовых походов этот, бесспорно, был длиннейшим и потребовал от меня максимальных усилий.

В четвертую по счету пятницу от начала любовной кампании я наконец решился на первый шаг. Мэл стояла возле лифта, постукивая шариковой ручкой по пластиковой бутылке с водой.

— Я угадаю мелодию с трех нот, — с улыбкой произнес я.

Она улыбнулась в ответ, обнажив ряд идеальных зубов.

— Каким образом ты всегда умудряешься меня рассмешить? — спросила она с такой интонацией, как будто бы я был участником всеобщего заговора по ее облагодетельствованию.

— Не знаю. Может быть, у тебя повышенная восприимчивость к моим шуткам?

— Возможно. А может быть, дело в том, что ты очень смешной.

Решив не выяснять, означало ли это, что я действительно смешной в том смысле, что у меня все в порядке с юмором, или в том смысле, что: «Отстань от меня, придурок», я бросился на амбразуру. Ведь это был шанс, и я не собирался его упускать.

— Не хочешь ли пойти что-нибудь выпить сегодня вечером?

— Так ты меня приглашаешь на свидание? — как бы между прочим спросила она.

Я замялся в поисках правильного ответа. Я-то хотел, чтобы мой вопрос прозвучал как можно более непринужденно, чтобы у нее оставалась возможность вежливо меня отбрить, при этом не разбивая вдребезги мое самолюбие. Но она задала прямой вопрос, на который (так же как и еще на один) никогда, ни при каких обстоятельствах нельзя отвечать прямо.

— Ну… я… э-эээ… ну, да… наверное.

— Вот и мне так показалось, — с улыбкой сказала она. — Я польщена, но, боюсь, буду вынуждена отказаться.

Из всех возможных вариантов ее ответа я упустил только один — отказ. Конечно же, надо было вежливо извиниться и уйти, таким образом избавив мое самолюбие от возможного позора, но не тут-то было. Язык мой — враг мой, и не успел я толком ничего сообразить, как уже говорил унизительное:

— А почему?

— Понимаешь, дело в том, — с явной неловкостью произнесла она, — что сейчас для этого очень неподходящее время.

Я ретировался на свое рабочее место зализывать раны и ударился в работу с невиданной доселе страстью. План по выживанию был прост: я решил избегать Мэл до конца своей жизни. По офису я теперь пробирался перебежками, старательно прячась от Мэл, особенно в коридорах, возле фонтанчиков с водой и в «Джордже». Однако судьбу не проведешь, и в последний день действия моего контракта по дороге домой я наткнулся на Мэл в лифте.

— Ты меня избегаешь, да? — спросила она, нажимая на кнопку первого этажа.

И вновь я попытался найти правильный ответ. Я старался сделать вид, что ничего особенного не происходит, тем самым давая ей возможность никогда меня больше не видеть, и тут вдруг она задает второй вопрос, на который тоже нельзя ни за что на свете отвечать прямо.

— Да, нет… пожалуй… да.

— Мне так и показалось, — улыбнувшись, сказала она. — Я надеялась, что рано или поздно все-таки наткнусь на тебя.

— Почему?

— Ты изменил мое сознание, — тихо проговорила она.

Удивившись этой фразе, я тем не менее решил промолчать. Лишние вопросы могли смутить ее. Если я, даже не зная этого, смог изменить ее сознание, то запросто мог изменить его вновь, только в другую сторону. Поэтому мы молча спустились с пятнадцатого этажа и вышли в холл. Когда мы оказались на улице, она достала ручку, взяла мою руку, написала свой телефонный номер у меня на ладони и исчезла.



В тот же день мы договорились встретиться в баре под названием «Фрейд». Мэл пришла без пятнадцати девять, то есть на пятнадцать минут позже обещанного. Этого времени мне как раз хватило на то, чтобы покрыться нервной испариной. На Мэл были темно-синие джинсы, кроссовки, белая футболка и пиджак. «Она решила не наряжаться», — с облегчением подумал я. Мне нравилось, когда женщины чувствовали себя достаточно независимо, чтобы не расфуфыриваться на первое свидание.

— Давай сразу договоримся об одной вещи, хорошо? — первым делом заявила она, усаживаясь за столик. — Мне сейчас не нужны… ну, ты понимаешь… отношения.

Я изобразил на лице Невозмутимость.

— Давай будем просто друзьями.

Выражение моего лица не изменилось.

— Не принимай это близко к сердцу, просто я сейчас не готова к серьезным отношениям. Моя жизнь теперь и так довольно непроста, так что не хочется усложнять ее еще больше. Только пойми меня правильно — ты классный парень, но… Время не то, впрочем как и место, да и вообще… — Она замолчала, будто почувствовав мое беспокойство. — Ты ничего не хочешь сказать?

И тут я воспользовался тем самым единственным шансом, который выпадает лишь раз в жизни. Я ее поцеловал, тем самым нарушив два основополагающих правила обольщения:



Правило номер один: сперва побольше выпей.

Правило номер два: дождись Правильного Момента.



В руках у меня был стакан содовой с лимонным ликером (самого дешевого напитка в этом заведении), а что касается Правильного Момента, то я понятия не имею, что на меня нашло в эту секунду. Я как раз раздумывал по этому поводу, как вдруг почувствовал, что целую Мэл. Три минуты спустя мы пришли в себя. Кажется, мы даже слегка покраснели.

— Господи, поверить не могу, что мы только что поцеловались, — опустив глаза, сказала она.

— Честно говоря, я тоже, — ответил я, изучая свои башмаки. — Но ведь мы поцеловались.

Оставшуюся часть вечера мы проболтали, попивая свои напитки и никого вокруг не замечая. Потом мы проголодались, и Мэл предложила пойти куда-нибудь поесть. К этому моменту деньги мои окончательно вышли, и я был вынужден рассказать ей о моем печальном финансовом положении. Как ни странно, ее это совершенно не обескуражило. Даже наоборот, она нашла ситуацию забавной. Так что мы пошли ужинать за ее счет в близлежащий итальянский ресторанчик.

Поедая пасту, я вдруг заметил, что она пристально и молча смотрит на меня. Она явно над чем-то раздумывала.

— Что случилось? — спросил я. — У меня весь подбородок в соусе?

— Нет, все нормально, — ответила она таким тоном, что не оставалось сомнений: все ровным счетом наоборот.

Пока я пихал в рот очередную порцию макарон, она все же решила высказать вслух свои сомнения.

— Мы ведь поцеловали друг друга. Но мы практически незнакомы. По-моему, нам просто необходимо поделиться нашими предысториями.

— В смысле, обменяться эмоциональными биографиями?

Мэл весело улыбнулась.

— Да, именно. Расскажем друг другу, что у нас происходило раньше на личном фронте.

— Ну, хорошо, — ответил я. — Только, чур, ты первая.

Сперва она рассказала мне про то, как совсем недавно рассталась с парнем, с которым провела два года и которого считала своим настоящим избранником. К сожалению, он был настолько уверен в том, что она-то уж точно является его Избранницей, что несколько форсировал события, предложив ей поселиться вместе. Она оказалась не готова к столь серьезным отношениям.

Мэл потребовалось целых два часа, чтобы рассказать мне эту историю. Собственно говоря, большую часть времени заняло огромное количество разнообразной, но мало относящейся к делу информации. Например, я узнал, что, когда ей было шесть лет, она упала и довольно сильно разбила колено, так что шрам, похожий на чью-то улыбку, сохранился до сих пор. Также выяснилось, что три года назад она купила на какой-то распродаже альбом Эллы Фицджеральд и теперь считает его своим самым ценным приобретением. Кроме того, она рассказала, что всегда хотела иметь кошку, но в связи с нынешним одиноким положением решила, что это будет слишком банально. В общем, все было довольно мило, но совершенно несвязно и довольно путано.

История моих любовных приключений уложилась ровно в пять минут. Не желая, по понятным причинам, рассказывать ей про скелет в шкафу по имени Аманда, я решил свести дело к эпизоду с Ребеккой, которая сказала мне перед расставанием: «Я уезжаю из страны. Пожалуйста, не пытайся следовать за мной». С моей точки зрения, это было довольно забавно, но Мэл почему-то не смеялась.

— И это все?

— Что именно?

— Истории твоих любовных отношений?

— В общем-то, да.

— А как же детали? Я хочу услышать подробности.

— Да я тебе и так обо всем рассказал.

— Ты мне вообще ничего не рассказал. Вот я тебе действительно все рассказала.

Я посмотрел на нее своим Недоуменным взглядом, сильно смахивающим на Невозмутимый.

— Да что же это такое с мужчинами? Почему вы совершенно не умеете разговаривать? Такое впечатление, что вас этому в какой-то спецшколе учат. Может, вам при рождении подрезают голосовые связки, как крылья птицам?

— Да нет. — Слава богу, она наконец рассмеялась.