— Витраль, ты подонок, — простонала Мальвина. — А я еще показывала тебе комнату Лизы-Розы!
— Я жду ответа.
Мальвина вытянула перед ним средний палец.
В окно полетел бумажный шарик.
Теперь Марк гораздо внимательнее рассматривал страницы странного дневника. Если уж пускаться на подлость, так хоть не понапрасну. Он дошел почти до последнего разворота. Справа — фотография, изображавшая его и Лили. Он без труда определил дату съемки: 10 июля 1998 года. Меньше трех месяцев назад. Лили в тот день получила результаты школьных экзаменов. Аттестат с отличием! Они стояли обнявшись на пляже в Дьеппе.
Марк улыбнулся. Так-так, значит Кредюль Гран-Дюк — если только это не был Назым — изображал папарацци! Ловко, ничего не скажешь. Ну что ж, в конце концов, оба детектива находились на жалованье у Карвилей, о чем Гран-Дюк честно писал у себя в дневнике. Но Марка удивило не это, а то, как Мальвина «поработала» над снимком. На фигуру Лили, которую обнимал Марк, она приклеила свою собственную фотографию. Эффект получился неожиданный: маленькая головка, наводившая на мысли о тсантсе,
[13] на теле богини.
Марк без всякого выражения прочитал:
«Одним своим взглядом
Пожрать возлюбленных твоих.
О наслажденье!»
Мальвина закрыла глаза. Мышка, попавшая в мышеловку. Не спрятаться, не скрыться. Марк боролся с желанием вернуть ей книжку, встать и уйти, оставив ее наедине со своими страданиями. Ему стало окончательно ясно, что Мальвина — не более чем жертва той давней катастрофы на горе Мон-Террибль. Катастрофы, которая сломала ей жизнь. Свела ее с ума.
Как сводила с ума его самого.
Однажды утром ребенок проснулся, посмотрел на себя в зеркало и увидел там монстра. Существо, утопающее в грязной пучине недозволенных чувств. Когда Марк заговорил, собственный голос показался ему чужим. Он произнес слова, которые — он это понимал — должны были ранить Матильду больнее, чем пули из маузера.
— Так что, Мальвина? Я могу оставить этот листок себе на память? А бабушке пошлем эсэмэску?
Мальвина сидела, вперив взгляд в бескрайние просторы кукурузных полей, пролетавших за окном поезда, и ломала пальцы. Марк глубже вогнал гвоздь в рану. В горле у него пересохло.
— Или лучше показать его Лили? Мне кажется, ей должно понравиться!
Марк принялся рвать листок на мелкие клочки. Мальвина повернула к нему голову и медленно, выговаривая каждый слог, сказала:
— Кредюль Гран-Дюк позвонил моей бабушке. Позавчера. В тот момент он был еще жив. Он сказал, что обнаружил нечто важное. Возможно, ключ к разгадке всей этой истории. Это случилось ровно за пять минут до того, как истекал срок его контракта. Он сказал, что сидел над номером газеты «Эст репюбликен» от двадцать третьего декабря восьмидесятого года и собирался пустить себе пулю в лоб. Ему нужен день или два, добавил он, чтобы все проверить и собрать доказательства, но дело представлялось ему ясным. Он раскрыл тайну. Кроме того, ему требовались дополнительные сто пятьдесят тысяч франков…
Марк захлопнул записную книжку Мальвины.
— Откуда ты знаешь?
— Подслушивала по параллельному телефону. Я умею действовать втихаря. У меня к этому талант.
— Твоя бабушка поверила ему?
— Понятия не имею. Знаю только, что она согласилась дать ему денег. Если честно, деньги ее вообще не интересуют. Она восемнадцать лет платила Гран-Дюку. Днем больше, днем меньше…
— А ты?
— Что — я?
— Ты ему поверила? Гран-Дюку?
На лице Мальвины появилось странное выражение.
— А ты бы поверил? Ты только представь себе: на часах без пяти полночь. Гран-Дюк сам признается, что завалил дело. И вдруг появляется фея с волшебной палочкой. Р-раз! — и все меняется. И он уже знает ответ на главный вопрос. Чтобы в такое поверить, надо быть круглым идиотом.
Марк ничего не ответил. Кукурузные поля за окном исчезли, уступив место яблоневым садам. Мальвина тихим голосом продолжала:
— Я поехала к Гран-Дюку, чтобы с ним поговорить. Сказать ему, чтобы прекратил вешать нам лапшу на уши. Все кончилось. Лизе-Розе исполнилось восемнадцать, и теперь она имеет право сама принимать решения. Теперь ты тоже в курсе всех деталей расследования. Мне они известны давным-давно. Я про все знаю: про браслет, про пианино, про кольцо… Что тут неясного? Ты сам только что говорил в «Розарии», что в катастрофе выжила Лиза-Роза. Эмили погибла при крушении самолета восемнадцать лет назад. Почему бы тебе не сообщить эту новость своей бабушке? Ты ведь в этом уверен? Да и она, я думаю, тоже.
Да, Марк был в этом практически уверен. Выходило, что Мальвина права по всем пунктам.
— Хорошо, допустим, ты не убивала Гран-Дюка. Тогда кто его убил?
— Откуда мне знать? Да и плевать мне, кто его убил.
— Может быть, это твоя бабушка? Чтобы ему не платить?
Мальвина хмыкнула:
— Ради ста пятидесяти тысяч франков? Не смеши меня.
Марк собрался с духом и задал следующий вопрос:
— Гран-Дюк что-нибудь говорил твоей бабушке о том, каким образом намеревается получить доказательства?
— Ну да. Сказал, что поедет в Юра. Остановится в какой-то харчевне на реке Ду, это у подножия Мон-Террибль. Просил бабку отправить ему деньги туда.
В Юра? Место его знаменитого паломничества? В октябре? Но за каким чертом?
— Зачем он туда собрался? — спросил Марк. — За доказательствами?
— За тем, что он водил нас за нос, вот зачем!
Марк промолчал. Он встал, аккуратно убрал маузер в карман куртки и протянул Мальвине записную книжку.
— Мир?
— Пошел в жопу!
46
2 октября 1998 г., 18.10.
Марк вернулся на свое место. Тихонько прошел мимо подростка в наушниках и спящего мужчины — тот скинул с ног «док-мартенсы», запихнув их под сиденье. Поезд «Руан-Дьепп» проезжал через Лонгвиль-сюр-Си. Яблоневые сады закончились, и снова потянулись поля кукурузы и рапса. До Дьеппа оставалось ехать около пятнадцати минут.
Марс устроился у окна и с жадностью выпил больше половины бутылки минералки. Удостоверился, что пистолет по-прежнему лежит у него в кармане, и бросил взгляд в другой конец поезда. Мальвина сидела в прежней позе, судя по виду, в глубокой прострации. Марк торопливо вытащил тетрадь Гран-Дюка, полный решимости дочитать наконец дневник детектива — последние пять страниц. События понеслись что-то слишком быстро. Надо действовать спокойно и методично, один за другим проходя все витки этой адской спирали, ведущей неизвестно куда, — иначе он просто сойдет с ума. Уже после того как он покончит с чтением, можно будет обдумать сообщенную Мальвиной новость о потрясающем открытии, сделанном Гран-Дюком накануне смерти.
Дневник Кредюля Гран-Дюка.
В 1995 году Матильда де Карвиль обратилась ко мне с вполне логичной просьбой: сравнить ДНК маленькой Лили Витраль с ДНК членов семейства Карвилей. С одной стороны, у меня оставались связи в криминалистическом отделе полиции; с другой — Матильда знала, что я поддерживаю дружеские отношения с Витралями. Поставьте себя на мое место. Разве я мог ей отказать? Думаю, вы понимаете всю сложность моего положения. Вечером я иду в гости в Витралям, а утром мчусь к Карвилям и докладываю, о чем шли разговоры у них за столом. Если я не ошибаюсь, именно в таких случаях говорят: сидит между двух стульев. Впрочем, не будем об этом. Мои личные переживания вам не интересны, и мне трудно вас за это осуждать.
С чисто технической точки зрения также возникали проблемы. Не мог же я просто так заявиться на день рождения Эмили Витраль с тортиком в руках и спросить у нее — или у ее бабушки — разрешения взять у девочки немного крови на анализ. Мне пришлось поломать голову, но в конце концов я придумал довольно ловкий трюк. Я принес в подарок Лили узкую вазу для одного цветка, предварительно позаботившись слегка ее надколоть с тем, чтобы ваза разбилась прямо у именинницы в руках. Моя затея сработала! Не успела Лили зажать вазу между большим и указательным пальцами, как та мгновенно рассыпалась. Смущенный, я бросился подбирать запачканные кровью осколки, которые лично отнес в помойное ведро, — кроме тех, что сунул себе в карман, где лежал заранее подготовленный пластиковый пакет.
Детский мат в три хода. Никто ни о чем не догадался.
Несколько дней спустя я получил ответ. Если я скажу вам, что мучился угрызениями совести, то вы лишь презрительно ухмыльнетесь. Тем не менее я упоминаю об этом — иначе вам не понять, почему я попросил своего человека в полицейской лаборатории выдать мне результаты анализа в двух экземплярах. Один и тот же анализ. Два конверта. Один — для Матильды де Карвиль, второй — для Николь Витраль. Каждой из них я вручил по конверту в собственные руки.
Равенство во всем.
Таким образом, и та и другая уже три года знают правду. Наука сказала-таки свое веское слово.
Ну вот. Я имел полное право на этом остановиться. Я сделал свое дело. Оба конверта вручены адресатам. Чао, бабули! Дальше разбирайтесь сами!
Но я человек, а не ангел. Не стану отрицать, что я не смог противостоять искушению. Разумеется, я ознакомился с содержимым конвертов. Вы только представьте себе: пятнадцать лет поисков, и все впустую. Да я набросился на эти результаты с таким же вожделением, с каким отсидевший пятнадцать лет в одиночке заключенный накидывается на первую попавшуюся шлюху.
Неслучайное сравнение. Результат оказался таким, что… Боюсь, мне не хватит цензурных слов, чтобы передать вам свою реакцию.
Сказать, что я был удивлен, значит сильно приукрасить истину. Я так и сел — задницей на пол, если вспомнить, что все это время я балансировал между двумя стульями. Складывалось впечатление, что кто-то там наверху — то ли сам Господь Бог, то ли ангел-хранитель горы Мон-Террибль, — просто над нами издевается.
Полагаю, именно результат теста ДНК стал той последней каплей, которая переполнила чашу моего стоицизма и подтолкнула меня на путь, ведущий к беспросветной депрессии. Нелепый, смехотворный результат! Все, что я делал на протяжении пятнадцати лет, все, чего я добился, пошло псу под хвост. Что мне оставалось? Только последовать туда же…
Несмотря ни на что и после 1995 года я продолжал сохранять полную лояльность по отношению к своей работодательнице, старательно изображая из себя верного служаку. Я не бросил расследование, хотя оно давалось мне все труднее. Да и с былой прытью было покончено. Назым уже некоторое время со мной не сотрудничал. Он подрабатывал где придется и иногда помогал Аиле, торговавшей шаурмой на бульваре Распай.
В декабре 1997 года я предпринял последнее паломничество на гору Мон-Террибль. Здесь я добыл недостающую часть головоломки — далеко не самую пустячную. Впрочем, судите сами.
Итак, я отправился в Юра, рассчитывая напоследок насладиться местными деликатесами: сырами канкойот и конте и вином арбуа из запасов Моники Женевэ, а заодно еще раз обшарить окрестности. Мой личный Лурд.
[14] Как истый паломник я тоже питал надежду на чудо, прекрасно зная, что чудес не бывает.
Осенило меня ночью, в гостинице. Почему? Понятия не имею. Возможно, свою роль сыграло желтое вино, выпитое вечером в количестве шестисот двадцати миллилитров и пробудившее мое воображение. Матильда де Карвиль не ошиблась, давая мне на расследование восемнадцать лет. Должно быть, она сразу догадалась, что я предпочитаю действовать неторопливо, зато наверняка. Как бы там ни было, утром, вооружившись лопатой и большим мешком для мусора, я поднялся на гору Мон-Террибль. И целый час как одержимый копал возле хижины, точно в том месте, где раньше была могила. Я ничего не искал, просто переворачивал пласты земли и кидал их в мешок. Накидал килограммов десять, не меньше. Потом закинул мешок на плечо и потащился вниз. А это, между прочим, два километра. Правда, когда я вышел на дорогу, там меня подхватил красавчик Грегори — тот самый смотритель Природного парка — на джипе. На следующий день я погрузил мешок с землей в багажник своего БМВ и покатил в Рони-су-Буа, где у меня был знакомый криминалист.
Не буду описывать, какую рожу он скорчил, когда я изложил ему свою просьбу. Изучить под микроскопом десять кило грязи? Ради чего? Чтобы удовлетворить любопытство свихнувшегося частного сыщика?
У Жерома — так звали моего приятеля из отдела криминалистической экспертизы полиции — только что родился третий ребенок. К тому же он влез в ипотеку, прикупив домишко в Бондуфле, то есть ввязался в кредитную кабалу на 20 лет. Поэтому, взглянув на конверт, набитый банкнотами — сумма превышала его полугодовую зарплату госслужащего с ученой степенью, — он отбросил всякие сомнения. Я подозревал, что ему придется потратить на мою работу много часов, но какое это имело значение?
Примерно неделю спустя он позвонил мне.
— Кредюль?
— У телефона.
— Я все сделал, как ты просил. Поиграл, так сказать, в садовника. Ты хотел узнать кислотность почвы и содержание в ней гумуса, так? Не иначе на пенсию собрался — присматриваешь себе огородик?
— Короче, Жером.
— Ладно, Кредюль. Вот результаты анализа. Это — земля. Просто земля, и… ничего больше.
Перед словами «ничего больше» он чуть замешкался, что не ускользнуло от моего внимания. Надежды умирает последней. Недаром меня зовут Кредюль.
— Так-таки и ничего?
— Ну, практически ничего. Есть одна мелочь, но это… Послушай, это действительно мелочь. Без специальной аппаратуры я бы ничего не обнаружил. Учти, речь идет о микрочастицах…
— Рожай уже.
— Хорошо, хорошо. В земле имеются костные осколки. Да нет, черт, никакие не осколки — частицы. Пыль. Общим весом пара граммов. Что, заметь, более чем логично, если учесть, что земля взята в лесу. Ведь что такое почва в строгом смысле слова? Тот же компост — смесь всевозможных останков растительного и животного происхождения…
Но я требовал новых подробностей. Я знал, что Жером Ларше — непревзойденный специалист своего дела. Виртуоз. К тому же имеющий в своем распоряжении лучшее во Франции оборудование.
— Чьи это кости, Жером?
— Кредюль, я же тебе сказал: там материала кот наплакал. Ни один эксперт не решится делать выводы на основе такого незначительного количества вещества.
— Оставим в стороне экспертов. Просто скажи мне свое мнение.
Жером Ларше немного поколебался.
— Ты имеешь в виду интуицию? Ладно, поделюсь с тобой своими догадками. Только учти: в официальный отчет я их включать не собираюсь. В общем, так. Что-то подсказывает мне, что это скорее человеческие кости, чем кости животных.
Блин!
Человеческие кости!
Я чувствовал, что Жером раскололся не до конца. Надо его додавить. Он не мог не быть в курсе того, каким именно расследованием я занимался все эти годы.
— Можешь установить датировку?
— Точно — нет. Максимум — назову вилку с промежутком в десять лет. Это тебе ничего не даст.
— Нет, Жером, я о другом. Меня не интересует, когда эти кости попали в землю. Меня интересует возраст человека, которому они принадлежали.
Жером замолчал. Он молчал долго. Я уже понял: мне совсем не понравится то, что я сейчас от него услышу.
— Кредюль, ты пойми… Здесь мы вступаем в область чистых догадок. Никакой научной определенности…
— Давай без предисловий.
— Хорошо, хорошо. Итак, на мой субъективный взгляд, кости принадлежали скорее человеку молодому…
По спине у меня стекали струйки холодного пота.
— Насколько молодому?
— Ну…
— Ребенку?
— Кредюль, ты заставляешь меня говорить вещи, которые я предпочел бы оставить при себе.
— Жером, кончай валять дурака! Это был грудной ребенок? В земле оказались костные останки грудного ребенка?
— Слушай, я сейчас иду по канату над пропастью без всякой страховки. Я же тебе уже все объяснил. Достоверность моих выводов близка к нулю. Но если говорить об ощущении… Да, мне так кажется. Это кости грудного ребенка.
Блин!
Что бы вы стали делать на моем месте? Если бы получили подобную информацию через 18 лет после того, как начали расследование? Нет, ну вот скажите честно, как на духу: что бы вы предприняли? То-то. Теперь вам понятно, почему я решил пустить себе пулю в лоб?
Последние восемь месяцев можно в расчет не принимать, так же, как последние десять дней, посвященные написанию этого дневника. Итак, к чему мы пришли? Сейчас 29 сентября 1998 года, без двадцати двенадцать вечера. Все кончено. Через несколько минут Лили исполнится 18 лет. Я верну ручку в стоящий передо мной стакан. Сяду за стол, разверну номер «Эст репюбликен» от 23 декабря 1980 года (проклятая дата!) и спокойно пущу пулю себе в лоб. Мои мозги запачкают пожелтевшие страницы газеты. Я потерпел неудачу…
Оставляю этот дневник в качестве своего завещания. Для Лили. Для кого угодно.
Я собрал в этой тетради все улики, все следы, все версии. Восемнадцать лет расследований. Все здесь, на этой сотне страниц. Если вы читали их внимательно, то сейчас знаете столько же, сколько известно мне. Возможно, вы окажетесь проницательней? Возможно, поймаете нить, которую я упустил? Найдете ключ к разгадке? Если он вообще существует… Возможно, возможно…
Почему бы и нет?
Но для меня все кончено.
Было бы преувеличением сказать, что я не испытываю ни сожалений, ни угрызений совести. Но я сделал все, что мог.
* * *
Последние слова. Следующая страница осталась чистой.
Марк очень медленно закрыл тетрадь Гран-Дюка. В один присест допил минералку из бутылки. Через пять минут поезд подходил к Дьеппу. Мужчина, сидевший в одних носках и проспавший всю дорогу, как по волшебству, проснулся. Парень снял наушники и убирал в рюкзак плеер.
Марк никак не мог собраться с мыслями — они прокручивались в голове впустую, словно колесо сломанного велосипеда. «Надо неспеша все обдумать, — решил он. — И прежде всего — поговорить с Николь. Судя по всему, она еще три года назад получила результаты теста ДНК и с тех пор знала, что Лили — не внучка ей. Впрочем, вряд ли это известие ее удивило. В конце концов, не зря же она подарила Лили к восемнадцатилетию кольцо с голубым сапфиром.
Итак, в катастрофе выжила Лиза-Роза, а не Эмили. Это можно считать твердо установленным. Что же до остального…
Кто выкопал могилу на склоне горы Мон-Террибль? Находился ли в ней детский браслет? Кто там был похоронен — собака или ребенок? И чей ребенок?» Вопросы толкались в мозгу, наползая один на другой. «Гран-Дюк не нашел ответа ни на один из них. Кто убил Гран-Дюка? Зачем? Кто убил Пьера Витраля?
Где Лили?»
Тишину вагона разорвал яростный крик.
Вопль сумасшедшего.
Вернее, сумасшедшей. Мальвина!
Марк бросился в конец вагона, пока мужчина, шнуровавший ботинки, его не опередил. Мальвина сидела, забившись в дальний угол купе, и рыдала. Ее рука бессильно свисала с сиденья, как у самоубийцы, перерезавшего себе вены.
Она посмотрела на Марка взглядом, исполненным мольбы и безмолвного призыва на помощь.
Марк опустил глаза. На полу у ног Мальвины валялся разорванный голубой конверт. Белый листок лежал рядом с ней на сиденье.
Марк все понял. Должно быть, конверт выпал у него из кармана, пока он боролся с Мальвиной. Мальвина не сдержалась и вскрыла письмо. И нашла в нем листок с результатами анализа ДНК. Выходит, бабка ни о чем ей не сказала? Иначе что могло вызвать подобный приступ отчаяния?
Марк протянул руку и схватил листок. На бланке отдела криминалистики научно-технического подразделения полиции города Рони-су-Буа было напечатано всего несколько строк. Ровным счетом — шесть.
УСТАНОВЛЕНИЕ РОДСТВЕННЫХ СВЯЗЕЙ
между Эмили ВИТРАЛЬ (образец № 1, партия 95-233) и Матильдой де КАРВИЛЬ (образец № 2, партия 95-234)
между Эмили ВИТРАЛЬ (образец № 1, партия 95-233) и Леоном де КАРВИЛЕМ (образец № 3, партия 95-235)
между Эмили ВИТРАЛЬ (образец № 1, партия 95-233) и Мальвиной де КАРВИЛЬ (образец № 4, партия 95-236)
Ниже располагалась еще одна строчка.
Результат отрицательный. Полное отсутствие признаков родственной связи. Степень достоверности — 99,9687 %.
Листок выпал у Марка из рук.
Лили не имела никакого отношения к семейству Карвилей. Значит, Лиза-Роза умерла. А выжила Эмили. У них с Марком — общие гены. Они — дети одних родителей. Они — одной крови. Вопреки его внутреннему убеждению, вопреки тому, что внушало ему сердце, чувство, которое он испытывал к своей сестре, было мерзостью и проклятием.
47
2 октября 1998 г., 18.28.
Марк медленно шел вдоль порта. Железнодорожный вокзал Дьеппа от квартала Полле отделяло расстояние примерно в километр. В небе, высоко над головой, кривлялась насмешливая рожа китайского дракона. Можно подумать, эта тварь специально разогнала тучи, чтобы подразнить Марка и внести свою лепту в атмосферу безумия, сгущавшуюся вокруг него.
Марк ускорил шаг. Он сгорал от нетерпения поговорить с бабушкой. Из головы не шли результаты теста ДНК. У них с Лили — общие гены! Он не мог заставить себя в это поверить. Чего стоит несчастный клочок бумаги против его глубочайшей убежденности в обратном? Научная экспертиза? Ерунда!
Нет, кричал в нем внутренний голос.
Лили — не сестра ему!
Он шел мимо скромного вида яхт, смирно замерших спиной к морю. На террасах многочисленных кафе были заняты все столики. Как обычно, гости, съехавшиеся на фестиваль воздушных змеев, не отказывали себе в удовольствии полакомиться мидиями с жареным картофелем, — по этой части Дьепп всегда успешно конкурировал с популярными ярмарками фламандских городов. Дойдя до подъемного моста, связывающего остров Полле с остальной частью города, Марк замедлил шаги. Мальвину он бросил в вагоне поезда, забрав с собой листок из лаборатории криминалистики с результатами анализа. Мальвина не протестовала. Она вообще не пошевелилась, замерев в позе эмбриона в углу купе.
Возле дверей ресторанов толпился народ. Марк шел, ни на кого не обращая внимания. В его груди поднималась волна глухой ярости.
Нет!
Лили — не сестра ему!
Гран-Дюк ошибся. Он все перепутал. Он сдал в лабораторию не те образцы крови. Или просто солгал. Или… Или это происки Матильды де Карвиль. Она подсунула ему фальшивку — с нее станется! Или… Хорошо, допустим никто никого не обманывал. Но остается возможность того, что Лиза-Роза не состоит в кровном родстве с Карвилями. Не исключено, что они ее удочерили. Не исключено, что Александр де Карвиль вовсе не был ее отцом. Обстоятельства ее появления на свет в Турции покрыты мраком неизвестности. Гран-Дюк пишет об этом в дневнике. В первые же месяцы расследования у него зародились сомнения. Голубоглазый владелец пункта проката водных велосипедов…
Он пересек мост, миновал бар квартала Полле и свернул на улицу Пошоль. Он все реже приезжал в Дьепп, не чаще раза в месяц, особенно с тех пор как Лили поступила в тот же университет, где учился он, и перебралась в Париж. Вот и его дом. Кирпичный фасад, неотличимый от полутора десятка соседних. Перед домом стоял оранжево-красный фургон, занимая почти все тесное пространство палисадника. Марк заметил пятна ржавчины на переднем и заднем крыльях, вмятину и черные полосы на дверце машины. Когда грузовичок в последний раз покидал двор? Да и в кукольном садике играть давным-давно было некому.
Марк позвонил в дверь. Николь открыла ему сразу. Она крепко обняла внука, обдав его теплом своего тела, и долго не отпускала. В другое время подобные нежности смутили бы его. Но только не сегодня. Они оба понимали, что сегодня — необычный день. Наконец Николь разжала объятия.
— Как ты, Марк?
— Нормально…
Марк не стал изображать беззаботность. Он окинул взглядом гостиную. С каждым новым его приездом комната как будто уменьшалась в размерах и словно бы темнела. Пианино «Гартман-Милонга» по-прежнему пылилось, зажатое между диваном и телевизором. На крышке лежала груда бумаг — счета, рекламные буклеты, газеты, листовки. Больше складывать весь этот хлам было некуда. А на пианино все равно никто теперь не играл.
Николь успела накрыть на стол. Две тарелки, две льняные салфетки, бутылка домашнего сидра. Марк сел на стул. Николь сновала между кухней и гостиной, которые разделяло не больше пяти метров. Она подала морской язык, приготовленный по местному рецепту, под сливочным соусом с мидиями и креветками. Первоклассная стряпуха, Николь к тому же обладала настоящим талантом к застольной беседе. Пока Марк ел, она успела выспросить его об учебе, поделилась своими соображениями относительно перспектив развития порта Дьеппа, рассказала, что собирается идти раздавать листовки, пожаловалась на одышку и прохудившуюся водосточную трубу («Марк, взгляни, нельзя ли ее чем-нибудь заделать…»). Она говорила не закрывая рта, похожая на любую другую бабушку, обреченную между редкими встречами с любимым внуком на недели молчания. Марк отвечал односложно. Обегая глазами комнату, он неизменно задерживал взгляд на одном и том же месте. В кипе бумаг, скопившихся на пианино, он заметил голубой конверт — близнец того, что вручила ему Матильда де Карвиль. Точно такой грубо вскрыла в поезде Мальвина. Отравленный дар Гран-Дюка. Значит, Николь заранее приготовила конверт, извлекла его откуда-то из потайного ящика своих воспоминаний…
Кто из них первым решится затронуть болезненную тему?
Николь рассказывала об одном из соседей, умиравшем в больнице от рака. Марк слушал ее вполуха, погруженный в собственные мысли. «Итак, бабушка узнала правду еще три года назад. Она получила вещественное доказательство того, что в катастрофе выжила Эмили. Все эти годы она воспитывала родную внучку. Николь победила. Почему же она подарила Лили кольцо с голубым сапфиром? Очевидно, просто пожалела Матильду де Карвиль. Николь никогда не могла пройти мимо нищего, просящего на улице подаяние, и неизменно доставала из кошелька монету…»
Мысль о семействе Карвилей, низведенных до состояния попрошаек и вымаливающих милости у его бабушки, вызывала в душе Марка противоречивые чувства. У него перед глазами стоял образ Мальвины, забившейся в угол вагонного купе.
Николь подала сыр. Сама она, как всегда, обошлась без десерта, но перед Марком гордо поставила тарелку с саламбо. Отвратительный даже на вид эклер в шоколадной и зеленой глазури! Марк лет с двенадцати терпеть не мог саламбо, но никогда не смел признаться в том бабушке. Это были самые дешевые из всех пирожных… Он покорно глотал заварной крем. Николь снова пустилась в рассуждения о листовках, сотрудниках мэрии и будущности торгового порта. Марк ее больше не слушал. Он смотрел на фотографию в рамке, висевшую над камином. Его родители, Паскаль и Стефани. Это была свадебная фотография. Новобрачные стояли перед часовней Богоматери — Помощницы в родах. Гости радостно обсыпали их рисом. На памяти Марка фотография всегда висела на одном и том же месте. Счастье. Ужас.
Николь принесла кофе, сваренный в кастрюльке, и разлила по чашкам. Сама она пила без сахара. Первый шаг сделала именно она. Совсем маленький шажок.
— От Эмили что-нибудь слышно?
— Нет… В смысле, ничего определенного.
Чуть поколебавшись, Марк добавил:
— Мне кажется… Мне кажется, она в больнице.
Николь опустила глаза.
— Не волнуйся так, Марк. Не переживай. Она теперь взрослая. Она знает что делает.
Николь встала и принялась собирать посуду.
«Она знает что делает…» Слова Николь не шли у Марка из головы. «Что это? Просто желание бабушки утешить внука? Или она что-то от него скрывает?»
Марк поднялся, чтобы помочь Николь убрать со стола. Во второй раз возвращаясь из кухни в гостиную, он на миг остановился возле книжного шкафа, на одной из полок которого стояла, зажатая между игрой в авале и барометром в виде маяка, хорошо знакомая ему семейная фотография. Пьер и Николь на демонстрации возле супрефектуры Дьеппа. Они стояли плечом к плечу под огромным плакатом «ВСЕ НА ЗАБАСТОВКУ!» Снимок запечатлел события мая 1968 года, следовательно, Пьеру и Николь на нем не было и тридцати лет. Николь держала за руку старшего сына Никола; Паскаль сидел на плечах у отца. Ему было лет пять или шесть, и он сжимал в кулачке красный флажок. Марк переводил взгляд с деда на отца, с отца — на дядю. Никого из них не осталось в живых. Но самое ужасное было то, что он никого из них не помнил. Марк повернулся в сторону и кухни и сказал, стараясь, чтобы голос звучал как можно естественнее:
— Николь, я к себе пойду. Надо кое-какие лекции найти. Я ненадолго.
Ответом ему был звон посуды.
Марк вошел к себе в спальню. Здесь царил идеальный порядок. Николь тратила последнее здоровье, вылизывая комнату, в которой внук ночевал в лучшем случае раз в месяц.
Марка охватило странное ощущение, будто он вернулся в детство. Это все проклятый дневник Гран-Дюка, разбередивший воспоминания. На письменном столе по-прежнему лежала пластмассовая блок-флейта. Его собственная. Лили заимствовала ее у него и играла Гольдмана, Кабреля или Балавуана. У стены все так же стояла двухэтажная кровать. Верхняя полка последние восемь лет, с тех пор как Лили перебралась в спальню к Николь, пустовала. Марк хорошо помнил, как они с Лили подолгу болтали, перед тем как заснуть. Неистощимая на выдумки, Лили сочиняла бесконечные сказки. Марк, лежа внизу, слушал ее голос. Иногда, если Лили чего-нибудь пугалась, она свешивала вниз руку, а Марк садился в постели и держал ее, пока рука не обмякала, что означало: Лили уснула. Иногда она допоздна читала. Свет мешал Марку спать, но он никогда не выказывал недовольства. Разве можно просить солнце, чтобы оно перестало светить?
Нет, Лили никогда не променяла бы тесноту этой скромной комнатки на просторную спальню в доме Карвилей, на тонны игрушек, мишку по имени Банджо и прочие подарки. Марк ни минуты в этом не сомневался. Стрекозы чем-то похожи на бабочек, пока они маленькие, им необходим кокон. Пока не превратятся в куколку…
Марк вздрогнул, стряхивая воспоминания. Затем направился к шкафу, где висела его одежда. Ее было совсем немного — все вещи, из которых он вырастал, Николь относила в благотворительные организации. Она сохранила только его форму для игры в регби — желто-синие майки всех размеров, от дошкольного до юниорского… На отдельной вешалке болталась красно-желтая футболка с надписью на спине: «Дюндар Сиз». Размер: 12 лет.
Марк наклонился. Тетради с конспектами лекций он складывал в картонные коробки, стоявшие на дне шкафа. Нужная тетрадь оказалась сверху — конспекты прошлогодних лекций по европейскому праву. Курс в основном заключался в том, чтобы вызубрить наизусть последовательность и точные даты событий: вступление государств в Европейский союз, подписание соглашений, принятие законов, результаты выборов… Марк давно понял, что изучение права — это по большей части зубрежка. Он быстро пролистал тетрадь и нашел нужную лекцию. Пусть он не отличался блестящими способностями, зато был добросовестным и организованным студентом. Он прочитал дату и название лекции: «12 февраля 1998. Границы Европейского союза». В тот день он слушал преподавателя особенно внимательно, потому что тот разбирал случай Турции. Военная диктатура, государственный переворот, возврат к демократии…
Марк потратил несколько минут, обдумывая информацию. У него вспотели ладони. Наконец он закрыл тетрадь. Теперь ему стало ясно, что именно не сходилось в рассказе Гран-Дюка.
События выстраивались в логическую цепочку.
Марк присел на кровать и постарался связать одно с другим.
Нет, его дед погиб не в результате несчастного случая. Он был убит. Марк нашел тому ясное доказательство. Но если детектив солгал в этом, это означало, что вся его история не стоит и выеденного яйца…
— Марк?
Из-за тонкой стенки послышался голос Николь.
— Марк? С тобой все в порядке?
Николь закашлялась. Картонные перегородки слегка заглушали кашель. Марк поднялся, решив, что обдумает все позже. Он встал, убрал тетрадь в рюкзак и поставил коробку назад в шкаф. Несколько минут постоял, опираясь на столбики кровати. В комнате было жарко, даже душно.
— Марк? — настойчиво повторила Николь чуть дрожащим голосом.
— Иду, Николь. Уже иду.
Дверь спальни выходила прямо в гостиную. Николь уже убрала со стола и покрыла его кружевной скатертью. Она сидела на диване и плакала. На столе перед ней лежал голубой конверт.
Тест ДНК.
Дубликат отчета, три года назад переданный ей Гран-Дюком.
48
2 октября 1998 г., 23.19.
Марк выдвинул стул и сел напротив бабушки. Затем медленно достал из кармана надорванный конверт, полученный от Матильды де Карвиль, и положил его перед собой.
Два голубых конверта. По одному на каждого.
— Я знала, что у Матильды де Карвиль есть свой экземпляр, — тихо произнесла Николь. — Конечно, знала. Но думаю, что ей было неизвестно, что Гран-Дюк дал мне копию.
— Ты права, — подтвердил Марк. — Она понятия об этом не имела.
Николь провела по глазам носовым платком.
— Что именно она тебе сказала?
У Марка не оставалось выбора. Собственно, он и приехал сюда ради того, чтобы все объяснить. Он говорил долго. Рассказал о своем посещении дома Карвилей, рассказал о дневнике Кредюля Гран-Дюка, подробно изложив содержание последних страниц, посвященных тестам ДНК, рассказал об угрызениях совести, которыми терзался детектив. Лишь об одном Марк умолчал — об убийстве Гран-Дюка. Почему-то он не мог заставить себя сообщить бабушке эту новость. Боялся ее ошарашить. Прежде чем на это решится, он должен все хорошенько обдумать. Проанализировать информацию, почерпнутую из записей Гран-Дюка. С самого начала и до конца. И все проверить.
Николь поднесла платок ко рту и откашлялась.
— Марк! Кредюль Гран-Дюк не то чтобы солгал в своем дневнике. Просто он не написал всей правды. На самом деле все было не совсем так. Просто Кредюль любит приукрашивать действительность…
Она говорила о нем в настоящем времени, и это озадачило Марка.
— Я здесь был, — сказал он. — На дне рождения Лили, когда ей исполнилось пятнадцать. И видел все собственными глазами. Видел, как он дарил ей вазу. Видел, как она разбилась. Как Лили порезалась и как Гран-Дюк собирал осколки и рассыпался в извинениях.
— Разумеется. Ты все запомнил верно. Но ты не знаешь, что было дальше.
Марк побледнел.
— Дальше?
— Вы с Лили ушли из дома. Отправились в кафе «Манон» праздновать день рождения Лили. И вернулись после полуночи…
Марк накрыл рукой надорванный голубой конверт и принялся нервно водить им по столу. Николь снова откашлялась, прочищая горло. Это мало ей помогло. Она хрипло продолжила:
— Я осталась одна с Кредюлем. Он сидел на диване с рюмкой кальвадоса. Я мыла на кухне посуду. И плакала. Слезы капали в раковину.
— Ты… Ты плакала?
— Марк. Я же не дурочка. Кредюль работал на Карвилей. Я догадывалась, что в один прекрасный день Матильда потребует, чтобы он организовал тест ДНК. Она была в своем праве. Я бы на ее месте сделала то же самое… Но не таким же способом! Эта хитрость, шитая белыми нитками! Устроил ловушку, ничего себе! И из чего? Из подарка! А ведь Кредюль был единственным, кого мы приглашали на дни рождения Лили…
Марк чувствовал, как его охватывает смущение. Бабушка никогда раньше не разговаривала с ним так доверительно.
— Когда ты догадалась?
— Как только увидела, что Эмили порезалась до крови. И что Кредюль собирает осколки. Грубая работа. Лучше бы принес шприц и жгут. И сказал бы честно, что ему нужно. Я не так уж много от него требовала. Мы с ним с самого начала договорились: я позволяю ему приходить, а он за это делится со мной всем, что сумеет узнать.
— Но в этом-то он тебя не обманул? Он ведь принес тебе копию отчета из лаборатории…
Глаза Николь заполнились слезами.
— Все не так, Марк. Не совсем так. Да, он принес мне отчет, но… В общем, я стояла над раковиной и плакала. А потом вдруг решилась. Я как раз споласкивала нож. И вот сжала зубы и полоснула себя по пальцу. Совсем слегка надрезала, но кровь потекла. Забинтовала палец и понесла Кредюлю рюмку ликера. А в ликер накапало немного крови. Совсем чуть-чуть. Но он все понял. Он был не дурак.
— И что он сказал?
Николь улыбнулась — кажется, в первый раз.
— Смутился немного. Как мальчишка, которого застали за шалостью. Но Кредюль не был злым человеком. Он попросил прощения и признал, что вел себя как последний кретин. Трогательно было его слушать. А потом пообещал, что сделает тест на установление родства между Эмили и Карвилями — для Матильды. И еще один — между Эмили и Витралями. Для меня. А потом…
Николь снова закашлялась. Кашель не давал ей говорить. Марк с трудом выдавил из себя:
— Николь… Что ты имеешь в виду?
Николь мяла и комкала в пальцах белый платок.
— Ты действительно хочешь это знать? Ну ладно, в любом случае я не совершила никакого преступления. Хотя я сомневаюсь, что Кредюль написал об этом у себя в дневнике.
Нет, Марк не хотел ничего знать! Слезы бежали по щекам Николь, но она их не утирала.
— В тот вечер мы с ним занимались любовью. Пока вы веселились в кафе. Два старика. Для меня это было в первый раз… После того как умер твой дед. Первый и единственный. Гран-Дюк давно положил на меня глаз. Он был славный. Практически единственный мужчина, которого я пускала к себе в дом. Он…
— Николь…
Марк встал и с немного неуклюжей нежностью опустил руки на плечи бабушке, а затем приложил к ее губам свой палец. Ему отчетливо, словно наяву, представился труп Гран-Дюка.
— Ты не обязана мне это все рассказывать…
— Обязана, Марк. Так нужно.
Николь вытерла слезы и убрала в карман платок.
— Ладно, Марк. Ты прав. Тебе это неинтересно. Болтает старуха…
Она сделала по комнате несколько шагов, поправила скатерть на столе и уставилась на лежащий перед Марком голубой конверт.
— Ты что, его открывал?
— Это долгая история. Можно сказать, что это произошло случайно. Но в общем, да. Открывал.
— Тогда ты должен понимать, почему я плачу. Не из-за Кредюля. Вернее, не только из-за Кредюля. Я плачу из-за Эмили.
Марк в свою очередь вскочил с дивана, охваченный ужасным предчувствием. У него подкашивались ноги. В голове плавал туман.
«Я плачу из-за Эмили». Слова Николь пробивались словно плотную вату. Что это значит: она плачет из-за Эмили? Ведь анализ ДНК, напротив, должен ее успокоить. Разве он не равносилен официальному свидетельству о рождении?
Он осторожно взял со стола надорванный конверт и вложил его в руку Николь. Затем потянулся ко второму — тому, что Гран-Дюк когда-то вручил его бабушке.
Марк вскрыл конверт.
Прочитал текст отчета.
Комната закружилась у него перед глазами. Пианино, фотографии в рамках, салфетки, диван, телевизор — все завертелось в каком-то невообразимом вихре.
Листок выпал у него из рук.
То, что было написано на листке, вообще не имело смысла.
49
2 октября 1998 г., 23.37.
Мальвина сидела на прибрежной гальке и не получала от этого никакого удовольствия. Ей было жестко и холодно. В небе висел тусклый серп луны, едва освещавшей пляж. Мальвине не удалось найти себе место для ночлега. Она довольно долго просидела в поезде «Руан-Дьепп», остановившемся на вокзале. Пока не появилась давешняя молоденькая контролерша. Она не бранилась и не негодовала, просто очень вежливо попросила Мальвину освободить вагон. Правда, услышав в ответ: «Пошла ты куда подальше, отвяжись от меня!», она повела себя менее любезно. Вызвала на подмогу двух контролеров-мужчин, и втроем они практически силой выволокли Мальвину из вагона.
Мальвина очутилась на улице. Из-за этого проклятого фестиваля воздушных змеев все гостиницы в городе были переполнены.
Мальвина весь вечер бродила по Дьеппу. Не заглянула ни в одно кафе — есть совсем не хотелось. Да даже если бы хотелось… Она все ходила и ходила, пока ноги не вынесли ее на пляж. Она дождалась, пока разойдутся все эти придурки со своими уродскими воздушными змеями, смолкнет музыка и закроются ларьки с жареной картошкой, вафлями и прочей дрянью, понатыканные по всему пляжу и принадлежащие таким же козлам, как эти Витрали.
Около полуночи все стихло. Только несколько флюоресцирующих геометрических фигур продолжали болтаться в небе, удерживаемые веревками, привязанными к врытым в траву столбикам. Мальвине было на них плевать. Восторгаться листом блестящей бумаги, даже взлетевшим к облакам, — ищите дураков в другом месте. Будь ее воля, она бы перерезала все веревки и стала смотреть, как погасшие светила одно за другим валятся в море и тонут.
Оборвать все нити. Отключить телефон. Будь проклята ее бабка, потребовавшая проведения этого злосчастного теста ДНК, а потом долгие годы лгавшая ей. Перерезать пуповину.