Грохот, грохот, грохот…
Боеприпасов не жалели, выстрелы следовали один за другим, заставляя Феликса вертеться по грязной улице живской фулькой. Верные бамбини постарались на славу, устроили вожаку настоящий свинцовый шторм.
Грохот, грохот, грохот…
Отвечать приходилось на слух, на едва заметные движения и отпечатанную в памяти картинку улицы.
Выстрел… \"Вышибала\" громыхнул в ответ, и канонада чуть стихла — теперь в Вебера палили всего из двух стволов. Но очередная победа не повод расслабляться, два ствола — это серьезно, и Феликс поспешил сменить укрытие.
Последним изданием, печатавшим ежедневные отчеты о ходе следствия по делу «чудом спасшегося ребенка с горы Мон-Террибль», оставалась газета «Эст репюбликен», хотя с каждым номером эти отчеты становились все короче. Журналистка — ее звали Люсиль Моро, — которой поручили вести эту тему и которая в последние два десятка лет занималась разоблачением самых грязных историй, случавшихся на востоке Франции, а их хватало, вскоре столкнулась с серьезной проблемой. Как называть девочку? Если хочешь сохранять нейтралитет, нельзя использовать ни одно из двух возможных имен — ни Эмили, ни Лиза-Роза. Всякие эвфемизмы типа «чудом спасенный младенец», «сирота со склонов Мон-Террибль», «ребенок, выживший после пожара» и прочее портили стиль ее статей, делали его громоздким и тяжеловесным, тогда как она стремилась писать просто и ясно, так, как нравилось большинству читателей. Вдохновение осенило ее в конце января 1981 года. В то время, вы, наверное, помните, по радио часто передавали песню Шарлели Кутюра, как нельзя лучше подходившую к печальным обстоятельствам нашей истории: «Как самолет без крыла…»
Грохот, грохот, грохот…
Доведенная до отчаяния медлительностью юридической процедуры и чрезмерной осторожностью судьи Ледриана, в номере «Эст репюбликен» от 29 января, она опубликовала широкополосную фотографию «спасенной девочки», уже больше месяца запертой в стеклянном боксе детского отделения больницы, а вместо подписи привела три строчки из песни:
Огневой бой в городе имеет свои особенности: каменные здания отражают звук выстрела, вычислить стрелка трудно, но от этого зависит твоя жизнь. Засевшие в домах бамбини палили холостыми. Разумеется, они старались поймать Вебера в прицел, однако главная их задача заключалась в производстве шума. А вот Феликс отвечал боевыми, заставляя помощников спасаться от настоящих пуль.
«Стрекозка моя!
Твои крылышки хрупки,
А я сижу в разбитой кабине…»
Выстрел.
Опыт не обманул журналистку. Теперь каждый, кто слышал песню Шарлели Кутюра, немедленно вспоминал о найденной в заснеженном лесу девочке, ее хрупких крылышках и покореженной кабине сгоревшего самолета. Для всей Франции сиротка стала Стрекозкой. Это прозвище намертво приклеилось к ней. Его приняли даже ее близкие. Даже я.
\"Крыша!\"
«Вот идиот!
Конечно! Как он мог забыть!
Стрекозка!»
Вебер уже знал, что один из двух оставшихся стрелков сидит прямо над ним, на третьем этаже, а значит, пока не у дел — Феликс оказался в \"мертвой зоне\". Теперь же, сообразив, где прячется последний бамбини, бамбадир молниеносно рассчитал план действий и заложил в барабан \"Вышибалы\" нужные патроны.
Мое усердие дошло до того, что я заинтересовался этими уродливыми насекомыми и потратил на их коллекционирование сумасшедшие деньги… Подумать только! Весь этот цирк — из-за прожженной журналистки, озабоченной только тем, как бы вышибить у публики слезу.
Выстрел вверх — взрывается алхимическая \"шутиха\", на несколько мгновений ослепляя засевшего у окна стрелка. Рывок влево, движение на крыше, молниеносная изготовка, палец давит на спусковой крючок, \"Вышибала\" рявкает, а Вебер уже на другой стороне улицы. Изготовка, палец давит на крючок, грохот… всё.
Полицейские были настроены менее романтично. Не желая употреблять ни одно из озвученных имен, они изобрели третье — соединив первый слог одного и последний другого. Таким образом из Лизы-Розы и Эмили получилась Лили.
— Всё!
Лили…
— Две минуты! — кричит из подвального окна Маленький Джо.
Первым перед журналистами назвал девочку этим именем комиссар Вателье.
Он гордился тем, что помогает настоящим бамбальеро.
И оно как-то прижилось. Так что полицейским, выходит дело, тоже бывает свойственна романтика. Стрекозка по имени Лили.
\"Всего две? Неплохо…\"
Не Лиза-Роза. Не Эмили.
Лили.
— Ты меня чуть не покалечил, — жалуется с крыши Хвастун. — Пуля в трубу врезалась, осколков куча…
Химера. Странный гибрид двух существ.
— Настоящий бамбальеро шрамов не стыдится, — отзывается Вебер.
Монстр.
— На муль они нужны? Мне и так хорошо.
Кстати, о монстрах. Пора рассказать вам о той роли, что сыграла в этой истории Мальвина де Карвиль. Самой Мальвине де Карвиль вряд ли понравилось бы, что, заговорив о монстрах, я тут же вспомнил ее. Но вы меня простите. То, что случилось с Мальвиной де Карвиль, можно назвать одним из побочных эффектов трагедии. Если угодно.
Эдди и Би уже внизу. Недовольные, можно даже сказать — обиженные.
Леонс де Карвиль был человеком волевым, решительным и привыкшим добиваться своих целей. Между тем не существовало ни одного вещественного или иного доказательства, позволявшего решить дело в его пользу. И тогда он совершил две ошибки. Две очень грубые ошибки. Ему, видите ли, не терпелось.
— Ты слишком быстро нас вычислил.
Первая касалась его родной внучки, шестилетней Мальвины. Это был жизнерадостный, избалованный ребенок. Разумеется, трагедия, в одночасье лишившая ее родителей и младшей сестры, не прошла для нее бесследно. Но благодаря армии психологов и окружению родственников она постепенно справилась бы с болью и зажила нормальной жизнью.
— Потому что вы идиоты, — ржет Феликс. Напряжение ушло, осталась только радость — судя по физиономиям помощников, бой он выиграл. — Вы заняли идеальные позиции, наилучшие. Я вычислил вас, как только осмотрелся.
Все справляются.
— Мне было не очень удобно, но ты меня снял, — замечает выходящий из подъезда Длинный.
Проблема в том, что она была единственным прямым свидетелем. Единственным на свете человеком, общавшимся в Турции в Лизой-Розой в первые два месяца ее жизни. Первые и, возможно, последние…
— Потому что я бамбадир, а ты еще нет.
Способен ли шестилетний ребенок опознать грудничка? Опознать с уверенностью? Отличить его от других?
— Ну да, поэтому…
Вопрос заслуживает обсуждения…
Вебер гладит \"Вышибалу\" и улыбается.
Мальвина была единственным козырем Карвилей против всех утверждений Витралей. Она одна могла сказать, является ли найденный ребенок Лизой-Розой. Леонсу де Карвилю следовало защитить ее, не позволять превращать ее в свидетельницу, выгнать вон детективов — он обладал для этого всеми средствами. Он должен был запретить задавать ей вопросы, оставить ее в покое, отослать куда-нибудь на природу, подальше от мучительного разбирательства, в пансион для детей богатеев, где полно внимательных воспитательниц, веселой ребятни и живых зверюшек в огромном парке… Вместо этого он выставил Мальвину напоказ, заставил ее давать показания — десятки и сотни раз, перед судьями, адвокатами, полицейскими, экспертами… Она недели напролет проводила в официальных кабинетах и приемных, в компании с мрачными типами в строгих костюмах и гориллами-телохранителями — от журналистов ее все-таки оберегали.
Падение Инезирской династии вывело Высокое Искусство из тени, однако подлинный ренессанс Хоэкунс пережил спустя два столетия, уже в Эту Эпоху, после того, как цеппели Астрологического флота обнаружили легендарный Химмельсгартн.
Мальвина всем, кто ее допрашивал, говорила одно и то же:
Изгнанные Эдуардом бамбальеро сумели не только сохранить древние традиции Хоэкунса, но и развить учение, сделав упор на духовные практики воина. Новые трактаты и новые техники вывели Искусство на очень высокий уровень, приблизили бамбальеро к идеалу, к \"рыцарю, способному в одиночку решить исход сражения\", тем более что к этому времени появилось и новое оружие: скорострельное и дальнобойное.
«Да, это моя младшая сестра».
Однако самое главное новшество заключалось в том, что отрезанные от цивилизации бамбальеро отказались от принципа элитарности Высокого Искусства, разрешив изучать Хоэкунс ушедшим с ними простолюдинам. Адигены выразили неудовольствие, однако Химмельсгартн твердо стоял на своем, а поскольку в глазах всего Герметикона именно Химмельсгартн олицетворял собой Хоэкунс, недовольным пришлось смириться.
«Да, я уверена. Это Лиза-Роза».
Именно это новшество позволило изучать Высокое Искусство таким людям, как Феликс Вебер и его бамбини.
Деду даже не приходилось ее подстегивать. Она была убеждена в своей правоте. Не испытывала ни малейших сомнений. Не допускала мысли об ошибке.
Ей показывали одежду, в которой нашли девочку, — и она ее узнавала. Узнавала ее лицо и плач. И готова была поклясться на чем угодно — на Библии или на любимой кукле, — что говорит правду. В свои шесть лет она успешно противостояла старикам Витралям!
Перекусить расположились неподалеку от места тренировки, расселись прямо на земле, рядом с тем самым фургоном, на котором везли в сферопорт семейство Кишкусов. Сначала Вебер хотел машину продать — наследников у шофера-предателя не оказалось, однако Эдди убедил вожака не торопиться. Сказал, что фургон пригодится для других дел, и Феликс согласился. К тому же он видел, что Эдди наслаждается вождением автомобиля, и не хотел его огорчать.
С тех пор я имел возможность наблюдать, как Мальвина взрослела… Впрочем, «взрослела» — это слишком громко сказано. Точнее будет назвать этот процесс старением. Одним словом, я видел, как она превращалась сначала в подростка, затем в девушку. Я видел, как она постепенно отдается во власть безумию. Яростному безумию.
Не стану отрицать — я ее боюсь. На мой взгляд, ее место — в психиатрической клинике, под строгим врачебным надзором. Однако я вынужден признать: она не виновата в том, что с ней произошло. Ответственность за случившееся целиком и полностью несет ее дед, Леонс де Карвиль. Он-то знал что делает. Это он добровольно использовал свою внучку в качестве инструмента для достижения поставленной цели. Вопреки всем советам медиков и мольбам жены он сознательно принес в жертву ее душевное здоровье.
Маленький Джо от еды отказался — он успел съесть несколько бутербродов во время тренировки, — выпросил револьвер и отправился палить в стену, а потому бамбальеро могли говорить без помех.
Но самое ужасное заключается в том, что это ему не помогло. Ни капли не помогло!
— Сколько мы уже заработали? — поинтересовался Длинный, отрезая себе толстый кусок колбасы.
Потому что Леонс де Карвиль допустил еще одну ошибку, возможно, даже более непростительную, чем первая.
— Если вычесть расходы, получится по двести цехинов.
— За полторы недели.
9
— Угу.
2 октября 1998 г., 9.43.
По меркам Герметикона это были огромные деньги — по два килограмма чистого золота на брата. Но каждую монету бамбальеро отработали сполна.
— Во время мятежей и революций безопасность ценится выше золота, — протянул Би, прислушиваясь к доносящимся из переулка выстрелам. — Печально наблюдать, как люди отдают последнее ради спасения жизни.
За последние полчаса Лили ни разу не пошевелилась. Она сидела на мраморном парапете на эспланаде у Дома Инвалидов. Камень холодил ноги, но она не обращала на это внимания. В сухом предзимнем воздухе купол Дома Инвалидов почти сливался с фоном белесого, лишенного красок неба.
В отряде Би считался философом, и Веберу иногда казалось, что этого парня больше привлекают духовные практики Хоэкунса, а не прикладные, так сказать, разделы. Если так, то Би способен стать учителем, правда… Правда, сначала ему придется доказать, что стреляет он не хуже, чем философствует.
Несмотря на морозную погоду, прямо перед ней тренировалось человек десять парней на роликовых коньках. Присутствие случайной зрительницы их не только не смущало, но, пожалуй, даже радовало.
— У Кишкусов мы последнее не забрали, — хмыкнул Хвастун. — В том ящике, который всю дорогу прикрывала задница синьоры, явно было чем поживиться.
Площадка перед Домом Инвалидов, хорошо знакомая парижанам, не относится к числу главных туристических достопримечательностей. Приезжие предпочитают толпиться на Трокадеро, перед Пале-Рояль, на площади Ратуши или Бастилии. Здесь редко кого встретишь. Особенно — такую красивую девушку. Почитательницу спорта, не боящуюся сидеть на холодном камне.
— Мы дали слово, — напомнил Феликс.
Зачем она пришла? Хочет с кем-то познакомиться?
Хвастун ответил вожаку задумчивой улыбкой.
Роллеры из кожи вон лезли, чтобы ее не разочаровать. Эспланада спланирована так, что здесь удобно отрабатывать скоростные трюки и сложные прыжки. Спортсмены установили в два ряда пластмассовые чурбачки ярко-оранжевого цвета и изощрялись в мастерстве, стараясь переплюнуть друг друга. Так на средневековых турнирах рыцари сражались за сердце прекрасной дамы.
Он никогда не скрывал от друзей, что любит деньги. Именно деньги — золотые и серебряные монеты, — а не удовольствия, которые можно на них купить. Выросший в нищете Хвастун тратился весьма экономно, предпочитая откладывать заработанное на \"черный день\". Теперь он почуял гуляющий по Заграте запах шального золота, и Феликс опасался, что жадный помощник может выйти из-под контроля.
— А чем ближе хаос, тем выше цена безопасности, — почесав подбородок, продолжил Хвастун. — Еще дня три, и мы удвоим наш доход. А то и вовсе сорвем куш.
Лили нравилось наблюдать за тренировкой роллеров, нравилось слушать их крики и смех. Чужое оживление помогало ей сохранять спокойствие. А это было нелегко. Все вокруг рушилось. Она вспомнила про дневник Гран-Дюка. Правильно ли она поступила, отдав его Марку? Прочтет ли он записи детектива? Конечно, прочтет… Но вот поймет ли? У Марка с Кредюлем Гран-Дюком сложились непростые отношения. Нет, Марк никогда не пытался обрести в его лице приемного отца, но все же… Вокруг него в жизни почти не было мужчин, и он тянулся к Гран-Дюку. Кроме того, Марк всегда настаивал на том, что чувствует истину. Инстинктивно, как он выражался. Будет ли он готов к тому, что истина окажется иной?
— Какой еще куш? — поинтересовался Эдди.
Все эти вопросы кружились и кружились у нее в голове. Но ответов она не находила.
— Откуда я знаю? — Хвастун весело посмотрел на Феликса. — Если здесь полыхнет, как на Менсале, то умные и умеющие стрелять парни могут покинуть Заграту миллионерами.
Лили заметила, что на нее пристально смотрит один из спортсменов. Старше остальных, лет сорока — на висках уже пробивалась седина, — он неизменно побеждал в каждом забеге. Сейчас он сбросил на землю кожаную куртку, выставив на всеобщее обозрение прикрытый майкой мускулистый торс. Обводя цепким взглядом эспланаду, он в конце концов обязательно останавливал свои черные глаза на девушке. Резкими чертами лица и хищной грацией, с какой роллер скользил мимо пластмассовых чурбаков, он напоминал Лили стервятника.
Стать миллионером Хвастун мечтал с детства.
Впрочем, не он занимал ее мысли. Она думала о подарке, переданном Марку. И зловещем спектакле, который перед ним разыграла.
Из переулка, в который ушел мальчишка, донеслось шесть выстрелов подряд — Маленькому Джо надоело долго целиться, и он взвинтил темп.
«Будет ли от этого толк?»
— Главное — не увлекаться, — рассудительно заметил Вебер. — Сейчас мы считаемся честными наемниками, и я не хочу переквалифицироваться в бандиты.
Она чувствовала, что в уголках глаз закипают слезы. У нее просто нет выбора. Она должна хоть на несколько дней, хоть на несколько часов отодвинуть Марка в сторону. Защитить его. Когда все будет кончено, она, возможно, признается ему во всем. Если хватит смелости. Он так ею дорожит. Ею? Но кто она такая?..
— Я тоже. — Хвастун вновь улыбнулся. — Но если речь пойдет об очень больших деньгах…
Она улыбнулась.
«Стрекозка Лили… Господи, да она отдала бы все на свете, чтобы зваться самым обыкновенным человеческим именем. Одним именем!»
— Ты все равно постараешься не натворить глупостей, — перебил помощника Феликс. — Ведь так?
Грань между наемником и бандитом гораздо тоньше, чем могло показаться со стороны, а многие обыватели и вовсе ее не замечали, однако она все-таки была. Вебер не считал себя святым, ему доводилось забегать на ту сторону, однако он всегда соблюдал осторожность, прекрасно понимая, что репутацию теряют только один раз. Ошибешься, прослывешь уголовником, и ворота в Химмельсгартн захлопнутся навсегда.
Седоватый роллер, проезжая мимо Лили, чуть задел ее плечом. Она вздрогнула, мгновенно сбросив с себя оцепенение. И не смогла сдержать улыбки. Несмотря на холод мужчина-стервятник снял майку, оставшись в одних тесных джинсах, и теперь красовался перед ней голым торсом.
— Ты ведь не натворишь глупостей? — с обманчивой мягкостью повторил Вебер.
Идеальное тело. Безволосое. Мускулистое.
Хвастун понял, что заигрался, что осмелился поставить под сомнение авторитет вожака, и быстро сдал назад:
Он уже без всякого стеснения разглядывал Лили, словно оценивал плюсы и минусы ее сложения. Сходство его с хищной птицей стало еще очевиднее. Он прямо-таки танцевал перед ней брачный танец. Сколько раз ему случалось его исполнять? Сколько девчонок успело попасть ему в лапы?
— Ты ведь знаешь, что можешь мне доверять, Феликс, — ответил Хвастун, глядя Веберу в глаза. — Золото золотом, но подставлять вас, братья, я не собираюсь.
Неужели он ни разу не получал отказа?
Эдди, Длинный и Би заметно расслабились.
Лили несколько секунд выдерживала его взгляд, в свою очередь довольно бесцеремонно и почти равнодушно рассматривая соблазнителя. Она привыкла к тому, что на нее пялятся незнакомые мужчины. «Неужели она кому-то могла показаться желанной?» Ее это удивляло, потому что она ощущала себя прозрачной…
— Вот и хорошо. — Феликс улыбнулся и взялся за окорок. — Сегодня я встречаюсь с Форманом. Уверен, у него есть для нас работа.
Она снова погрузилась в собственные мысли. Нечего жалеть себя. В ближайшее время вопрос о настоящем имени и фамилии не будет для нее приоритетным. Главное сейчас — действовать. Быстро. Ни с кем не советуясь.
* * *
Она приняла решение. Теперь, когда ей стала известна правда — страшная правда, — у нее не остается выбора. За свои поступки надо отвечать.
\"Чтоб их в алкагест окунуло, гаденышей! Всем известно, что адигены живут по каким-то своим, недоступным нормальным людям законам. Что все у них сложно, сплошные интриги и веками выстроенные взаимосвязи, что каждый адиген похож на паука, сидящего в центре собственной паутины, но… Но почему этот дурак Андреас не сообразил, что любая приблизившаяся к адигенской паутине муха привлечет внимание других пауков? Хотел в стороне остаться? Идиот наивный! Короче, ты, ученый хмырь, втравил нас в авантюру, выпутываться из которой, как обычно, пришлось мне…\"
Из дневника Оливера А. Мерсы alh. d.
Все случилось так недавно. Вчера. Жизнь пошатнулась. Все закрутилось слишком быстро — хотя непоправимую ошибку она совершила еще раньше. И с того самого дня ее начало затягивать в шестеренки машины, вращающиеся помимо ее воли. Если не сделать рывок, ее перемелет.
Выстрел? Да, выстрел. И близко, алкагест его раствори, совсем рядом.
Разумнее всего было бы скрыться в лаборатории, поберечься, однако Мерса прильнул к витрине и увидел, как высоченный простолюдин, судя по одежде — сезонный рабочий, перезарядил охотничье ружье и выстрелил еще раз. К счастью, в воздух.
Хищник по-прежнему ошивался поблизости. Описывал своими длинными, как ножки циркуля, нижними конечностями круги и не сводил глаз с Лили.
\"Какого муля он резвится?\"
Она смотрела вдаль невидящим взглядом. Она думала о Марке. О том, что заперла его в баре.
Ответ пришел мгновенно — чтобы разогреть толпу. Человек пятьдесят представителей городской бедноты тащили по улице прилично одетого толстяка, на лице которого застыло выражение дикого ужаса.
Посадила в ловушку. И он пробудет в ней еще пятнадцать минут. Потом, конечно, попробует ей позвонить. Она достала из сумки мобильник и выключила его. Нельзя допустить, чтобы он дозвонился. Марк воспротивится тому, что она затеяла. Будет стараться защитить ее. Говорить о риске, об опасностях, которые ее подстерегают.
И снова — порыв.
Он скажет, что это убийство. Уж она-то хорошо его изучила.
Заинтригованный Мерса выскочил на крыльцо и схватил за плечо ближайшего прохожего:
Убийство…
— Что происходит?
Группа роллеров внезапно сорвалась с места и вслед за седоватым тренером помчалась по направлению к Дому Инвалидов — так стайка ласточек взмывает в небо через секунду после взрыва. Видимо, тренер не на шутку обиделся на Лили, посмевшую остаться равнодушной к его своеобразным ухаживаниям. Оранжевые чурбачки, куртки, майки — все испарилось в единый миг. Остался лишь девственно чистый серый асфальт.
— Спекулянта взяли, — радостно сообщил тот. — Цены задирал на продовольствие, живоглот, народ обирал — надо разобраться.
— И куда его?
Убийство…
— В штаб Трудовой партии! Куда же еще? Где еще искать управу на кровопийц?
Лили нервно улыбнулась.
Ах да, конечно!
Ну, в принципе, да. Можно и так сказать. Убийство.
Только сейчас алхимик заметил в толпе мужиков с белыми повязками на рукавах — дружинников Трудовой партии, алкагест ее раствори. Значит, полиция вмешиваться не станет, побоится воплей в парламенте. И значит, ждет несчастного торговца незавидная участь: если \"свидетели\" докажут, что он задирал цены на хлеб, а они докажут, тут сомневаться не приходится, на него наложат неимоверный, в стоимость магазина, штраф. Откажется платить — сожгут дом. Трудовики уже демонстрировали загратийцам, что шутить не собираются.
Необходимое кровавое преступление.
\"Бедолага…\"
Убить.
Сезонный жахнул из ружья еще раз. \"Спекулянт\" взвизгнул. Толпа ответила радостным улюлюканьем.
Убить монстра и получить шанс еще немного пожить.
Или просто выжить.
Мерса вернулся в лавку, плеснул в стакан коньяка, прошел в заднюю комнату, собираясь посидеть и подумать о происходящем, однако в дверях замер, с удивлением уставившись на увязанные в стопку книги.
— Я что-то пропустил? — Прихлебывая коньяк, алхимик медленно обошел стол и обнаружил еще одну готовую к путешествию стопку — ее составляли рабочие журналы, — и полусобранный баул. — Любопытно…
А поскольку следующий глоток коньяка ясности в происходящее не внес, Мерса решил поинтересоваться содержанием обнаруженной на столе записки:
10
\"Продолжай собираться\".
Рядом с запиской лежал замшевый мешочек, в котором прятались шестнадцать полновесных золотых цехинов.
2 октября 1998 г., 9.45.
— Похоже, я пропустил что-то очень интересное и выгодное, алкагест меня раствори.
Мерса полюбовался на монеты, вернул их в мешочек и с улыбкой взвесил его в руке. Приятная тяжесть заставила позабыть о мерзком уличном шествии и погрузила алхимика в благодушное умиротворение. Он перечитал записку, пожал плечами, сунул бумажку в карман и допил коньяк. Вернул на стол мешочек и только собрался заняться баулом, как звякнул дверной колокольчик.
Марк поднял глаза.
— Иду, иду! — Насвистывая веселый мотивчик, Мерса вернулся в лавку, снял очки и с улыбкой посмотрел на посетителей. — Чего желают добрые синьоры?
На часах 9.45.
— Поговорить.
«Проклятье, стрелки вообще не двигаются!» У него в душе зарождалось странное предчувствие. Этот подарок от Лили, который Мариам убрала в кассовый ящик, этот спичечный коробок… «А что, если это ловушка? Предлог? Отвлекающий маневр? Что, если этот бесконечно тянувшийся час ожидания понадобился Лили, чтобы успеть убежать, спрятаться, скрыться?
— Гм…
Но зачем?»
Посетителей было двое, но на \"поговорить\" тянул только один — худощавый рыжий мужчина с узким, чрезмерно вытянутым лицом и большими зелеными глазами. Второй, которого Мерса определил про себя \"мордоворотом\", мялся у двери, неприветливо разглядывая алхимика.
Не нравилось ему все это. С каждой минутой Лили как будто все больше отдалялась от него. Он опустил глаза к тетради. Он уже догадывался, о какой второй ошибке Леонса де Карвиля там пойдет речь. По словам взрослых, ему пришлось быть прямым очевидцем тогдашних событий. Если версия Гран-Дюка совпадает с легендой, бытовавшей на улице Пошоль, рассказ доставит ему удовольствие. Уже кое-что.
\"Или грабители, или…\"
— Королевская налоговая служба? — Мерса без восторга оглядел посетителей. — Я сдал декларацию вовремя.
Дневник Кредюля Гран-Дюка.
— Разве мы похожи на этих живоглотов? — хохотнул говорливый.
Леонс де Карвиль верил, что деньги могут все.
Он был не просто рыжим, он был самым рыжим и конопатым из всех рыжих и конопатых, которых до сих пор встречал алхимик. Волосы цвета меди, ресницы цвета меди, а всю кожу покрывают конопушки. Он мог бы вызвать улыбку, но взгляд зеленых глаз был слишком жестким и острым, а добродушное выражение было настолько очевидной маской, что даже завязки виднелись.
Дело не двигалось с мертвой точки. Несмотря на требование министерства юстиции, к которому присоединился судья Ледриан, завершить разбирательство до достижения ребенком полугода.
Шесть месяцев.
— Что-то мне подсказывает, что лучше бы вы оказались этими самыми живоглотами. — Мерса вспомнил, что держит в руках пустой стакан, и потянулся за бутылкой. — Выпьете?
Леонсу де Карвилю этот срок представлялся неоправданно долгим.
— Может быть, позже, — отклонил предложение рыжий.
Адвокаты в один голос твердили ему, что надо набраться терпения и просто ждать. В конце концов все сомнения будут разрешены в их пользу. Они проведут работу с общественным мнением, и постепенно все, включая прессу, полицию и лично Вателье, согласятся, что правда на их стороне. Доказательств в деле нет, следовательно, оно сведется к спору экспертов. О позиции судьи Ледриана можно не беспокоиться. Витрали — пустое место: ни связей, ни опыта, ни поддержки влиятельных лиц… Но, судя по всему, Леонс де Карвиль, старавшийся производить впечатление надменного равнодушия, чувствовал себя далеко не так безмятежно. И решил, что будет действовать сам — твердо и последовательно, как привык при руководстве фирмой.
— А я выпью. — Алхимик плеснул себе еще на палец и представился: — Доктор Мерса. К вашим услугам, добрый синьор.
Один. Повинуясь инстинкту.
— Я знаю.
17 февраля 1981 года он снял телефонную трубку — ему все же хватило ума не доверять дело секретарю — и договорился с Витралями о встрече, которую назначил на следующее утро. Точнее говоря, с Пьером Витралем. Еще одна грубая ошибка с его стороны. Впоследствии Николь мне обо всем рассказала. Во всех подробностях. Не скрывая ликования.
— А свое имя забыли?
Наутро следующего дня жители улицы Пошоль в Дьеппе с изумлением наблюдали, как перед калиткой Витралей тормозит «мерседес», чей корпус был едва ли не длиннее, чем фасад скромного строения. В дом вошел Карвиль, переодетый в чужую одежду и с черным кейсом в руке — как в шпионском фильме.
На этот раз коньяк не показался Мерсе столь же вкусным, как после обнаружения мешочка с золотом.
Карикатура.
— Мое имя вас не касается.
— Месье Витраль! Могу я поговорить с вами наедине?
— Вы пришли хамить?
Пьер Витраль колебался. Зато его жена — ни капли. В сущности, вопрос был адресован именно ей. И она не задержалась с ответом:
\"Мордоворот\" проворчал пару слов. Невнятно, но угрожающе. Рыжий прищурился, в его больших глазах на мгновение мелькнула злоба, и алхимик вздрогнул, решив, что заигрался и сейчас раздастся команда \"Фас!\", но все обошлось. Поразмыслив, посетитель решил продолжить разговор в дружелюбном ключе:
— Нет, месье де Карвиль, не можете.
— Мойза Пачик.
Николь Витраль держала на руках маленького Марка.
— Очень приятно. — Мерса отсалютовал гостю стаканом, с удивлением обнаружив, что рука слегка дрожит. Присутствие \"мордоворота\" действовало на нервы гораздо сильнее, чем хотелось бы алхимику.
— И что вам дало мое имя? — осведомился Пачик, поигрывая забытыми на прилавке аптекарскими весами.
— Видите ли, месье де Карвиль, — продолжила она, — даже если я уйду на кухню, то все равно все услышу. У нас довольно тесно. И даже если я уйду к соседям, то все равно все услышу. Такие уж у нас стены. Здесь всегда все слышно. У нас не бывает секретов от соседей. Возможно, потому, что у нас не любят секретов.
— Вы — галанит.
Марк хныкал на руках у бабушки. Она села на стул, посадив его на колени и всем своим видом показывая, что не собирается уходить.
— Это важно?
На Леонса де Карвиля ее тирада вроде бы не произвела никакого впечатления.
— Еще не знаю. — Алхимик хотел допить коньяк, но сдержался. Вновь предложил: — Выпьете?
— Как вам будет угодно, — с улыбкой базарного зазывалы произнес он. — В любом случае это ненадолго. Постараюсь изложить вам свое предложение буквально в нескольких словах.
— Не надо нервничать, — мягко произнес Мойза. — Мой друг пришел не к вам, он сопровождает меня в целях безопасности. В Альбурге неспокойно.
Он сделал пару шагов по комнате, бросил беглый взгляд на стоящий в углу телевизор, по которому шел американский сериал. Гостиная была крошечная — примерно двенадцать квадратных метров, — заставленная оранжевой пластиковой мебелью, модной в шестидесятые-семидесятые. Карвиль остановился на расстоянии меньше двух метров от Витралей.
— Я заметил.
— Месье Витраль, давайте говорить откровенно. Никто никогда не узнает, чей именно ребенок выжил в катастрофе. Кто эта девочка? Лиза-Роза или Эмили? Никаких вещественных доказательств не существует, и вы всегда будете считать, что это Эмили, так же как я буду верить, что спаслась Лиза-Роза. Что бы ни случилось, мы с вами будем стоять каждый на своем. Это нормально.
— Вы вообще, насколько я понял, человек наблюдательный.
До сих пор Витрали были с ним согласны.
— Даже юристы, — продолжал Карвиль, — даже суд останется в неведении. Ему придется принимать решение, но сказать, верное оно или ошибочное, не сможет никто. Орел или решка. Месье Витраль, неужели вы на самом деле думаете, что судьбой ребенка можно играть, как играют в орлянку?
Витрали молчали, не понимая к чему он ведет. Из телевизора доносились дурацкие взрывы хохота. Николь подошла к телевизору, выключила звук и снова села на стул.
— Требование профессии, синьор Пачик, я должен быть внимателен и точен.
— Я буду с вами откровенен, месье Витраль. И мадам Витраль, конечно. Я навел о вас справки. Не сомневаюсь, что вы точно также поступили в отношении меня.
Николь Витраль все меньше нравилась его самодовольная улыбка.
Алхимик взял весы и спрятал их под прилавок.
— Вы достойно воспитали своих детей. Все так говорят. Хотя вам было нелегко. Я узнал, что четыре года назад ваш старший сын Никола погиб, разбившись на мопеде. Я узнал, что у вас, Пьер, больная спина, а у вас, Николь, проблемы с легкими. Учитывая род вашей деятельности, это неудивительно. Я имею в виду, что вам давно следовало бы подыскать себе другое занятие. Ради вас самих. Ради внука.
— Эти качества весьма важны и в моем деле, — заметил галанит.
«Ну вот, добрались и до внука». Николь покрепче обняла Марка, а он снова захныкал.
— Кстати, вы до сих пор не сообщили о цели визита.
— К чему вы клоните, месье де Карвиль? — вдруг спросил Пьер Витраль.
— Цель моего визита вы, синьор Мерса. Я пришел повидаться с вами.
— Полагаю, вы уже и сами догадались. Мы с вами не враги. Напротив. В интересах нашей Стрекозки нам следует объединить усилия.
— В двух домах отсюда расположена фотостудия синьора Купера. Можем пойти и сфотографироваться на память.
Николь Витраль резко поднялась. Карвиль, увлеченный собственной речью, этого даже не заметил.
— Мне не нравится, как я выгляжу на этих новомодных фотографиях, — усмехнулся Мойза.
— К чему лукавить? — продолжал он. — Я уверен, что вы мечтали дать своим детям и внукам хорошее образование. Мечтали, чтобы они могли ездить на каникулы в другие страны. Мечтали дать им все самое лучшее. То, чего они заслуживают. Дать им в жизни шанс. Но шансы стоят денег. Все на свете имеет свою цену.
— У вас мужественное, но совершенно незапоминающееся лицо.
Карвиля понесло. Кажется, он уже сам не соображал что говорит. Витрали потрясенно молчали.
— Это комплимент?
— Наблюдение. Вы ведь сами говорили о моей наблюдательности.
— Пьер! Николь! Мне неизвестно, кому из нас Стрекозка приходится внучкой — мне или вам. Но я клянусь, что обеспечу ее выше головы. Буду исполнять любые ее желания. Я сделаю ее самой счастливой девочкой в мире. Но это еще не все. Я уже говорил, что отношусь к вашей семье с огромным уважением. И я готов оказать вам финансовую поддержку, помочь вам поднять на ноги вашего внука Марка. Я отдаю себе отчет в том, что вам эта трагедия нанесла еще более сильный удар, чем мне. Вам теперь придется работать, работать долгие годы, чтобы прокормить лишний рот…
— А как насчет умения делать выводы?
Николь Витраль подошла к мужу. Ее душила ярость. Леонс де Карвиль чуть помолчал, словно подыскивая нужные слова, и наконец решился:
— У меня мало информации. — Алхимик все-таки допил коньяк, поставил стакан на прилавок, вздохнул и предложил: — Давайте говорить серьезно.
— Пьер! Николь! Откажитесь от своих прав на ребенка. На Лили. Признайте, что девочку зовут Лиза-Роза. Лиза-Роза де Карвиль. А я торжественно обещаю, что буду заботиться о вас и о Марке. Вы сможете видеться с Лили столько, сколько захотите. Ничего не изменится. Вы останетесь ее дедушкой и бабушкой…
Он понял, что просто так от посетителей не отделается.
В глазах Карвиля горела мольба, делая его лицо почти человечным.
— То есть вы, наконец, успокоились? — осведомился Пачик, скептически изучая висящие на стенах акварели.
— Прошу вас, примите мое предложение. Подумайте о ее будущем. О будущем Лили…
— Надеюсь, я не успел вас обидеть?
Николь Витраль уже открыла было рот, чтобы ответить, но Пьер ее опередил. Когда он заговорил, его голос звучал на удивление спокойно:
— Я привык к тому, что люди немного нервничают в моем присутствии, — в голосе Пачика появились самодовольные нотки. — Поверьте, ваше поведение далеко не самое дурное из того, что мне приходилось видеть.
— Месье де Карвиль. Я бы предпочел, чтобы этого разговора не было. Эмили не продается. Марк тоже не продается. Здесь никто не продается. Не все можно купить за деньги, месье де Карвиль. Неужели трагедия с сыном вас этому не научила?
От изумления Леонс де Карвиль утратил остатки спокойствия. Он не привык, чтобы ему читали мораль. На руках у бабушки громко заплакал Марк. Этот плач, наверное, слышала вся улица Пошоль.
— А кто вы? В смысле — чем занимаетесь?
— Нет, месье Витраль! Не вам учить меня жизни! Неужели вы думаете, что мне было легко пойти на такое унижение, чтобы явиться к вам сюда? Я предлагаю вам шанс, редкостный шанс, а вам даже не хватает ума им воспользоваться! Гордость — это, конечно, красиво, но…
— Я представляю Компанию, — сообщил Мойза. И весомо добавил: — Департамент секретных исследований.
— Уходите!
— Департамент секретных исследований? — переспросил Мерса. — Никогда о таком не слышал.
Карвиль не двинулся с места.
— Это подразделение Компании, которое занимается исследованием миров и познанием нового, — с дружеской улыбкой объяснил Пачик.
— Уходите, сейчас же! И чемоданчик свой не забудьте. Сколько у вас там? Во сколько вы цените Эмили? В сто тысяч франков? Хватит, чтобы купить хорошую машину… Или в триста тысяч? Это уже тянет на домик с видом на Северное море — двум пенсионерам в самый раз…
— А почему секретное?
— Здесь пятьсот тысяч франков, месье Витраль. После того как суд примет решение, эта сумма может быть увеличена.
— Потому что тайно.
— Убирайтесь вон!
— Я ничего не понял, — развел руками алхимик.
— Вы совершаете ошибку. Вы потеряете все. Из-за своей гордыни. Вам не хуже меня известно, что в суде у вас нет никаких шансов. На меня работают десятки адвокатов, каждый из которых на «ты» с экспертами и полицейскими, ведущими расследование. Я лично знаком с половиной парижского суда высшей инстанции. Это мой мир, а не ваш. Ваши надежды на честную игру тщетны, и вы знаете это так же хорошо, как я, месье Витраль. Вы знали об этом всегда. Спасенную девочку назовут Лизой-Розой — даже если следствие обнаружит неопровержимые доказательства обратного. Выжила Лиза-Роза. Это так, и иначе быть не может. Я пришел к вам с дружескими намерениями, месье Витраль, хотя меня ничто не вынуждало на этот шаг. Если угодно, я пришел, чтобы частично восстановить справедливость, — в меру своих сил.