– Ну, это же очень странно. Что обо мне подумают? Как я это объясню?

* * *

И она снова глупо хихикнула. Я даже не знаю, что меня больше поразило, то, что Томка ведет в туалете какие-то сомнительные разговоры, или то, что она при этом глупо хихикает. Даже кокетливо. Томка? Я была уверена, что она ничего не знает о женском кокетстве. Да и с кем она там трепется? Неужели она завела кого-то и скрывает это от нас?

6 августа Агели, Грава (повторно), Коэна (заочно), Люса, Мата, Фенеона, вывели на показательный «Процесс тридцати». По своей драматургии он предварял сталинские процессы и наследовал практике так называемых процессов-амальгам времен Великой французской революции. На одну скамью усадили девятнадцать теоретиков анархии и, дабы скомпрометировать анархизм, одиннадцать «иллегалистов» — уголовников, подводивших под грабежи идейную базу. По версии властей, одержимых теорией заговора, это и был законспирированный центр, адский генштаб, стоявший за всеми покушениями.

Я уже собралась постучать и призвать Томку к ответу, как меня окликнули из кухни.

Фенеон в ожидании суда коротал время в камере за переводом «Нортенгерского аббатства» Джейн Остин. Не знакомый с ним лично Таде Натансон, выдающийся коллекционер и издатель, нанял ему адвоката Эдгара Деманжа, златоуста, добившегося в 1870 году оправдания князя-убийцы Бонапарта (35), будущего защитника Дрейфуса.

– Яна? Ты там где?

«Вы анархист, мсье Фенеон?» — «Нет, я бургундец, рожденный в Турине». Отвечая на первый же вопрос обвинителя Леона Жюля Бюло, фанатичного анархо-борца, Фенеон перехватил инициативу и превратил слушания в интеллектуальный цирк. Цирк, в котором он рисковал головой.

Я пошла на Катькин зов.

«Вас видели беседующим с анархистами под уличным фонарем». — «Не будете ли вы так любезны уточнить, где именно находится это „под фонарем“?»

– Что такое? Опять что-то произошло? – поинтересовалась я, собираясь, пользуясь отсутствием Томки пошутить, но посмотрела на Катькино лицо и передумала. – Так. Что еще? Кать?

Когда Бюло, прервав заседание, умчался в ванную — кто-то прислал ему пакет с дерьмом, — Фенеон констатировал: «Со времен Понтия Пилата мир не видел судьи, столь демонстративно умывающего руки».

Катька выглядела испуганной.

– Это катастрофа! – проговорила она, вертя в руках свой телефон. Лешка стоял рядом, и тоже выглядел странно. Павел был тут же, и явно, как и я, ничего не понимал.

– У нас кончились какие-то важные продукты? – предположила я.

– Катастрофа! Я знала, что раз год так ужасно начался, то ничего хорошего ждать не надо!

– Да что произошло-то? – я начала нервничать.

– К нам сейчас приедет сестра Андрея. С ночевкой! – выпалила Катька, с видом человека, который сообщает, что Москву смыло волной цунами и сейчас стихия приближается прямо к нам.

– И только-то? Ну, пусть приезжает. У нас есть комната Маришки. Перекантуемся как-нибудь.

– Ты не понимаешь! – Катька покачала головой и посмотрела на мужа.

– Так объясни. А то мне уже страшно.

– Это же Эльза! – выпалила Катька, словно это имя все объясняло.

– Согласна, имя дурацкое. Но все равно не вижу причины так переживать.

– Кать, слушай, может я в Москву поеду? Там наверняка нужна моя помощь, – Лешка тоже был напуган, причем очень сильно.

– И не думай бросать меня с ней одну! – отрезала Катька.

– Так, ребят, объясните мне, почему вы впали в такую панику! Что это за Эльза? Почему вы ее так боитесь?

На кухню вошла Томка, мигом оценила обстановку и подключилась к разговору.

– Что я пропустила? Вы нашли новый труп во дворе? Кать, у тебя такое лицо!

– К нам едет сестра Андрея! – повторила Катька.

– Да что не так с этой сестрой? – у меня закончилось терпение. – Что происходит? Катя! Немедленно говори, иначе я за себя не отвечаю!

– Это невозможно объяснить! – вздохнул Лешка. – Это надо испытать на себе. Лучше бы труп во дворе, честное слово!

– С ума сошел? Типун тебе на язык! – немедленно отреагировала Томка.

– Я бы тоже предпочла новое убийство, команду полицейских и обыск, чем провести почти сутки в доме с Эльзой, – призналась Катька.

– Что ты несешь? Чей, интересно, труп ты бы предпочла? Мой, Томкин или труп своего мужа? Катя, ты совсем сдурела?

– Ничей, конечно. Я имела ввиду какой-нибудь чужой труп, приблудный.

– Угу, только приблудных трупов нам и не хватает, для коллекции, – пробормотала я.

– Господи! – Катька внезапно вскочила. – Ее надо встретить на станции, она там будет через сорок минут! А тут… Кошмар! Бардак! Боже мой! Я ничего не успею!

И она заметалась по кухне, бестолково переставляя посуду с места на место.

– Да почему вы так боитесь эту женщину? – я ничего не понимала, но поневоле прониклась настроением моих друзей, и тоже начала нервничать.

– Поверь, Ян, ты сама скоро все поймешь! И согласишься с нами, насчет того, что лучше бы тут новый труп приблудился, – мрачно изрек Лешка.

– Перестаньте уже поминать трупы! – возмутилась Томка. – Неровен час, накаркаете, приблудится кто-то…

– Тома! Помоги мне, надо быстро помыть холодильник! – Катька в каком-то бреду открывала и закрывала дверцы шкафчиков.

Мое терпение иссякло.

– Так, Кать, немедленно успокойся! Говоришь, она будет на станции через сорок минут? Туда на машине самое большее – минут двадцать. Если хочешь, я сама съезжу, ее встречу. А вы тут с Томкой пока марафет наведете. Только, я тебя умоляю, присядь на пять минут и объясни мне, что это за Эльза и почему ее приезд приравнивается к стихийному бедствию!



– Все равно не понимаю! – я крутанула руль, объезжая очередной сугроб и тихо выругалась. – Ну вот не понимаю я, что Катька с Лешкой такой кипеж подняли. Ну да, судя по рассказу Эльза эта женщина не очень приятная, чего говорить. Но мы же взрослые люди, ну, приедет вздорная баба, что мы, отпор ей не дадим?

– Посмотрим, – философски изрек Павел, наблюдая за дорогой.

Павла буквально навязали мне в попутчики, все-таки удивительно, казалось бы, вокруг нас столько всего странного происходит, еще и родственница эта – а Катька ведет себя так, как будто главное дело ее жизни – устроить нашу с Павлом личную жизнь. Павел, правда, не сильно сопротивлялся, быстро оделся, и вот мы уже едем на станцию, встречать эту загадочную Эльзу, наделавшую такой переполох в семействе моих друзей.

Эта Эльза, которую когда-то звали просто Лиза Малярова, была намного старше своего, увы, уже покойного брата Андрея. Еще в начале девяностых она исполнила мечту большинства тогдашних девушек – выскочила замуж за иностранца и отбыла на ПМЖ, да не куда-то в страну бывшего соцлагеря или там в третий мир, а в самую что ни на есть респектабельную и вожделенную Германию. Правда на сегодняшний день муж ее уже лет десять как отбыл на тот свет, и Эльза вдовствовала. То ли вдовство подпортило ее и без того непростой характер, то ли на чужбине ей не хватало каких-то эмоций, но в последнее время Эльза изрядно отравляла жизнь своим родственникам, оставшимся в России. Я так и не поняла, почему эта Эльза так не любила свою Родину и все, что было с ней связано, может, какие-то травмы из далекой советской юности, но она люто возненавидела все русское и поставила своей непременной целью донести свою ненависть до всех своих соплеменников. К счастью, бывала она в России редко, но каждый такой визит оставлял у родни столько эмоций, что рассказы об этом передавались из уст в уста и походили на триллер с элементами фильмов ужаса.

Из Катькиного сбивчивого рассказа я не очень поняла, что именно ужасного творила ее кузина во время своих визитов, но Лешка зловеще мне пообещал, что скоро я сама пойму масштабы бедствия. Чем меня скорее заинтриговал, чем напугал.

– И не вздумай назвать ее Лизой, – напутствовала меня Катька. – Только Эльзой и никак иначе. Она не выносит русский вариант своего имени на дух, впадает в натуральное бешенство. И вообще, постарайся с ней не спорить. Просто молчи. И без твоих вечных шуточек. И да, не надо ей рассказывать подробности событий последних дней, я сама. Не вываливай ей сходу информацию о том, что у нас тут можно и топором по темечку получить и отравленную еду ненароком попробовать. В общем, помалкивай и не спорь с ней.

Я пообещала быть молчаливой и покладистой, не болтать лишнего и не вступать в дебаты даже по тем вопросам, которые меня могут задеть.

– Ну не будет же она с нами драться? – продолжала я размышлять. – Ну, поворчит немного старушенция, подумаешь! Нашли проблему!

Павел только пожал плечами.

Когда мы уже въехали в поселок и я парковала машину на площади рядом с железнодорожной станцией, немного нервно поглядывая на часы, зазвонил мой телефон.

Фенеон убедил суд, что детонаторы нашел на улице его покойный отец, ртуть пригодна для изготовления не только бомб, но и термометров с барометрами, а подозрительные личности, которые, как стукнул консьерж, посещали его, — писатели и художники.

– Ян, вы там где? – услышала я взволнованный Катькин голос.

Анри между тем признал, что флакон с ртутью принадлежал ему. Фенеон небрежно парировал: «Если бы Анри предъявили бочку ртути, он и ее признал бы своей. Он был не чужд похвальбе». Фенеон не дал показаний ни против кого из анархистов, заверив председателя суда, что в случае чего не станет свидетельствовать и против него тоже.

– Мы уже подъехали, не волнуйся, электричка еще не пришла, мы успеваем.

Рисковую наглость Фенеона смягчили показания Малларме: «Его любят все <…> это кроткий и прямодушный, тончайшего ума человек. Я никогда не слышал, чтобы <…> Фенеон говорил о чем-либо, кроме искусства. Я знаю: использовать что-либо, кроме литературы, для выражения своих взглядов, он считает ниже себя».

– Ох, Ян. Она там что-то или напутала, или специально так сделала, но она будет только часа через полтора. Только что звонила с Белорусского вокзала, она в последний момент поменяла билет, желает ехать только на экспрессе. В обычной электричке ей не понравилось, кажется. Устроила там скандал, довела билетеров до нервного срыва. Извини, что так вышло.

12 августа подсудимых, кроме трех воров-иллегалистов, оправдали.

– Да ничего страшного. Мы подождем. Кать, может мы пока в магазин зайдем? Наверняка что-то прикупить надо?

* * *

– Да? Тебе не трудно? Ой, спасибо, Ян. Это было бы очень кстати. Сейчас я соображу и скину тебе список продуктов. Только, по возможности, покупай все импортного производства. Я понимаю, что выбор тут не очень, но, если будет такая возможность, пусть на этикетках будет указан иностранный производитель.

Эмиля Анри приговорили к смерти еще 28 апреля. Как и положено анархисту-смертнику, он вел себя с нечеловеческим мужеством и не лез за словом в карман. Заявление председателя суда о его «обагренных кровью» руках парировал: «Мои руки в крови, как и ваша красная мантия». Последнее слово, как и положено, Анри использовал для пропаганды: «Мне говорили, что общественные институты основаны на справедливости и равенстве, а я видел вокруг себя сплошные ложь и коварство. Каждый день лишал меня очередной иллюзии. <…> В той безжалостной войне, которую мы объявили буржуазии, мы не просим никакой пощады. Мы несем смерть, и должны принимать ее. Посему я жду вашего вердикта с безразличием. <…> Анархия повсюду, она в конечном счете победит вас и убьет».

– Хорошо, не волнуйся, я постараюсь, – я отключила телефон и обернулась к Павлу. – Похоже эта Эльза действительно крайне скандальная особа. Придется ее подождать. Надо будет только в магазин сходить.

Речь Анри стала учебным пособием для единомышленников по всему миру. В 1903 году ее перевела и издала в Женеве русская анархистская группа «Вольная воля».

– Не вопрос, – согласился Павел, кажется, ни капли не расстроившись.

Казнь Анри 21 мая произвела столь же тягостное впечатление, как и его преступление. Будущий премьер Жорж Клемансо ощутил «невыразимое отвращение к этому административному убийству»: «Злодеяние Анри — это злодеяние дикаря. Реакция общества кажется мне низкой местью». Националист Морис Баррес констатировал: «Казнь Эмиля Анри — психологическая ошибка. Он убивал во имя своих идей, что непростительно; вы к тому же захотели, чтобы он умер за свои идеи».



Всплыли отвратительные подробности. Тело Анри не похоронили, как было объявлено, а отвезли для экспериментов в медицинский институт. Его мать узнала об этом, и 25 мая Эмиля, «Сен-Жюста анархии», как окрестил его Клемансо, все же похоронили. Могила стала местом паломничества; даже в 1905 году на нее пришли двести человек.

На покупки мы потратили не более получаса. Выбор был не сильно большим, и я с блеском выполнила поставленную мне Катькой задачу – подавляющее большинство продуктов щеголяли латинскими буквами на упаковках.

Равашоль мстил за жертв Клиши, Вайан — за Равашоля, Анри — за Вайана. За самого Анри отомстил и взошел на эшафот булочник Санте Джеронимо Казерио, бежавший из Италии: на родине ему грозил арест за то, что он раздавал безработным хлеб и брошюры, отпечатанные на свою ничтожную зарплату. 24 июня 1894 года в Лионе Казерио заколол президента Франции Сади Карно ножом с красно-черной рукояткой и, пока его не схватили, бежал за автомобилем мертвеца с криком: «Да здравствует анархия!»

Мы заполнили багажник пакетами, и я посмотрела на часы.

Судьба обвинителя Бюло известна из полной презрительной ненависти заметки Пьера Мюальдеса в «Ла ревю анаршист»: 9 января 1922 года «господина генерального прокурора (Бюло сделал неплохую карьеру. — М. Т.), словно вульгарного пуделя или заурядного пешехода второго класса, раздавил автомобиль».

– Придется еще минут сорок тут ошиваться, – вынесла я вердикт.

Полицейский участок на Бон-Занфан по-прежнему существует, только переехал в дом номер 24.

– Подожди меня, я быстро, – внезапно сказал Павел и умчался куда-то в сторону рынка и маленьких магазинчиков.



Я закурила, размышляя, куда его понесло. Хотя намного больше меня занимала наша новая гостья – эта легендарная Эльза. Судя по всему, личностью она была неординарной.

Павел выскочил внезапно, как из-под земли вырос, и совершенно ошарашил меня огромным букетом роз.

P. S. Анархист был популярным персонажем в раннем французском кино: «Анархист» (1906) Люсьена Нонге, «Анархист» (1906) Фердинанда Зекка, «Покушение» (1908) Луи Фейада. О террористических актах снимали даже комедии («Тото становится анархистом» Эмиля Коля, 1910; «Анархист помимо своей воли», 1911). Событиям 1890-х годов посвящен документальный фильм анонимных авторов «Эти восемь часов, которых им хватило: бойня 1 мая 1891 года в Фурми» (1991). Равашоля в телефильме Освальда Допле «По следам анархистов» (ФРГ, 1972) сыграл Херберт Фляйшманн, Ваше в «Следователе и убийце» (1976) Бертрана Тавернье — Мишель Галабрю. Художникам-анархистам посвящены документальные фильмы «Писарро, его жизнь, его творчество» (1976) Роже Леенхардта, «Писарро» (1982) Т. Джея Кларка, «Камиль Писарро: импрессионист и анархист» Руди Бергманна (Германия, 1999), «Максимилиан Люс» Б. Коффена и Э. Довена (1991) и «Синьяк, или Откровение Света» (2001) Доминик Рембо.

– О, господи, что это? – только и смогла вымолвить я, совершенно подавленная размерами цветов.

– Розы, – пояснил Павел.

– Мне?

Глава 2

– Конечно!

Лувр. Украли «Джоконду»! (1911)

– Зачем? – тупо спросила я.

Символом Лувра, да и живописи как таковой, стала в массовом сознании по каким-то иррациоальным причинам «Джоконда» — «Портрет Моны Лизы» (1503–1506) кисти Леонардо да Винчи. Укради ее — и прослывешь величайшим вором в истории, автором идеального, невозможного преступления. Невозможное возможно: однажды ее украли, но имя вора мало кто помнит, а поразительно простая по исполнению кража просто курьезна.

– Странный вопрос, – удивился Павел. – Ну, как бы, ухаживаю я за тобой…

Ранним утром во вторник 22 августа 1911 года почтенный живописец Луи Беру пришел в музей делать наброски для картины «„Мона Лиза“ в Лувре» — и не нашел портрет на месте. Служители отмахнулись: наверное, унесли фотографировать. Несколько часов Беру уговаривал их проверить, так ли это, удостоившись хамской отповеди: «А Венеру Милосскую, часом, не украли?» Выяснив же, что картины нет ни в фотолаборатории, ни на реставрации, музейные работники развернули поиски своими силами, а в полицию обратились в лучшем случае в 12.30, если не в 14.00, как утверждала префектура. В 14.45 полиция заперла все выходы из музея, кроме одного. Эвакуируемых через него посетителей обыскивали. В чем не было ровным счетом никакого смысла: написанную на доске из тополя картину не свернуть и не спрятать за пазуху.

– А, – протянула я. – Спасибо, что предупредил. Ну и за букет спасибо, конечно.

– Пойдем, – Павел сунул мне цветы, взял под руку и потащил через дорогу.

Префект Луи Лепин, возглавлявший парижскую полицию — за вычетом двухлетнего перерыва — в 1893–1913 годах (по словам писателя-анархиста Виктора Сержа, «маленький, холодный, истеричный господин», известный пристрастием к морфию и эфиру), заверил: «„Джоконда“ не покидала Лувра. Украсть ее — все равно что украсть Эйфелеву башню». Небеспочвенный оптимизм: свежа в памяти была ложная тревога, поднятая газетой «Кри де пепле». 22 июля 1910 года она сообщила, что уже месяц, как «Джоконду» похитили, подменив копией. На этот раз и музейщики, и полиция как за соломинку ухватились на призрачную надежду: кража — выходка любителя искусства, проучившего дирекцию за пренебрежение мерами безопасности; или хулиганство уволенного работника, засунувшего шедевр в какой-нибудь укромный уголок; или «просто шутка». Полицейский чин заявил газете «Ле матэн», что официальное расследование не начнется ранее вечера: «Надо дать „вору“ время выдать себя».

– Куда? – от удивления я и не думала сопротивляться.

– Да я тут ресторанчик небольшой увидел, работающий. Пойдем попьем кофе, все равно нам ждать еще прибытия экспресса, не в машине же сидеть?

Но закрытый на целую неделю Лувр обыскивали сколь дотошно, столь и тщетно. Разве что на служебной лестнице нашли раму и стеклянный короб от картины, а на набережной Сены ручку, оторванную от двери, ведущей на ту самую лестницу. Сам Альфонс Бертильон сравнил отпечаток мизинца, найденный на стекле, с отпечатками двухсот пятидесяти семи сотрудников музея — без толку. Единственное, что было очевидно: «Джоконда» исчезла между 7.25 и 8.35 утра в понедельник, когда музей был закрыт для посетителей, а в его залах велись дежурные работы.

– Ладно, – согласилась я.

Ресторанчик и впрямь оказался небольшим, всего с десяток столиков. Атмосфера внутри мне понравилась – все в темном дереве, уютно, играет тихая рождественская музыка, переливаются гирлянды на стенах.

Директор национальных музеев, видный археолог-эллинист Теофиль Омоль, во время кражи наслаждавшийся отпуском, ушел в отставку. Следствие искало то какого-то немца (все зло от немчуры), подозрительно много времени проводившего в Квадратном салоне Лувра, — о нем вспомнили бдительные смотрители, то бежавшего с гвианской каторги рецидивиста. Таможенники задержали швейцарца, имевшего несчастье везти через границу коробку шоколада с «Джокондой» на крышке. Общество друзей Лувра предложило двадцать пять тысяч франков (это семьдесят одна тысяча евро) за возвращение шедевра: откликнулся аноним, пообещавший вернуть картину, если сумму удвоят. Газета «Л’Иллюстрасьон» объявила сбор средств на выкуп с участием «всего Парижа» и сумела удвоить сумму — аноним больше не подал голос.

Мы устроились в дальнем углу. Народу было немного, занято было всего два стола, все-таки, наши граждане предпочитают отмечать праздники дома. К нам лениво подошла скучающая официантка. Увидев впечатляющий букет, она завистливо стрельнула в меня глазами и тут же с интересом разулыбалась Павлу, безошибочно вычислив в нем нежадного мужчину с деньгами.

Версии становились все безрадостнее. Странные люди периодически присылали в Лувр объяснения в любви к «Джоконде» — значит, ее похитил «сексуальный психопат» и уже обезобразил, изувечил, замучил красавицу до смерти. Куплетисты тем временем распевали: «Ты не видел Мону Лизу? Она тут не пробегала?» Комики язвили: «На очереди — Эйфелева башня?»

– Вазу для цветов принесите, пожалуйста. И два кофе. Американо и… – он выжидающе уставился на меня.

Ответственность за кражу поспешил взять на себя итальянский писатель Габриэле д’Аннунцио, но ему никто не поверил: декадент славился безудержным самопиаром. Признание в краже — еще цветочки по сравнению с тем, что в сентябре 1919 года он, опять-таки ради саморекламы, захватит «ничейный» город Риеку (Фиуме) на югославской границе, учредит там регентство Карнаро и объявит войну Италии.

– И эспрессо.

В самооговоре д’Аннунцио был лирический подтекст. В 1899 году он написал для своей великой возлюбленной, актрисы Элеоноры Дузе, нашумевшую пьесу «Джоконда». Ее героиня Сильвия, жена ваятеля Лючио Сетталла, не побоялась искалечить свои руки, спасая шедевр мужа, который в припадке ревности крушила его любовница Джоконда Дьянти. Ненадолго раскаявшись, скульптор все-таки уходил от жены к Джоконде. Принимая во внимание, что в 1912 году выходила на экраны первая из трех экранизаций драмы, снятая Луиджи Маджи, можно заподозрить, что заявление писателя было частью рекламной кампании фильма.

* * *

– Еще что-нибудь хочешь? Десерт или там что-то посерьезнее.

Наконец газеты оповестили о триумфе полиции, огласив имя самого ловкого вора в мире: «Поляк Костровицкий во главе международной шайки похитителей произведений искусства». Действительно, 7 сентября арестовали тридцатиоднолетнего Вильгельма Альберта Владимира Александра Аполлинария Вонж-Костровицкого, именовавшего себя поэтом Гйомом Аполлинером. На основании его показаний допросили тридцатилетнего испанца Пабло Пикассо, утверждавшего, что он художник.

– Да нет, мы же недавно завтракали, – отказалась я.

Официантка немедленно принесла вазу. Букет занял весь стол, я с досадой отодвинула его на самый край, чтобы он не заслонял от меня моего кавалера.

Это для нас Пикассо и Аполлинер — столпы современного искусства. А для полиции начала века — обитатели криминального Монмартра, водившие знакомство с такими же подозрительными, как они сами, личностями, и, что самое страшное, иностранцы: наверняка анархисты, а то и евреи. К тому же имя Пикассо уже упоминалось в связи с убийством в 1908 году живописца Адольфа Стенеля и его тещи (34). Монархическая газета «Аксьон франсез» советовала тогда искать убийц среди сомнительных космополитов, посещавших салон мадам Стенель: Пикассо и еще двух будущих классиков — евреев Амедео Модильяни и Хаима Сутина. В 1912 году в кутузку отволокут художника Хуана Гриса, приняв испанца за Гарнье из анархистской «банды Бонно» (45). Да еще и в 1836 году, когда за непреднамеренное убийство судили великого мима Дебюро (Предисловие), чеха по происхождению, газеты обвиняли директора театра «Фюнамбюль» в попустительстве подозрительным иностранцам.

– Ну, валяй, – разрешила я.

Аполлинер и Пикассо были сами виноваты в своих злоключениях. В их компании вращался мутный, хотя и забавный бельгиец Жери Пьере, которого Аполлинер именовал своим секретарем, что в устах полунищего поэта звучало комично. Пьере оказался не только собутыльником, фантазером, сплетником, игроком и славным малым, но и вором: дважды он приносил Аполлинеру статуэтки и финикийские маски из Лувра. Перепуганный поэт гнал его прочь, осыпая валлонской, провансальской, немецкой и еврейской бранью. Зато кубист Пикассо, увлеченный примитивным искусством, охотно покупал краденое.

– Что я должен валять? – удивился Павел.

После похищения «Джоконды» инвентаризация выявила пропажу из Лувра трехсот экспонатов: пришла пора испугаться Пьере. Через редакцию газеты «Пари журналь» он вернул одну статуэтку и пустился в бега, причем Аполлинер, желая, чтобы Пьере исчез из его жизни навсегда, купил ему билет и проводил на вокзал. Сообщник, однако. Оставшиеся у Пикассо две статуэтки друзья решили (но не решились) утопить в Сене: повсюду им чудились «флики», следящие за каждым их движением. Проплутав полночи по набережным, они встретили рассвет в мастерской Пикассо за сумрачно истеричной игрой в карты, а наутро вернули статуэтки проверенным и распространенным способом — через газету. Тут-то их и взяли.

– Ухаживай давай, раз уж обозначился. У нас же свидание, насколько я поняла?

Националисты ликовали: мы же предупреждали, что все зло от «метеков» — «понаехавших метисов». Уже 25 августа Леон Доде (23) озаглавил передовицу в «Аксьон франсез» смелым неологизмом: «Лувр ожидел»: «Лувр стал филиалом гетто. Теперь туда допускают только обрезанных». Доде чеканил: лжеученый Омоль — ставленник «черной банды» еврейских спекулянтов и фальсификаторов, раскинувшей сети по всей Франции. Разграбив церковные ценности под предлогом отделения церкви от государства, банда, не в силах остановиться, накинулась на Лувр. Ею верховодят банкир-коллекционер Луи Густав Дрейфус (о, проклятая фамилия!) и братья-дрейфу-сары Рейнаш: Жозеф, Теодор и Саломон. Они не просто евреи — хуже: сынки банкира, да не простого, а немецкого. Двое из них — лидеры еврейских организаций, двое — депутаты парламента. Они не просто ученые — крупные администраторы культуры и науки. С археологом Саломоном кое-что, и правда, было нечисто: в 1896 году по его рекомендации Лувр заплатил двести тысяч золотых франков за «тиару скифского царя Саитафарнеса», сработанную в Одессе ювелиром Израэлем Рушомовским.

– Свидание. Я просто подумал, что наши ночные приключения вряд ли тянут на что-то подобное…

Я хихикнула, вспомнив, как мы полночи, чертыхаясь, ползали вокруг крыльца при тусклом свете фонарика, пытаясь отыскать в сугробах невесть куда запропастившуюся связку ключей.

За Аполлинера вступились не менее видные, чем Доде, писатели Октав Мирбо, Элемир Бурж, Жан де Гурмон, Рауль Поншон; друзья установили в одном из кафе круглосуточное дежурство в его поддержку и защиту. Он провел в тюрьме Сантэ всего пять дней, но писал там столь отчаянные стихи, словно с минуты на минуту ждал приглашения на эшафот. «Здесь надо мной могильный свод, / Здесь умер я для всех». «В какой-то яме, как медведь, / Хожу вперед-назад». «Сорви же с меня терновый венец, / Не то он мне в мозг вопьется»[6]. Депрессию подстегивали воображение и страх, что его вышлют из милой Франции: гражданство Аполлинер получит только в 1916 году, пролив за вторую родину кровь на фронте. Да еще мозолила глаза выцарапанная над нарами надпись: «Деде — за убийство». Пикассо также не отличался стойкостью. По словам его подруги Фернанды Оливье, оба преступника на допросе плакали так горько, что следователю Дриу стоило неимоверных усилий сохранять серьезную мину. Уже 9 сентября Дриу получил из Франкфурта от измученного угрызениями совести Пьере (в 1912 году его заочно осудят на десять лет) письмо, снявшее с Аполлинера подозрения, а 12-го поэта освободили.

– Да, романтики в этом было маловато.

На память о приключении друзьям осталась мания преследования. В течение нескольких лет оба пребывали в уверенности, что находятся под колпаком. Пикассо покидал дом только в сумерках, передвигался исключительно на такси и несколько раз переодевался, чтобы запутать шпиков.

– Ну, вот я и подумал, что раз так все получилось…

До декабря 1911-го место «Джоконды» пустовало: Франц Кафка описал нервическое паломничество парижан к опустевшей стене. Искусствовед Жером Куаньяр иронизирует: это была первая концептуальная акция в истории — выставка отсутствующей картины. Затем на ее место повесили «Портрет Бальдассаре Кастильоне» Рафаэля — Франция отчаялась вернуть шедевр. «Лэз анналь политик и литерэр» 31 декабря 1911 года похоронным тоном подвела итоги года: «Французы будут вечно носить траур по „Моне Лизе“». Писатель и оккультист-розенкрейцер Сар Меродан Жозефен Пеладен, обожатель и исследователь Леонардо, пророчествовал: «Через тысячу лет люди спросят нас: „Что вы сделали с Джокондой?“» Опустил руки Доде: «Король Франциск I подарил нам „Джоконду“, Республика лишила нас ее».

– Продолжай в том же духе, – ободрила я своего кавалера.

– Да я, честно говоря, не совсем знаю, как продолжать, – признался Павел.

С восторженным садизмом газеты излагали версии — из самых надежных источников — гибели картины. В сентябре 1912 года «Джорнале д’Италия» разоблачила заговор музейщиков. Уволенный из Лувра фотограф отомстил, швырнув в «Джоконду» бутылку с кислотой. Безнадежно изуродованный шедевр пытались подменить копией, затем сочинили байку о краже. «Журналь дю Диманш» соглашался, что музейные работники — гнусное племя, хотя фотограф тут ни при чем: картину, полуза-губленную бездарными реставраторами, уронили, и красочный слой осыпался. Зато именно в эти злосчастные дни началось безудержное тиражирование «Джоконды», именно тогда ее исхитрились использовать в рекламе чего угодно — от сигарет до корсетов.

– Что так?

Вора поймали только в декабре 1913 года. Как ни смешно, им таки оказался «метек», гастарбайтер — итальянский плотник, маляр и стекольщик Винченцо Перуджа (1881–1947), задумавший отомстить неприветливой стране, где его обзывали макаронником: бедолаге приходилось выдавать себя во Франции за корсиканца. По возвращении на родину, в декабре 1913 года, ему хватило ума предложить картину, которую он все это время прятал то ли под матрасом, то ли в чемоданчике под кроватью, флорентийскому антиквару Альфредо Гери. Именуя себя в письмах, адресованных Гери, Леонардо, он просил за нее пятьсот тысяч лир (сто тысяч долларов). Гери, навидавшийся на своем веку жуликов, пригласил на встречу с «Леонардо» директора галереи Уффици Джованни Поджо, идентифицировавшего картину. Уговорив Перуджу оставить ее в Уффици, пока не решится денежный вопрос, эксперты сдали его полиции 11 декабря.

– Я понимаю, звучит не очень, но опыта у меня маловато. Считай, совсем нет.

Когда Гери и Поджо покидали с шедевром в руках гостиницу, где жил Перуджа, их самих задержали по подозрению в том, что они, на вид такие солидные синьоры, свистнули картину из какого-нибудь номера. Пустяк по сравнению с последующей обидой Гери на Францию: ему хотелось чего-то повесомее вселенской славы, а награда в двадцать пять тысяч казалась оскорбительным мизером. Вот если бы десять процентов от стоимости бесценной картины!

– Только не говори, что ты девственник, иначе я прямо тут удавлюсь…

Каким же образом удалось украсть «Мону Лизу»? Перуджа то ли спрятался в Лувре накануне выходного, то ли его впустил в музей сторож, помнивший итальянца как одного из мастеров, работавших в музее. Именно он мастерил стеклянный короб для «Джоконды»: остеклить шедевры решили, вызвав негодование эстетов, в 1907 году — после целой серии актов вандализма. Кража произошла ну совсем как в фильме «Старики-разбойники». Перуджа в рабочем халате снял ее со стены и унес. Единственная заминка случилась, когда он попытался открыть дверь на служебную лестницу: в руке у вора осталась дверная ручка. Злоумышленнику хватило самообладания пожаловаться проходившему служителю: полюбуйтесь-ка, кто-то ручку отломал, ну что за люди. Тот посочувствовал и отпер дверь ключом. На допросах Перуджа рассказал, что до последней минуты сомневался, какую картину взять. У него душа лежала к «Венере и Марсу» Мантеньи, но решающим аргументом в пользу «Джоконды» оказались ее малые размеры: семьдесят семь на пятьдесят семь сантиметров.

– Нет, конечно. Не до такой степени. У меня были отношения. Практически гражданский брак, восемь лет жили вместе…

Версия о размерах картины как решающем факторе противоречила версии, заявленной вором в письме к Гери: Перуджа — патриот, вернувший на родину шедевр, украденный Наполеоном. Он то ли не знал, то ли притворялся, что не знает: Наполеон ни при чем, «Джоконду» честно купил Франциск I.

– Почему гражданский? Ты из тех мужчин, которые бояться загса и утверждают, что вольные птицы в неволе не размножаются?

– Вовсе нет. Скорее, она была против. Ну, как против. Не рвалась особо, время тянула.

Патриотическая версия, в свою очередь, не клеилась с романтической балладой в духе Эдгара По, которую Перуджа исполнил на суде. Он, дескать, был свидетелем ссоры в кафе, в ходе которой некий мужчина ранил ножом девушку с улыбкой Джоконды. Перуджа отнес ее к себе на руках, они полюбили друг друга, но раны свели бедняжку в могилу. Увидев в Лувре «Джоконду», маляр словно помешался: кража была попыткой вернуть потерянную возлюбленную.

– И что же произошло?

Простодушный на первый взгляд Перуджа был не просто галантерейным красавчиком с мандолиной наперевес, запечатленным на первой полосе «Ле матэн». У него имелось какое-никакое, но криминальное прошлое. Во Франции он дважды попадал ненадолго за решетку: 22 июня 1908 года его заподозрили в попытке ограбления; 24 января 1909 года итальянцу, в полночь напавшему на проститутку на площади Республики, едва успели помешать пустить в ход запрещенный нож. Ну, какой же итальянец без ножа? Следовательно, еще с 1908 года его отпечатки имелись в полицейской картотеке, но проку от этого не было никакого. Да, по горячим следам похищения Перуджа допросили, даже заподозрили неладное, узнав, что в день кражи он запоздал на два часа на свою новую работу, но удовлетворились его объяснением: перебрал накануне, вот и опоздал. Дактилоскопии вор избежал, просто не явившись по повестке в префектуру.

– Самая банальная история на свете. Чуть больше года назад выяснилось, что она все это время спала с моим лучшим другом, а с меня просто тянула деньги. В общем, ничего интересного.

Как бы там ни было, Италия чествовала патриота Перуджа и отказалась выдать его Франции. Суд дал ему всего год и пятнадцать дней, но отбыл он и того меньше: семь месяцев и девять дней. Вскоре мировая война поглотила все внимание европейцев. Перуджа — он же патриот — ушел на фронт, честно воевал. После войны — умом этого не понять — уехал в злую Францию и до самой своей смерти от отравления свинцом 8 октября 1925 года торговал в савойском городке Аннемассе красками.

– Понятно. Значит, теперь ты уверен, что все женщины – меркантильные стервы и только и думают, чтобы залезть в твой кошелек?

«Джоконду» выставили во Флоренции, затем в Риме: 4 января 1914 года она вернулась в Лувр.

– Почему сразу все? Я не любитель обобщений. Уверен, что женщины, как и мужчины, бывают разные. Просто мне не повезло.

Леон Доде остался ее верным рыцарем. Когда в 1920 году дадаист Марсель Дюшан выставил свою знаменитую работу «L.H.O.O.Q.» — «Мону Лизу» с пририсованным усами, — вождь монархистов отчеканил: «Джоконда улыбается потому, что все, кто пририсовывал ей усы, умерли».

– А почему ты уверен, что я не такая? – спросила я, внимательно глядя ему в лицо.

* * *

– Я не уверен, – спокойно пояснил Павел. – Мне так кажется. А прав я или нет, посмотрим.

Нам принесли кофе.

Соблазнительную версию изложил «желтый» американский журналист Карл Дреккер в «Сэтеди ивнинг пост» в 1932 году. Якобы еще до кражи шести супербогатым «Кащеям» поступило от аргентинского мошенника, «маркиза» Эдуардо де Вальфьерно предложение купить шедевр. Планируя кражу, он благоразумно предпочел договориться с покупателями заранее, а не лихорадочно искать их потом. Коллекционеры, естественно, согласились. Узнав о похищении, все шестеро не задумываясь приобрели копии, заранее изготовленные сообщником «маркиза» Ивом Шодроном, по цене оригинала. Каждый из них, конечно, считал себя единственным обладателем сокровища. Вальфьерно якобы рассказал об этом Дреккеру в январе 1914 года в Касабланке, взяв слово хранить тайну до смерти «маркиза».

– А почему ты, такая красивая и интересная девушка, так и не нашла себе достойного спутника? – в свою очередь поинтересовался Павел, прихлебывая из большой красной чашки горячий напиток.

Недавно Куаньяр реанимировал версию о «немецком следе», ссылаясь на интервью Перуджа в июле 1915-го газете «Ле журналь»: играя на его патриотизме, некий немец подбил итальянца украсть «Джоконду». Это мог быть или натуральный шпион, имевший задание дестабилизировать Францию, или Отто Розенберг из международной банды торговцев крадеными произведениями искусства. Его присутствие было отмечено во Франции, полиция взяла его под наблюдение, что, возможно, помешало Отто забрать «Джоконду» у Перуджа.

А что Пикассо? Стоит ли осуждать его за покупку краденых статуэток? Невинная проказа по сравнению с тем, что натворит будущий — первый и великий — министр культуры (1959–1969) Франции, писатель, герой испанской войны и Сопротивления Андре Мальро. 23 декабря 1923 года его арестуют в Пномпене и приговорят к трем годам тюрьмы за кражу барельефа из храма Бантей Срей в Ангкоре. Из колониального застенка — легко представить, что это был за зиндан, — его спасет заступничество видных деятелей культуры, мобилизованных его женой, которую судили вместе с мужем, но оправдали. По иронии судьбы Мальро сыграет важную роль в судьбе «Джоконды»: именно он примет в 1963 году историческое решение впервые отправить в заокеанское путешествие — в Нью-Йорк — главное сокровище Лувра.

– Тоже не везет. Сплошь какие-то козлы попадаются.

– И ты решила, что все мужики козлы?



– Даже не знаю. Наверное, не все. Но, по-моему, я притягиваю именно таких…

P. S. После похищения на экран выплеснулось множество комедий на тему: «Дюкроке украл „Джоконду^“» (1911), «Грибуй украл „Джоконду“» (Альбер Капеллари, 1911), «Злоключения „Джоконды“» (1911), «Ник Уинтер и кража „Джоконды“» (Поль Гарбаньи, Жерар Буржуа, 1911). В «Арсене Люпене» (1932) Джека Конвея на шедевр покушался сам джентльмен-грабитель. В «Похищении „Моны Лизы“» (Германия, 1931) Гезы фон Болвари Перуджа сыграл Вилли Фрост, в телефильмах «Возвращение „Моны Лизы“» (1956) и «Десятая „Мона Лиза“» (1963) — Вито Скотти, в телефильме Фабрицио Косты «Человек, который украл „Джоконду“» (2006) — Алессандро Прециози. Джоэ Медейрос снял документальный фильм «Пропавший шедевр: правда о Винченцо Перуджа и немыслимой краже „Моны Лизы“» (2011).

– Каких? – уточнил Павел.

Глава 3

– Ну, странных… Бабников, к примеру, или жмотов, а то и вообще потенциальных пациентов психушки. Ну, ты же сам видел одного из моих бывших. Я про Борюсика.

Бульвар Дю-Пале, 4

– И что, прямо все похожи на него? – изумился Павел.

Гонки с правосудием (1975)

– Ну, по-разному бывало. Но итог всегда один.

Рассказывайте кому угодно, только не мне, что из Дворца правосудия, занимающего треть острова Ситэ, древней колыбели Парижа, невозможно убежать. Даже среди моих друзей есть человек, которому это удалось. Патрика Грина (Гринблата), модного пародиста и потомственного карточного шулера международного класса, судили за махинации с кредитками: он был пионером этого вида афер. Предупрежденный адвокатом о неминуемом обвинительном приговоре, Патрик вышел на улицу во время перерыва в судебном заседании и был таков. После побега он спокойно жил в Париже, торгуя кокаином, пока очередным покупателем не оказался тот самый комиссар-корсиканец, который его упустил. Впрочем, Патрика не заключали под стражу до суда, так что его побег не совсем побег.

– Может быть, сейчас нам повезло?

– Это было бы слишком нереально, – недоверчиво фыркнула я. – По всем канонам жанра и по закону подлости нашим убийцей должен оказаться именно ты. Это очень в моем стиле. Я непременно должна по уши влюбиться в главного злодея. Так что, вариантов мало.

Другое дело — бегство тридцатилетнего Жана Шарля Вийоке, обвинявшегося в одиннадцати налетах. В разгap слушаний 8 июля 1975 года девушка в адвокатской мантии и рыжем парике — с криком: «Всем стоять, а не то всех взорву!» — выдернула чеку из гранаты и передала подсудимому револьвер и наручники. Вийоке приставил ствол к затылку председателя суда, приковал его к еще одному судейскому, потребовал очистить зал и церемонно заявил: «Господин председатель, мы уходим. Позаботьтесь, чтобы все прошло хорошо, иначе первая пуля — ваша». Судья остался невредим, но Вийоке тяжело ранил двух жандармов, пытавшихся схватить его на выходе. Всю дорогу до конспиративной квартиры девушка сжимала гранату сведенной судорогой рукой.

– Даже как-то обидно стало, что я не злодей, – улыбнулся Павел.

Двадцатидвухлетнюю девушку в мантии звали Мартин: она вышла замуж за Вийоке 28 февраля в тюрьме Сантэ, где они оба отбывали наказание. Освободившись по весне, Мартин задалась целью спасти Жана Шарля. Они вообще постоянно спасали друг друга: «Играют в Бонни и Клайда», — фыркала пресса. «Ее имя с уважением произносят во всех тюрьмах Франции», — парировал «враг общества номер один» Месрин (47).

Я уже было собралась ответить, что это как раз вопрос спорный, но тут дверь открылась и в ресторан зашла парочка, при виде которой я поперхнулась кофе.

Побег принес и самому Вийоке статус «врага номер один», которого во Франции удостаивались единицы: Бонно (45), «Безумный Пьеро» (39), Месрин. Статус — он же приговор: «враг» обречен умереть.

– Я сплю? Мне это не кажется? – только и смогла я сказать, наблюдая как Стрельцов галантно придерживает дверь, пропуская внутрь Томку.

Комиссар Робер Бруссар (8), бравший и Месрина, и Вийоке, заметил в мемуарах: «Без Мартин Жан Шарль никогда бы не стал Вийоке». «Враг», у которого нет беспредельно преданной ему женщины, — считай, что и не «враг», то есть не мифологический персонаж. Бруссар развил целую теорию, чем «враг» отличается от обычных налетчиков. Суть ее сводится к следующему. Таких гангстеров, как он, приходится не более одного-двух на поколение. Он изолирован от оргпреступности, идет на скоротечные союзы, когда нуждается в сообщниках: «реклама» в СМИ льстит ему, но отдаляет от коллег. Он исключительно смел, обладает уникальной интуицией, не ведает страха, не столько презирает, сколько обманывает смерть, способен находить выход из самых безнадежных ситуаций.

Павел быстро обернулся и тоже не сдержал удивленного восклицания.

«Враг» по-своему безумен и не вполне отдает себе отчет в том, что творит. Претенциозный, самовлюбленный, завороженный имиджем Робин Гуда, он верит в свою непогрешимость и лишен критического отношения к самому себе, необходимого профессиональному преступнику. Его «косяки» вынужден исправлять «двор» — преданные «лейтенанты» и женщины. Но, несмотря на непростительные ошибки, «враг» может годами воевать с обществом, поскольку ему сопутствует уникальный, почти мистический фарт — «барака».

Стрельцов с Томкой сели у самого входа. Нас они, кажется, не заметили. Я мгновенно передвинула вазу с цветами на середину стола, заслонившись от из взглядов и зашипела:

Как ни смешно, Вийоке был дамским парикмахером, и навыки ремесла не утратил, даже став бандитом. Скрываясь в Венесуэле, он так подстриг одного генерала, что тот от восторга организовал Вийоке парикмахерское телешоу.

– Отвернись, они нас не видят.

Бруссар назвал его рисковым эстетом. Однажды, убегая от полиции, он переплыл Луару, пробежал несколько километров, украл велосипед, потом грузовик и добрался до родительского дома. Регбист, он отличался адским здоровьем, не пил, не курил, что не всегда шло ему во благо. В тюрьмах Вийоке любой ценой стремился попасть в госпиталь, откуда легче бежать: ломал ногу табуреткой, бросался с лестницы, пил коктейль из мочи с табаком, ел протухшие сардины — все тщетно.

– А что такого? Почему бы нам не поздороваться? – спросил Павел, выполняя мою просьбу.

Впервые он получил пять лет в 1968 году за ограбления двадцати четырех сельских домов. В 1970 году досрочно освободился и после неудачного ограбления бежал за границу: Испания, Португалия, Карибы, наконец Венесуэла, которую ему тоже пришлось спешно покинуть после какой-то кровавой драки. Вернувшись во Францию, он попался в конце 1972 года, но уже 15 марта 1973-го, симулировав безумие, бежал из больницы.

Теперь я его вообще не видела, розы полностью скрыли моего кавалера и заодно и странную парочку. Зато и меня за ними заметить было невозможно.

– Что она вообще тут делает? Когда мы уезжали, она же была в доме, помогала Катьке порядок наводить перед приездом этой Эльзы. У нее же и машины нет. Неужели Стрельцов приехал и забрал ее сюда? И что это? У нее шашни с нашим следователем? Или они ведут расследование в тайне от нас? Стало быть, это с ним она говорила по телефону утром? Паш, я вообще уже ничего не понимаю.

Нервы действительно пошаливали. 10 декабря он вломился в крупнейшее актерское агентство Европы «Артмедиа», созданное Жераром Лебовичи (41). Свидетель вспоминал: «Коротко стриженный тип в кашемировом пальто цвета морской волны и при галстуке, с пистолетом в руке, орал: „Не валяйте дурака, не то буду стрелять!“ (По другой версии, он кричал: „У меня бомба!“ — М. Т.) <…> Мы подняли руки. Он весь дрожал. Он выстрелил. <…> Первая пуля разнесла зеркало в нескольких сантиметрах от Лебовичи. Вторую пулю бандит — ну не цирк ли — пустил в живот сообщнику, который рухнул. Лебовичи дал ему денег. Вийоке убежал». На суде над Вийоке Лебовичи разыграет приступ амнезии. Для богача-революционера, зачарованного мифом бандита-бунтаря (что сыграет в его жизни роковую роль), не могло быть и речи о том, чтобы свидетельствовать против кого бы то ни было.

Как оказалось, Вийоке с друзьями подслушали в баре неподалеку от агентства, в районе площади Звезды, актерскую болтовню о гонорарах, которые платит Лебовичи, и решили навестить его, наивно полагая, что сейфы в кабинетах продюсеров набиты наличкой.

– Мне кажется, что они с самого начала друг другу понравились, – бесстрастно заметил Павел.

Вскоре уличные сражения между Вийоке и полицией стали для парижан почти рутиной. Да и перестрелки, как таковые, тоже: если в 1972 году они приключались в Париже шестьдесят восемь раз, то в 1973-м — уже сто сорок. 14 января 1974 года патруль заметил подозрительный грузовичок на бульваре Виктор. Двух пассажиров, старого бандита из Тулузы и ту самую юную Мартин, удалось схватить, но Вийоке ушел отстреливаясь: с пулей в животе он развил спринтерскую скорость. Через три дня «флики» обложили его на улице Сен-Мор, но упустили, побоявшись открыть ответный огонь в толпе прохожих. Вийоке укрылся на стройплощадке, среди рабочих, — и снова «флики» не ответили на его выстрелы. От быстрого бега открылась рана на животе — он зашьет ее на хазе простой иглой.

– Да? Я ничего такого не замечала. Напротив, Томка все время на него наезжала. Хотя…

Вийоке снова бежал за границу, но ненадолго: не мог прохлаждаться в Амазонии, пока Мартин за решеткой. Ради ее освобождения он намеревался похитить иноземного посла, но его сдал арестованный сообщник. 29 июня 1974 года Жана Шарля наконец взяли на Елисейских Полях, на уличном филателистическом рынке: на сей раз «флики» не церемонились — всадили в него шесть пуль. Бруссар меланхолично заметил: «Чудо, что был ранен только один прохожий». Уже через три дня живучий, как черт, Вийоке брился в камере — стоя, без посторонней помощи.

Я задумалась, не сводя взгляда со следователя с моей подругой, они как раз делали заказ. Томка была при макияже и с распущенными волосами, что очень ей шло. Похоже, Павел прав, и у них действительно что-то наклевывается.

Затем был побег из зала суда. Счастливо воссоединившиеся супруги со стрельбой промчались по Бенилюксу, но Жана Шарля гнала обратно, в Париж, новая идея фикс: освободить Жака Месрина, с которым познакомился в Сантэ. Романтическое чувство товарищества, впрочем, двигало им в той же, если не в меньшей, степени, что и чувство вины: провиниться перед Месрином было вредно для здоровья.

– Поразительно, – хихикнула я. – У нас покушения одно за другим, люди пропадают, а мы тут с Томкой в ресторане да при мужиках сидим, романы крутим!

Вийоке в Сантэ распирало от желания сотворить что-нибудь на пару с самим Месрином. Сначала Месрин, который, где бы он ни сидел, поддерживал связи с волей, достал оружие для кореша Вийоке. Маузер с досланной в ствол пулей ждал своего часа в туалете Дворца правосудия. Стоило корешу Чарли — так Месрин называл Вийоке — завладеть револьвером, один-единственный жандарм шутя скрутил его.

– На самом деле, ничего странного. В стрессовых ситуациях такие вещи как раз обостряются, – Павел сказал это серьезно, но по глазам я поняла, что все это его очень забавляет.

«Бывает», — рассудил Месрин. Но, узнав по радио о побеге Вийоке из Дворца, впал в ступор и бешенство одновременно: бежать-то они должны были вместе. По словам Месрина, это он расписал все действия Мартин, рекомендовал воспользоваться гранатой: в человека с гранатой никто не выстрелит. По плану, супруги запирались с заложниками в одной из комнат и требовали доставить к ним Месрина, с которым затем уходили подготовленным маршрутом в США. Вийоке же за несколько дней до акции узнал, что комната, где предполагалось забаррикадироваться, на ремонте, и, не предупредив Месрина, бежал в одиночку. «Чарли выбросил ключи, которыми мог отворить мне врата свободы. <…> Если Чарли мне ничего не должен, то и я не должен ему ничего».

– Ты еще расскажи мне про то, что в случае опасности, в организме включается инстинкт размножения! – фыркнула я. – Типа, пока убийца до нас не добрался, надо срочно продолжить свой род! Слышала я эту теорию. Глупо, все равно не успеем.

– Ну, это ты не успеешь, в смысле, женщинам для этого нужно много времени. А нам, мужчинам, проще. Минутное дело, – поддержал мой шутливый тон Павел.

Однако, когда Вийоке связался с ним, Месрин, пусть и без энтузиазма, дал ему шанс исправиться. Увы, Чарли был неисправим. В конце сентября Месрин переслал ему указания не только, что делать, но и — самое главное — строжайшие инструкции, чего не делать ни в коем случае. В общих чертах план, который Месрин дополнил — втайне от Чарли — запасным вариантом, сводился к следующему. Вийоке и два вызванных из Канады друга Месрина похищают высокопоставленного чиновника и оппозиционного политика: жизнью оппозиционера власть бы не рискнула. Вийоке передает письмо с требованием обменять Месрина на заложников его адвокату, а тот — генеральному прокурору.

– Если это такой подкат, типа, предлог, чтобы затащить меня в постель, то не надейся!

То ли разобравшись в логике Вийоке, то ли услышав «стук», полиция терпеливо караулила его у офиса адвоката в районе площади Звезды. Ранив инспектора, он снова ушел — на автомобиле с заложником-водителем. На мостовой осталась раненая беременная Мартин: в ее сумочке нашли гранату и план Месрина: за три недели Вийоке не удосужился выучить его и уничтожить. Месрин со вздохом подытожил: «Может быть, он и опасный стрелок, но организатор — никакой». Окончательно добило его то, что Чарли, «враг номер один» в бегах, готовящий сложнейшую операцию, позволял себе убегать по пожарной лестнице не расплатившись из недешевых отелей, в которых останавливался: «Если у него денег не было, он что, не мог пойти и ограбить банк?!»

– Я вообще-то не про нас, а про твою подругу с нашим следователем. Кстати, а почему мы прячемся? В чем смысл? Вдруг они тут пару часов собираются проторчать, мы же не будем все это время прятаться за букетиком.

Отсидев пять лет, Мартин, родившая в тюрьме сына Вильяма, начнет новую жизнь и мужа больше не увидит.

– Жаль, что не слышно, о чем они там говорят, – вздохнула я, вынужденная признать правоту Павла. Сама не знаю, почему мне не хотелось, чтобы они нас увидели. – Ладно, деваться некуда. Пойдем, поздороваемся с ними. Заодно посмотрим, что они нам скажут.

Убежище Вийоке на улице Осло вычислили быстро: его взяли 1 декабря 1975 года с соблюдением всех ритуалов «игры в полицейских и воров». Вийоке и Бруссар, актеры и зрители собственного спектакля, перевоплотились в киногероев, благородных и достойных друг друга соперников. Правда, разыгранная ими церемония была, на взыскательный взгляд, римейком нашумевшего в 1973 году ареста Бруссаром Месрина.

Я быстро вскочила и решительно подошла к парочке.

Комиссар торжественно обратился к Вийоке через дверь: «Ты окружен, сдавайся…» Выглянув в окно и увидев во дворе вооруженное оцепление, преступник дал столь же ритуальный ответ: «Знаю я вас, вы убьете меня». Бруссар выучил роль назубок: «Слово чести, не убьем. Если хочешь, я войду один, без оружия и бронежилета, как входил к Месрину. Сумей проиграть, как он». Сравнение польстило: Вийоке капитулировал, но комическая деталь смазала пафос. Признавшись, что при всем желании он не может открыть дверь за отсутствием ключей, преступник любезно предложил выломать ее. Полицейский охладил его пыл и безыскусно воспользовался отмычкой. Вийоке сидел на полу с двумя кольтами. Увидев в проеме фигуру комиссара — идеальную мишень, — присвистнул: «Я знал, что Бруссар самодоволен, но не до такой же степени». «Актеры» пожали друг другу руки.

– Какая встреча! Иван Федорович, какими судьбами? Заскучали без нас? Извините, порадовать вас нечем, пока ни одного нового убийства. Наш преступник что-то отстает от графика, устал, наверное.

Услышав об этом водевиле — как водится, по радио, — Месрин мстительно припомнил слова Чарли по поводу его ареста в 1973 году: «Знаешь, Жак, на твоем месте я бы никогда не сдался».

Если Стрельцов и смутился, то вида он не показал, а вот Томка выпучилась на меня так, что я побоялась, что ее глаза влезут из орбит, и мгновенно стала пунцовой.

– Яна! Ты что тут делаешь? Вы же поехали встречать эту, как ее, сестру Андрея?

Занавес? Не совсем. Вийоке, как положено, пообещал, что непременно сбежит, но слово не сдержал: попытка побега в марте 1987 года сорвалась. Отсидев четырнадцать лет из двадцати, он в третий раз женился, собирался открыть в Буэнос-Айресе ресторан и, действительно, курсировал между Францией и Аргентиной. Но горбатого могила исправит. 9 декабря 1990 года две пули — в голову и сердце — оборвали его карьеру, когда он грабил вдову антиквара Розу Кан, которой исполнился восемьдесят один год. Вийоке явился к ней с фальшивым полицейским удостоверением: дескать, ищу цыган-грабителей. Перед смертью он тяжело ранил «флика».

– Да она задерживается. Вот, пока ждем, решили тут кофе попить. А вот как ты тут очутилась? Да еще и в таком интересном обществе? Когда мы уезжали, ты носилась с Катькой по дому, кажется, намереваясь произвести там генеральную уборку в сжатые сроки.

Даже с того света неугомонный Вийоке ухитрился взорвать информационную бомбу. В ноябре 2000 года журнал «VSD» обнародовал записки бандита о Патрике Деведжяне, который в 1970-х был адвокатом Вийоке, а на момент публикации стал заметным политиком-голлистом. Его карьера начиналась далеко не академично. В 1965 году Деведжян, член ультраправой студенческой организации «Оксидан» и любитель уличных потасовок с леваками, получил год тюрьмы с отсрочкой за хранение оружия, но это выеденного яйца не стоит по сравнению с тем, что наговорил о нем Вийоке.

Приблизился Павел, они со Стрельцовым сдержанно пожали друг другу руки.

Заодно обнаружились и разночтения в «показаниях» Вийоке и Месрина. «Враг общества» обратился к Деведжяну по совету друга, давшего понять, что тот может оказать не только юридическую помощь, и не ошибся. В апреле 1975 года именно адвокат, а не человек Месрина якобы спрятал в туалете Дворца правосудия пистолет. Не просто для кореша, а для Патрика Ланглуа, бывшего шурина Вийоке. В мае он же обещал пронести в Сантэ еще три ствола и две гранаты, а в сентябре — справил уже сбежавшему из тюрьмы Вийоке бельгийский паспорт. Дабы у того было чем расплатиться за услуги, Деведжян дал ему наводку и даже набросал план предстоящего налета.

– А что, к вам опять приезжают гости? – заинтересовался следователь. – Без этого никак нельзя было обойтись? Вы как будто специально усложняете мне задачу.

Загробные разоблачения бывшему адвокату не повредили. Начиная с 1986 года он благополучно чередовал депутатские мандаты с министерскими постами, последний из которых покинул в 2010 году, а в 2007–2008 годах занимал пост генсека правящей партии «Союз за народное движение». A «VSD» весьма оперативно, уже в январе 2001 года, приговорили выплатить Деведжяну сто тысяч франков за «диффамацию».

– Ну, это не ко мне вопрос, а к хозяевам, – сказала я. – А вы, я так понимаю, решили допросить Томку отдельно, без лишних ушей? Или вы тут просто пьете кофе и к вашему расследованию это не имеет никакого отношения? И вы просто положили глаз на мою подругу?



– Яна! Перестань! – Томка еще больше покраснела, хотя мне казалось, что это невозможно. Казалось, ее сейчас хватит удар. – Это вовсе не то, о чем ты подумала!

P. S. Марк Мауад и Ролан Сиксис сняли документальный фильм «Эстет Вийоке» (2009).

– А о чем я подумала?

ВТОРОЙ ОКРУГ

Глава 4

– Ну…

Улица Монмартр, 146

– Я вот подумала, что ты помогаешь нашей полиции отыскать убийцу, и у тебя есть новая информация по делу. Кого только интересно ты подозреваешь? Меня? Павла? Или нас обоих?

«Они убили Жореса!» (1914)

– Извините, что вмешиваюсь, – влез Павел. – Я только хочу сказать, что, судя по часам, у нас осталось минуты три, чтобы добежать до станции. Экспресс вот-вот подъедет.

Как выглядело кафе «Круассан» (улица Монмартр, 146) в 1915 году, описал Лев Троцкий: «Одно из чисто парижских кафе: грязный пол в опилках, кожаные диваны, потертые стулья, мраморные столики, низкий потолок». С середины XIX века его постоянную публику составляли редакторы, публицисты, просто сотрудники газет и типографий, во множестве располагавшихся по соседству. От одного из «отцов» республики Леона Гамбетта до будущего премьера Жоржа Клемансо: в соседнем доме номер 144 помещалась редакция его газеты «Л’Орор», 13 января 1898 года опубликовавшей «Я обвиняю!» Эмиля Золя. С тех пор кафе мало изменилось, лишь мемориальная доска напоминает: здесь 31 июля 1914 года в 21.40 был убит один из великих его завсегдатаев — Жан Жорес.

– Черт! Совсем забыла! – расстроилась я. – Том, ты с нами?

– Идите, я ее попозже привезу прямо к вашему дому, – заявил Стрельцов, и, кажется, немного смущенно кашлянул.

Двадцатидевятилетний Рауль Вийен стрелял с улицы, приподняв занавеску на открытом из-за жары окне. Жорес не рухнул, а тихо опустил голову на столик. Первая пуля пробила затылок создателю и главному редактору «Юманите», когда, отодвинув срочные депеши и недоеденную тарталетку с клубникой, он склонился над цветной фотографией дочери друга-журналиста Рене Долье, которую тот с гордостью показывал ему. Вторая пуля ушла в зеркало.

– Кстати, Том, прекрасно выглядишь! – хихикнула я. – Ничего ты так к допросу подготовилась, прическу вот сделала. Всегда говорила, что тебе очень хорошо с распущенными волосами.

Накануне ночью, рыская вокруг редакции «Юманите», за два дома от кафе, Вийен спросил прохожего, кто из выходящих из здания людей — Жорес. В отличие от убийцы, весь Париж знал в лицо пятидесятичетырехлетнего толстяка с топорщащейся седой бородой и в пиджаке, на котором вечно отсутствовали пуговицы. Неряшливый чудак волшебным образом преображался на митингах. Троцкий писал: «На трибуне он кажется огромным, а между тем он ниже среднего роста. Коренастый, с туго сидящей на шее головой, с выразительными, „играющими“ скулами, с раздувающимися во время речи ноздрями, весь отдается потоку своей страсти». Его «огромный, поражающий, как чудо» голос «обрушивал скалы, гремел, потрясал».

Павле тем временем расплатился с официанткой и снова вернулся к нам, держа в руках розы.

Жорес возглавлял не только французскую, но, принимая во внимание его авторитет, и всю европейскую социал-демократию. Ни разу не согласившийся стать министром, он, и только он, мог предотвратить мировую войну, в которую еще не вылились начавшиеся 28 июля военные действия между Австро-Венгрией и Сербией. Он уже добился невозможного: немецкие и французские социалисты договорились о всеобщей забастовке в случае мобилизации: «Лучше восстание, чем война». Но стачка могла состояться лишь при живом Жоресе, а смерть уже играла с ним в кошки-мышки.

– Тетку они встречают! – попыталась поддеть меня Томка, но я только пожала плечами.

– Одно другому не мешает, правда, Иван Федорович? – усмехнулась я. – Ладно, вы тут оставайтесь, нам уже пора. Долго тут не рассиживайтесь, а то расследование – дело такое. У нас все-таки гости, и, судя по всему, Том, Катьке понадобится наша поддержка.

29 июля он уехал в Бельгию на экстренное заседание бюро Интернационала: в королевском цирке в Брюсселе Жорес и Роза Люксембург воспламенят десять тысяч слушателей: «Аттила на краю бездны, но его конь еще спотыкается и колеблется! Кто же остановит этого коня?» На перроне Северного вокзала ему пришлось собирать вещи, вывалившиеся из чемодана, который он, как всегда, плохо закрыл. А в то же самое время на перрон Восточного вокзала ступил Вийен. В кармане у него лежал револьвер, одолженный у друга. В Париже он купит второй, чтобы друга не компрометировать. Из криков газетчиков молодой человек узнал: суд оправдал жену министра Кайо, застрелившую главного редактора газеты «Фигаро» (21). Это приободрило его, но настроение тут же испортили железнодорожники, оглашавшие вокзал «Интернационалом» и криками «Да здравствует мир!».

Вышла я из ресторана в полном недоумении. Когда они вообще умудрились сговориться, Томка, строгая и чопорная, на дух не переносящая флирт и легкие романчики, и этот суровый полицейский. Или они действительно заняты нашими убийствами? Ничего непонятно.

Не зная об отъезде Жореса, Вийен прямо с вокзала отправился на автобусе к его дому. Не дождавшись жертву, написал бессвязное письмо отцу: «Я в отчаянии, убит, удручен». Неизвестно, каким образом он узнал адрес Жореса, не внесенный ни в один справочник, как безошибочно сел на нужный автобус, где провел ночь.

До станции мы добежали минут за пять, благо, ресторанчик находился недалеко от нее. Но все равно, судя по всему, экспресс уже прибыл, и даже толпа приехавших схлынула. На перроне одиноко торчала какая-то фигура угрожающих габаритов, и больше никого в обозримом пространстве не наблюдалось.

30 июля Вийен снял комнату в пансионе, а Жорес вернулся в Париж, узнав о мобилизации в России. Он добивался аудиенций в правительстве, заклинал депутатов, уговаривал, грозил, разоблачал главного поджигателя войны — русского посла Извольского. Вийен, изнемогая от жары, ждал и дождался его у редакции, долго смотрел в спину Жореса через окно «Круассана», но выстрелить не смог.

– Черт! Неужели мы опоздали, и эта Эльза куда-то пропала и потерялась! Катька мне этого не простит!

31 июля Жорес продолжал свою безумную гонку. Расставаясь с ним, замминистра иностранных дел Абель Ферри заметил со странной улыбкой: «Сначала нас убьют, а потом пожалеют». Вийен бродил по бульварам, читал газеты и слушал концерт в Люксембургском саду. Навестил бабушку друга, поставил свечу Жанне д’Арк в Нотр-Дам. Купил патроны, побывал у портного и парикмахера. Днем подкрепился омлетом с травами в ресторане. К ужину заказал итальянское вино, кофе и алкоголь: это обошлось в семь франков — ужасное транжирство, но ему «нужны были силы».

Я в растерянности застыла, раздумывая, что делать.

Поужинав, он снова пошел к редакции, но привратник сказал, что «господа» еще в палате депутатов. Подавленный Вийен поплелся восвояси и, возможно, махнул бы на все рукой или застрелился сам, но механически заглянул в окно кафе. Ирония судьбы: Жорес оказался там случайно. Журналисты собирались ужинать в ресторане «Кок д’ор», но толстяку Жоресу было лень тащиться по жаре. Но и тогда Вийен не выстрелил сразу: нарезал круги по кварталу, мог бы струсить, если бы не крики проклятых газетчиков.

– А это не она? – Павел указал на огромную тетку.

Жореса убили, и мировая бойня стала реальностью. Роковое покушение никак не могло не быть результатом заговора, в пользу которого вроде бы нашлись доказательства. Журналист Рену видел, как перед убийством в кафе заглянул молодой яркий брюнет в мягкой шляпе: «Это был не случайный взгляд прохожего». И это был явно не Вийен в своем дурацком канотье — «высокий, худой, аккуратно одет, как служащий со средствами или студент. Блондин, достаточно длинные волосы, усы подстрижены на американский манер», как гласил его словесный портрет, составленный сразу после ареста. Усы, не доверившись парикмахеру, он, отправляясь убивать, подстриг сам.

Я присмотрелась. Перед тем, как мы поехали, Катька показала мне фотографию Эльзы, правда, пояснив, что фотке лет десять, и вполне вероятно ее родственница могла немного изменится. На фотографии была высокая, худощавая женщина с кислым выражением на вытянутом, как у лошади, лице. Фигура на перроне могла вместить в себя трех таких женщин с фото. Как минимум.

Журналист, принесший Жоресу телеграммы, видел трехчетырех человек, следивших за кафе в 21.30. В 21.15 их заметила кассирша: худой верзила в соломенной шляпе и ярко-зеленом костюме показывал на Жореса — «там, в углу», но и это был не Вийен. Их же приметил и секретарь редакции, встревоженный угрозами националистов — «королевских молодчиков» — поставить к стенке «предателей». Видмера, хозяина кафе, некий человек с иностранным акцентом спросил, кто здесь из «Юманите», и, увидев Жореса, сразу ушел.

– Сомневаюсь, что ее так разнесло. Но давай проверим, на всякий случай.

Следствие заговор не обнаружило, да не очень-то и искало. Однако не нашли его и историки. Тем не менее заговор был, но почти метафизического свойства.

Я подошла к стоящей женщине. Та смерила меня презрительным взглядом. Ну нет, быть не может?

После убийства кафе, как третий выстрел, пронзил женский крик: «Они убили Жореса!» Жак Брель споет в 1977 году о поколении «дедов»: «За что они убили Жореса?» «Они» — это все и никто, шовинистическая, буржуазная, клерикальная Франция, мечтавшая намять бока бошам за поражение в 1870 году и оккупацию Эльзаса-Лотарингии. «Они» давно приговорили Жореса, патриота, готового защищать родину, но верящего, что войны можно и нужно предотвращать.

– Эльза? – все-таки уточнила я, скорее, для очистки совести.

Правые газеты так долго твердили: «убить Жореса», что эти слова нельзя счесть метафорой. «Первое, что мы сделаем, как только объявят войну, — расстреляем Жореса», — еще в 1911 году заявлял поэт Шарль Пеги (в 1914-м он падет смертью храбрых). «Жорес — похабная девка на содержании у немцев» — это писатель Шарль Моррас. Газета «Л’Евре» пугала (1912): «Банда Жореса получила из Берлина приказ срочно парализовать французскую мобилизацию» и предвкушала (1914): «Мы с явным удовольствием увидим, как его расстреляют».

– Ну наконец-то! – прогрохотала в ответ тетка, от ее мощного баса сидящие на ограде воробьи в панике вспорхнули, а я, кажется, получила контузию средней тяжести. – Ты, как я понимаю, подруга Катерины, Аня, Юля…

– Яна, – машинально поправила я, но тетке явно было плевать, как меня зовут.

Когда тебя проклинают враги — это не страшно. Слишком поздно выяснится, что сходные чувства к Жоресу до поры до времени не афишировали и такие респектабельные республиканцы, как пылкий дрейфусар Клемансо, премьер Франции в 1906–1909 и 1917–1920 годах. Противник смертной казни ничего не имел против внесудебной расправы. «Провиденциальное событие случилось в июле 1914-го. <…> Я не шучу, поскольку, если бы во время войны у нас был Жорес, мы никогда бы не одержали победу. <…> Вот кем был Жорес — опасным идиотом. Повторяю, его убийство дало Франции шанс».

– Почему я должна тут торчать посреди этого отвратительного места? Неужели нельзя было не опаздывать? Мало того, что меня заставили таскать по занюханным электричкам вместе в какими-то подозрительными личностями, в грязи и дискомфорте, так еще и заставляют ждать! Где машина?

В канун войны истерика достигла пароксизма. Слова Леона Доде (23) в газете «Аксьон франсез» «Мы не хотим никого подстрекать к политическому убийству, но пусть мсье Жорес содрогнется» почти деликатны по сравнению вот с этим: «Генерал, который прикажет четырем рядовым и капралу поставить к стенке гражданина Жореса и всадить в него в упор свинец, нехватку коего ощущает его мозг, исполнит свой самый элементарный долг. Я бы ему помог…»; «Герр Жорес не стоит двенадцати пуль расстрельного взвода, хватит с него поганой веревки». Эти заклинания черных магов материализовали из ниоткуда Вийена, образцового «господина Никто», «податливого, как воск» сына писаря из Реймса.

– Там, на площади, – я махнула рукой, полностью деморализованная децибелами и тоном Катькиной родственницы.