— Вчерашнего числа брат мой король Карл просил вас в шатры мои на обед, и вы по обещанию в шатры мои прибыли, а брат мой Карл ко мне с вами в шатер не пожаловал, в чем пароля (слова, обещания. — В.Б.) своего не сдержал. Я его весьма ожидал и сердечно желал, чтоб он в шатрах моих обедал. Но когда его величество не изволил пожаловать ко мне на обед, то прошу вас в шатрах моих отобедать.

На обеде Петр предложил свой знаменитый тост:

— За здоровье учителей, за шведов!

— Хорошо же Ваше величество, — тут же ответил Пипер, — отблагодарили своих учителей!

Разговаривая с пленными, Петр услышал от тех же Пипера и Реншильда, что они давно убеждали короля пойти на мир с Россией, и заявил:

— Мир мне паче всех побед, любезнейшие.

В ходе сражения шведы потеряли более восьми тысяч Убитыми, три тысячи пленными, русские — тысячу триста сорок пять убитыми. В руки победителей попали все обозы, много трофеев. А через три дня, 30 июня, на Днепре у Переволочны Карл, Мазепа и небольшое число их спутников переправились на западный берег и бежали в сторону турецких владений. Оба они в конце июля примчались в Бендеры, где вскоре предатель Мазепа умер — то ли своей смертью, то ли отравился. Брошенная же королем армия — от нее осталось более шестнадцати тысяч солдат, голодных и деморализованных, во главе их Карл оставил Левенгаупта, — сдалась девятитысячному корпусу Меншикова. По этому случаю Петр приказывает своему фельдмаршалу:

— Изволь прислать к нам, не мешкав, пятьсот лошадей с телегами, на которых довезть до обозу неприятельское ружье и амуницию.

Войско Карла XII перестало существовать. Позиции России сразу же заметно укрепились, и Петр прекрасно это понимает. Торопит своих генералов, требует, чтобы они выбивали шведов из городов, крепостей Прибалтики. Сообщает Августу II о своем предстоящем прибытии с армией в Польшу. С Апраксиным обсуждает план «промысла» под Выборгом, взятие Ревеля (Таллина). Князь-кесарь радуется:

— Ныне уже без сумнения желание Вашего величества, я же резиденцию Вам иметь в Петербурхе, совершилось чрез сей конечной упадок неприятеля.

За победу под Полтавой все ее участники награждены медалями — серебряными (солдаты) или золотыми (офицеры); всем солдатам выдали награду в размере месячного или полуторамесячного жалованья. Чины, ордена, земли получили генералы и офицеры. Меншиков стал фельдмаршалом, Головкин — канцлером, Шафиров — подканцлером, князь Г. Долгорукий — тайным советником. Пять месяцев спустя по предложению Курбатова, обер-прибылыцика, указом Петра списали недоимки с крестьян за все прошлые годы, исключая два последних.

Наконец, Петр подает Шереметеву прошение с просьбой отметить и его заслуги, к слову сказать, немалые:

— Господин фельдмаршал, прошу, дабы Вы рекомендовали государям нашим обоим о моей службе, чтоб за оную пожалован был чин рыр— (контр. — В.Б.) адмиралом, или шаунбейнахтом, а здесь, в войске, ранг, а не чин старшего генерал-лейтенанта. И о первом, как к Вам с Москвы указ послан будет, тогда б и к адмиралу о том моем чине указ послан был же от их величества.

За шутливой формой обращения, за упоминаниями о «государях», «их величествах\" (князе-кесаре Ф.Ю. Ромодановском и начальнике Приказа земских дел И.И. Бутурлине) скрывается представление Петра о своей службе Отечеству, своих неусыпных трудах на поле брани. Ромодановский сообщает ему о повышении в чинах за „храбрые кавалерийские подвиги и в делах воинских мужественное искусство“ — царь действительно во время Полтавского сражения проявил высокое мастерство как полководец, подвергался опасности как солдат: одна вражеская пуля попала в луку его седла, другая в шляпу. Князю-кесарю царь отвечает с благодарностью:

— И хотя я еще не заслужил, но точию ради единого Вашего благоутробия сие мне даровано, в чем молю Бога сил, дабы мог Вашу такую милость впредь заслужить.

Вскоре Петр приезжает в Киев и здесь слышит проповедь префекта Киевской академии Феофана Прокоповича, блестяще образованного человека (учился в Киеве, Львове, Кракове, Риме), прекрасного оратора и публициста. Она посвящена Полтавской виктории, Петру, ее организатору, полководцу:

— Ты не только посылал полки на брань, но сам стал противно супостата, сам на первые мечи и копия устремился.

Петр с удовольствием слушал проповедника, и в мыслях у него, вероятно, проходили картины прошедших баталий, особенно только что отгремевшей, достославной и уже ставшей достоянием истории Отечества.

Полтавская победа в корне изменила ход войны, положила резкую грань между тем, что было до нее, и последующими событиями на театре военных действий. И Петр, как все русские люди, очень хорошо это понимал. Как и повелось в пору успехов русского оружия, новую и такую блистательную викторию отпраздновали пышно и торжественно, с выдумкой, на что был великий мастер сам царь. Согласно замыслу его, по улицам и площадям Москвы прошли войска победителей, провели более двадцати двух тысяч пленных шведов (взятых под Лесной и Полтавой) и бесчисленные трофеи. В числе пленных шествовал первый министр короля граф Пипер, а среди трофеев везли и носилки, на которых находился Карл во время сражения. На новый 1710 год жители Москвы увидели другое, не менее пышное действо — после торжественного молебна в Успенском соборе Кремля зажгли огромный фейрверк по случаю той же Полтавской виктории.

В Европе пренебрежение к России сменилось потрясением, уважением, смешанным со страхом перед ее мощью.

Петр по— прежнему готов заключить мир, но, конечно, на приемлемых для России условиях. Однако Карл опять отвергает разумные предложения. Правитель, разоривший страну и погубивший армию, сам оказавшийся в положении нахлебника в чужой стране (в турецких Бендерах), держится самоуверенно, чуть ли не как победитель. В Швецию он шлет одно за другим распоряжения о наборе солдат для продолжения войны, хотя его полуторамиллионный народ уже стонет от истощения. Но король не хочет ничего слышать; просьбы и донесения из Стокгольма он просто не принимает во внимание, приказывает их вообще ему не присылать. И стокгольмские власти слепо следуют его приказам, благодарят Господа за спасение короля; что же касается происшедшего под Полтавой, то распространяют нелепую версию: там -де двадцать тысяч шведов потерпели поражение от двухсот тысяч русских!

Правда, Швеция сохраняла некоторые надежды — у нее имелся сильный флот на Балтике, ее территория оставалась незатронутой войной, а шведские войска, помимо самой Швеции, находились в Прибалтике и Финляндии, Померании и Норвегии. Кроме того, имелись основания ожидать военной помощи от государств Западной Европы, например Англии, Голландии, Австрии с одной стороны, Франции — с другой. Их правители, исходя из своих интересов, рассчитывали привлечь Швецию на свою сторону. Теперь эти замыслы рушились. Пришлось срочно перестраивать внешнеполитические комбинации. По словам Роберта Мэсси, американского историка, Полтава стала «грозным предупреждением» для всего мира, и «европейские политики, которые раньше уделяли делам царя немногим больше внимания, чем шаху Персии или моголу Индии, научились отныне тщательно учитывать русские интересы. Новый баланс сил, установленный тем утром пехотой Шереметева, конницей Меншикова и артиллерией Брюса, руководимых их двухметровым властелином, сохранится и разовьется в XVIII, XIX и XX веках».

Прямой результат Полтавы — возрождение Северного союза России, Дании, Речи Посполитой. Но союзники Петра снова терпят поражение от шведов. Россия же, наоборот, одерживает новые победы — Шереметев в Прибалтике, Меншиков — в Польше: в 1710 году русские войска взяли Ригу, Выборг, Ревель, Кексгольм (Корела) и другие города. Поход на Выборг возглавил сам Петр. Он же составил план его осады. В 1710 году повел к нему двести пятьдесят транспортных судов с солдатами, артиллерией, припасами. Поход проходил в очень трудных условиях — море еще не освободилось от льда, мощная крепость имела сильный гарнизон, артиллерию. Чтобы обмануть осажденных, царь приказал матросам надеть шведскую форму, а на кораблях поднять шведские флаги. Он подробно осмотрел крепость с моря и суши, наметил план действий. Апраксину приказал:

— Как бреши и протчее по моей диспозиции готовы будут, и с которых стрелять надлежит не менее недели и штурмовать.

Выборг, по примеру Риги, капитулировал. Произошло это 13 июня. А на следующий день в крепость во главе Преображенского полка вошел Петр. Три дня он изучает крепостные сооружения. Победу отметил сначала здесь, потом в Петербурге, где царь-полковник и его гвардейцы несли по улицам трофеи — шведские знамена.

Петр имел все основания выразить чувства радости и удовлетворения по поводу успешной кампании 1710 года:

\"И тако Лифляндия и Эстляндия весьма от неприятеля очищена, и, единым словом изрещи, что неприятель на левой стороне сего Восточного (Балтийского. — В.Б.) моря не точию городов, но ниже степени земли не имеет».

Таким образом, русские войска очистили от шведов Восточную Прибалтику. По случаю этого в Петербурге три дня стреляли из пушек, звонили в колокола; на кораблях, стоявших на невском рейде, устроили иллюминацию.

Казалось, ничто не могло помешать России в ее победной поступи против «шведа». Но, как однажды не так уж давно (летом 1704 года) царь мудро предостерегал своего первого фельдмаршала: «Всегдашняя удача много людей ввела в пагубу», так и теперь, всего каких-нибудь семь лет спустя после этого поучения, то же случилось с ним самим. Неожиданно объявила войну России Оттоманская Порта. В 1711 году П.А. Толстой, много лет сидевший послом в Стамбуле, извещал своего начальника в Посольском приказе:

«Не изволь удивляться, что я прежде, как король шведский, был в великой силе, доносил о миролюбии Порты, а теперь, когда шведы разбиты, сомневаюсь! Причина моего сомнения та: турки видят, что царское величество теперь победитель сильного народа шведского и желает вскоре устроить все по своему желанию в Польше, а потом, не имея уже никакого препятствия, может начать войну и с ними, турками. Так они думают и отнюдь не верят, чтоб его величество не начал с ними войны, когда будет от других войн свободен».

В ход идут интриги европейских дипломатов в Стамбуле, Карла XII и его советников, деньги Мазепы. Турция, мечтавшая вернуть Азов, возобновить набеги на южные окраины России и Украины, разрывает 10 ноября 1710 года отношения с Россией.

Такой поворот событий означал перспективу войны на два фронта. Но Петра это, как видно, не смущало, особенно после Лесной и Полтавы. Трудности, как всегда, его только подстегивают. Апраксину, азовскому губернатору, он шлет распоряжения: готовить флот к сражениям, струги и лодки — для донских казаков, а для борьбы с крымцами пригласить калмыков и кубанских татар. Торопит Шереметева — тот из Прибалтики должен был идти на юг, к новому театру военных действий. Фельдмаршал отличается, как обычно, медлительностью, и царь торопит его, высказывает в письмах явное нетерпение:

«Ити с поспешением».

«Дабы Вы немедленно отправили полки в марш в назначенные места».

«А маршировать весьма нужно, понеже ежели пехота не поспевает, неприятель на одну конницу нападет, то не без Великова страху».

«Учить драгун огнем как конных, так и пеших, палашам покой дать, ибо с турками зело инако надлежит воевать и больше пехотою утверждатца с рогатками\".

Шестого марта царь выезжает в действующую армию. За несколько дней до этого, 2 марта, он своим указом учреждает Сенат — высшее учреждение в государстве; по словам учредителя-царя, Сенат создавался на время его отсутствия:

«Определили быть для отлучек наших Правительствующий Сенат для управления».

Созданный как временный орган, Сенат просуществовал более двух столетий. Царь оставил строгие распоряжения относительно обязанностей, пределов власти нового учреждения:

«Всякий их (сенаторов, список которых, из девяти человек, он тоже составил. — В.В.) указам да будет послушен так, как нам самому, под жестоким наказанием или и смертию, по вине смотря».

Петр Алексеевич поручил Сенату высший надзор за судебными делами и расходованием средств, их умножением, ибо, как он написал, «деньги суть артерия войны».

Тогда же, в день отъезда, царь объявил своей законной супругой Екатерину, бывшую служанку пастора Марту Скавронскую, с которой, в отличие от первой жены, у него сложились самые добрые отношения, имелись и дети — дочери Анна и Елизавета. Брак в церкви совершили еще в феврале. Его заботит будущее жены и детей. Меншикову он признается о причинах оформления брака:

«Еже я учинить принужден для безвестного сего пути, дабы, ежели сироты останутся, лучше бы могли свое житие иметь».

Русская и турецкая армии встретились на реке Прут в начале июля. Страшная жара, жажда обессиливали петровских солдат — многие сходили с ума, кончали с собой.

Турецкая армия 9 июля полностью окружила тридцативосьмитысячную русскую армию. Везир имел сто тридцать пять тысяч (а вместе с татарами — сто восемьдесят тысяч). Атаку начали янычары. Их жестокий натиск описал Понятовский, выступающий в роли военного советника везира:

«Янычары… продолжали наступать, не ожидая приказов. Испуская дикие вопли, взывая по своему обычаю к Богу многократными „алла“, „алла“, они бросались на неприятеля с саблями в руках и, конечно, прорвали бы фронт в этой первой мощной атаке, если бы не рогатки, которые неприятель бросил перед ними. В то же время сильный огонь почти в упор не только охладил пыл янычар, но и привел их в замешательство и принудил к поспешному отступлению. Кегая (то есть помошник великого везира) и начальник янычар рубили саблями беглецов и старались остановить их и привести в порядок. Наиболее храбрые возобновили свои крики и атаковали во второй раз. Вторая атака была не такой сильной, как первая, и турки снова были вынуждены отступить».

Противник, потерявший до семи тысяч убитыми, был ошеломлен стойкостью русских, потери которых были гораздо меньше. Более того, в момент отступления врага, по словам составителей «Истории Свейской войны», Петр мог одержать «полную викторию», если бы сумел как следует организовать преследование. Но он и его генералы опасались, и не без оснований: русский обоз не успели даже окопать, солдаты были истощены жаждой, жарой, голодом.

Не лучшим было и состояние турок, хотя Петр и не знал об этом. На следующий день янычары отказались повторить атаки, несмотря на приказ везира. Саттон, английский посол, в донесении сообщал в связи с этим своему начальству:

«Здравомыслящие люди, очевидцы этого сражения, говорили, что, если бы русские знали о том ужасе и оцепенении, которое охватило турок, и смогли бы воспользоваться своим преимуществом, продолжая артиллерийский обстрел и сделав вылазку, турки, конечно, были бы разбиты».

Петру положение его самого и армии казалось безвыходым. Десятого июля царь пишет письмо Сенату:

\"Господа Сенат! Извещаю вам, что я со всем своим войском без вины и погрешности нашей, но единственно только по ложным известиям, в семь крат сильнейшею турецкою силою так окружен, что все пути к пресечению провианта пресечены и что я без особливые Божий помощи ничего иного предвидеть не могу, кроме совершенного поражения или что я впаду в турецкий плен. Если случится сие последнее, то вы должны меня почитать своим царем и государем и ничего не исполнять, что мною, хотя бы то по собственному повелению от нас, было требуемо, покамест я сам не явлюся между вами в лице моем. Но если я погибну и вы верные известия получите о моей смерти, то выберите между собой достойнейшего мне в наследники».

На военном совете 10 июля вынесли решение — предложить туркам начать переговоры; если они не согласятся, то сжечь обоз и атаковать врага.

После некоторых проволочек начались переговоры, и Петр бросается в другую крайность: если раньше он явно недооценил силы противника и переоценил свои, то теперь, наоборот, преувеличивает мощь турок, готов идти на максимальные уступки, чтобы вырвать мир даже очень дорогой ценой.

Везир, человек в военном деле неопытный, склонялся к миру по многим причинам. Прежде всего, турки испугались русских солдат, регулярная армия Петра выглядела несравнимо лучше той толпы, хотя бы и огромной, которую представляла собой турецкая армия. На Пруте стояли отнюдь не все русские силы, и противник это знал — действия Ренне у Браилова произвели на него сильное впечатление; да и на Пруте он не рассматривал свои захлебнувшиеся атаки как победу. Более того, турки боялись какой-нибудь военной хитрости русских — не верили, что они всерьез хотят мира, на заключение которого, кстати говоря, везир получил санкцию султана.

Петр, посылая на переговоры П.П. Шафирова, хитрого и осторожного дипломата, соглашался пожертвовать всем на юге и на севере, лишь бы уйти от позорного плена и рабства.

Но до крайних условий дело не дошло. Везир и султан не были склонны, как оказалось, ратовать за интересы Швеции. Относительно же своих требований тоже проявили умеренность, исходя из сложившейся ситуации (они в данном случае учитывали мощь России даже в большей степени, чем Петр).

Двенадцатого июля Шафиров и М.Б. Шереметев (генерал, сын фельдмаршала) подписали мирный трактат с великим везиром Балтаджи Мехмед-пашой. По нему Турция получила обратно Азов, Россия обещала разрушить крепости Таганрог на Азовском море и Каменный Затон на Днепре, не держать войска в Польше, не вмешиваться в ее дела, «отнять руку» от запорожцев, то есть не поддерживать их, не иметь с ними связи.

Условия мира нельзя назвать тяжкими и унизительными для России, хотя она и теряла то, что в свое время завоевала дорогой ценой. Но сохранялись армия, артиллерия (туркам отдавали лишь те пушки, которые имелись в Каменном Затоне), завоевания в Прибалтике (о них даже речь не заходила во время переговоров). Требования Девлет-Гирея о возобновлении выплаты Москвой дани Крыму остались втуне.

Обе стороны были довольны заключенным миром. Недоволен остался Карл XII, мечтавший взять с помощью Турции реванш над Россией.

Чувство горечи долго не покидало Петра после Прута. По прибытии в Варшаву в ответ на поздравление в связи со счастливым избавлением на Пруте царь откровенно признал:

«Мое счастье в том, что я должен был получить сто палочных ударов, а получил только пятьдесят».

Петр получил на Пруте предметный и памятный урок — потеря чувства осторожности, осмотрительности, расчетливости чуть было не обернулась катастрофой для него и страны. Недаром он переживал свою неудачу, проводил в думах о бесславном походе бессонные ночи.

Но Петра зовут все новые дела, не терпящие отлагательства. Он руководит укреплением армии, строительством флота, боевыми действиями, составлением новых гражданских законов. Продолжаются преобразования административные: уточнение функций Сената и учреждение губерний, строительство мануфактур и печатание книг, упрощение шрифта и благоустройства «парадиза», постройка кораблей и обучение матросов и многое другое.

Неизвестный автор, наблюдавший Петра в его северной столице и издавший в Лейпциге (1713 год) брошюру «Описание Санкт-Петербурга и Кронштадта в 1710 и 1711 годах», не скрывает своего удивления и восхищения:

«День свой он проводит, избегая всякой праздности, в беспрестанном труде. Утром его величество встает очень рано, и я не однажды встречал его в самую раннюю пору на набережной идущим к князю Меншикову, или к адмиралам, или в Адмиралтейство и на канатный двор. Обедает он около полудня, все равно где и у кого, но охотнее всего у министров— генералов или посланников… После обеда, отдохнув по русскому обычаю с час времени, царь снова принимается за работу и уже поздно ночью отходит к покою. Карточной игры, охоты и тому подобного не жалует, и единственную его потеху, которою он резко отличается от всех других монархов, составляет плавание по воде. Вода, кажется, настоящая его стихия, и он нередко катается по целым дням на буере или шлюпке… Эта страсть доходит в царе до того, что его от прогулок по реке не удерживает никакая погода: ни дождь, ни снег, ни ветер. Однажды, когда река Нева уже стала и только перед дворцом оставалась еще полынья окружностью не более сотни шагов, он и по ней катался взад и вперед на крошечной гичке».

Даже зимой Петр продолжал свои маневры на лодках, поставив их на коньки и полозья, приговаривая:

— Мы плаваем по льду, чтобы зимою не забыть морских экзерциций!

В этот же и следующий год Петр много внимания уделяет отношениям с Турцией, которая настаивает на строгом выполнении условий Прутского договора, с Польшей, где местным жителям сильно досаждали саксонцы Августа II. Царь добился, чтобы его ненадежный союзник увел из Польши своих солдат-мародеров в Саксонию (1716 год).

Между тем в эти годы русские войска бьют шведов в Померании, по южному побережью Балтийского моря. Петра угнетает несогласованность действий союзников. Более того, датский и польский короли в который уже раз ведут за его спиной предательские сепаратные переговоры со шведами о мире.

В сердцах Петр заявляет, что выведет свои войска из Померании. Потом остывает — как-никак, но войну со Швецией доводить до конца надо; что делать, если имеешь таких союзников. Снова шлет письмо в Копенгаген, излагает королю план военных действий, уверяет его:

«Мне ни в том, ни в другом месте собственного интереса нет; но что здесь делаю, то для Вашего величества делаю».

Но все равно орудий из Дании нет, войска бесплодно топчутся на месте. Петру ясно, что России опять нужно полагаться на свои силы, и он скоро сделает для этого все, что нужно. Он скрывает раздражение, недовольство союзниками. Меншикова, который под Штеттином наговорил ему, несомненно, немало нелестного в адрес датчан, он успокаивает, остужает:

— С датским двором, как возможно, ласкою поступать, ибо, хотя и правду станешь говорить без уклонности, на зло примут. Правда, зело их поступки неладны, да что же делать, а раздражать их ненадобно для шведов, а наипаче на море. Ежели б мы имели довольство на море, то б иное дело; а когда не имеем, — нужда оных флантировать (льстить датчанам. — В.В.), хотя что и противное видеть, чтоб не отогнать.

Царь, давая светлейшему князю уроки дипломатической тонкости и сдержанности, надеялся, как видно, на датский флот.

В 1713 году русские войска совершили успешные походы в Финляндию, принадлежавшую тогда Швеции, взяли Гельсингфорс, Борго, Або и др. В Померании под Тонингеном союзникам сдались одиннадцать тысяч шведов генерала Стенбока. Но у Швеции оставался еще очень сильный флот — ее последняя надежда», по словам Петра. Хотя усилиями его самого и многих его помощников из года в год строили все новые суда Балтийского флота, царь до поры до времени не решался вступать в решающие сражения на море. 15 июля 1713 года царь сообщает Шафирову в Стамбул:

«Флот наш, слава Богу, множитца, мы уже ныне тринадцать линейных кораблей от 50 пушек и выше имеем, а еще ждем довольного числа к себе».

Успехи — налицо, но царю этого мало:

«А мы большими кораблями не сильны».

И здесь Петр в конце концов добивается своего. Помимо постройки кораблей на русских верфях, закупает их за границей. Сам обучает офицеров и матросов вождению судов в Кронштадте. Организует и возглавляет флотилии в походах к финским берегам. Постоянные усилия приносят плоды. Двадцать седьмого июля 1714 года русский флот разгромил большую шведскую эскадру у мыса Гангут. Она состояла из шестнадцати линейных кораблей, восьми галер и пяти прочих судов. Сначала на фрегат «Элефант» и девять более меньших кораблей напал русский авангард во главе с шаутбейнахтом Петром Михайловым. Несмотря на преимущество шведов в орудиях (сто шестнадцать против двадцати трех русских), русские корабли смело пошли в атаку, которая закончилась абордажем. Петр потом восхищался мужеством своих моряков:

«Воистину нельзя описать мужество наших, как начальных, так и рядовых, понеже абордированье так жестоко чинено, что от неприятельских пушек несколько солдат не ядрами, но духом пороховым от пушек разорваны».

Весь отряд во главе с вице-адмиралом Эреншильдом попал в плен к русским. Остальные корабли эскадры из-за полного штиля не смогли оказать ему помощь.

Эта победа, на сей раз морская, да еще на Балтике, как громом поразила Европу; в Стокгольме началась паника — королевский двор спешно покидает столицу. Жители же Петербурга увидели 9 сентября входившие в Неву русские и захваченные шведские корабли. А по улицам города прошли счастливые победители с трофеями и пленными, среди которых был и Эреншильд.

В Сенате князь-кесарь Ромодановский приветствовал Петра:

\"Здравствуй, вице-адмирал!»

Так Петр получил новый чин и тем самым повышение в окладе, который он аккуратно забирал, расписываясь в ведомости. Новый вице-адмирал с полным основанием сравнивал Гангутское сражение с Полтавской победой, Действительно слава русского оружия гремела не только на суше, но и на море, на той самой Балтике, которая издавна грезилась Петру.



Однажды Петр словами, обращенными к Екатерине, кратко и метко определил круг и суть своих обязанностей:

«Мы, слава Богу, здоровы, только зело тяжело жить, ибо я левшою не умею владеть, а в одной правой руке принужден держать шпагу и перо; а помочников сколько, сама знаешь».

То же, но в других словах, внушает он нерадивому сыну:

«…Сия (воинское дело. — В.В.) есть едина из двух необходимых к правлению, еже распорядок и оборона\".

Итак — внутреннее управление («распорядок\"), для чего годно „перо“ (составление указов, регламентов, инструкций), и внешняя политика, тем самым — воинское дело („оборона\"), здесь уже нужна шпага. Две ипостаси; государя-«законодателя“ и полководца-дипломата, и в обеих Петр сделал очень много.

Петр сам трудился дни и ночи, не зная усталости, — как говорили древние летописцы, утер поту за Русскую землю и сумел поднять всю Россию, чтобы добыть выход к Балтике, необходимый растущему государству, чтобы наконец отстоять национальную независимость страны.

Петровская шпага, действия которой опирались на мощь русской армии и флота, привела страну к блистательным победам на суше и на море. Русский Андреевский флаг утвердил себя на полях и водах сражений. Он же стал символом внутренних преобразований, успехов в том «распорядке\", к которому Петр приучал Россию.

Первые преобразования, проведенные на грани двух столетий, носили характер предварительный. Потом, в обстановке нарвской неудачи и последовавшей за ней лихорадочной работы, было не до реформ по внутреннему управлению. Хотя издавались кое-какие указы по текущим делам, главное внимание Петр и его правительство уделяют организации вооруженных сил, строительству заводов и фабрик для их оснащения и снабжения.

Немало усилий тратит Петр для строительства мануфактур и торговых судов, дорог и каналов, он мобилизует крестьян и горожан на различные работы, а дворян и купцов поощряет и понуждает служить в армии и на флоте, в учреждениях и конторах, в лавках и на ярмарках. Люди гибнут тысячами на стройках и заготовке леса от голода и холода, плохого жилья и драной одежды, но жалеть их ему недосуг, да и незачем: сам, мол, себя не жалею ни в чем, а что тут о «подлых» говорить. Впрочем, иногда проявлял, по делу смотря или по настроению, внимание и сердобольность.

Петровские указы охватывают все почти стороны хозяйственной жизни страны, вносят много нового, продвигают далеко вперед развитие экономики, и это дает основание говорить об экономических реформах Петра Великого. Таковы его указы о промышленности, мелкой и крупной. Он издает, например, узаконения (1715, 1718 годы) об изготовлении крестьянами полотна, которое в большом количестве шло на продажу в Петербург и другие города и селения, за границу.

Для управления купцами и ремесленниками Петр создает сначала Бурмистерскую палату, или Ратушу, потом — Главный магистрат, который, согласно регламенту, должен заботиться о росте и процветании не только крупного (мануфактуры), но и мелкого производства:

«Купечество и мануфактуры размножать (сии мануфактуры разумеются не те, которые большие, яко всякие, например, суконные, парчевые, также железные, медные заводы и прочие, сим подобные), но наряду необходимо нужные, яко портные, сапожники, плотники, кузнецы, серебреники и им подобные».

Издаются указы о кожевенном деле — запрещалось, например, ткать узкие холсты или выделывать кожи по-старому, с дегтем. Поскольку мастера, особенно из крестьян, не могли перейти на новый метод (например, ткать широкие холсты не позволяли размеры избы), то приходилось кое в чем отступать, давать поблажку, обучать новым манерам работы (например, кожевников).

Мастеров— ремесленников по стране было очень много, и Петр задумывает организовать их в цехи. Уже в 1715 году его записная книжка пополняется (24 января) заметкой на память: \"О цехах». Через шесть лет объявили повеление о переписи мастеров и записи их по цехам:

«Всех ремесленных людей расписать каждого художества и ремесла порознь по имяном в цехи».

Двадцать седьмого апреля 1722 года вышел царский указ на этот счет. Сначала он разрешал записываться в цеховые ремесленники всем желающим, в том числе дворовым и крепостным крестьянам, которые тем самым могли освободиться от неволи и уйти в город. Но ввиду недовольства дворян новый указ, от 16 июля, говорит только о тех из крепостных дворовых, кто уже является мастером, производит изделия \"на продажу или на посторонних людей» (имеются в виду мелкие товаропроизводители из деревни, которые занимались промыслами на дому).

Наконец, еще один указ того же года:

«Чтоб все ремесленные и мастеровые люди каждого художества и ремесла, какова б оные звания ни были… тако ж и иноземцы, московские жители и приезжие, явились в Главном магистрате немедленно и объявили о себе, кто какова художества и ремесла имянно. А последнее… под опасением за умедление, а наипаче, кто не явится, — штрафа и воспрещения художеством и ремесла промысла».

В городах возникают цехи, в которые входили мастера, имевшие подмастерьев и учеников; возглавляли их старшины. В Москве 1720-х годов имелось, например, сто сорок шесть цехов с шестью тысячами восемьюстами членами.

Введение цехов — свидетельство заботы об упорядочении и развитии мелкого производства, его регламентации и усиления опеки со стороны властей. Наряду с этим Петр и правительство принимали меры к свертыванию мелкой промышленности там, где основывали крупные заводы. На Урале и в Олонецком крае, например, запретили варить железо в «ручных печках» (то есть в мелких домницах), когда там появились большие металлургические предприятия.

В России петровского времени существовали все три формы мелкой промышленности: домашние промыслы, ремесло и мелкое товарное производство. Ремесленники — представители первой категории — олицетворяли натуральное хозяйство, в котором сам производитель полностью потреблял изготовленные им же изделия. Ремесленник второй категории работает уже по заказу потребителя, его изделия выходят за пределы его хозяйства, а сам он отрывается, полностью или частично, от пашенных занятий. Наконец, ремесленник третьей категории продает свои изделия, как товар, на рынке — или сам, или через скупщика, представителя торгового капитала; сам же он становится мелким товаропроизводителем, связанным с рынком.

Но предмет особой заботы Петра — создание мануфактур — крупных фабрик и заводов. Мануфактуры, как и мелкая промышленность, появились в России давно, в конце XV — начале XVI века (Пушечный двор, денежные или монетные дворы и другие). В следующем столетии в разное время возникали, исчезали, снова возрождались десятки мануфактур — до шестидесяти в течение века. Но до правления Петра дожило сравнительно немного — какой-нибудь десяток-другой мануфактур. Того, что они поставляли, не хватало даже на самые необходимые нужды. Достаточно сказать, что железо и прочие металлы привозили из Швеции, и с началом Северной войны этот импортный канал сразу же был перекрыт. Из-за границы шли также медь, серебро, золото, другие металлы: ружья и сукна. Так дальше продолжаться не могло. Потребности страны, начавшаяся война требовали много железа и меди для изготовления орудий труда и войны, кожи и сукна для одежды, гражданской и военной.

Организуются поиски руд. Там, где их находят, строят предприятия, причем очень быстро. В самом начале века повелением Петра на Урале появляются заводы Невьянский и Каменский, Уктусский и Алапаевский и др.; в Карелии — Петровский (там, где сейчас Петрозаводск) и Алексеевский, Повенецкй и Кончезерский; в Воронежском крае — Липецкий и Кузьминский. Выплавка чугуна в России со ста пятидесяти тысяч пудов в 1700 году, первом году Северной войны, поднялась до восьмисот тысяч пудов в год кончины Петра К слову сказать, движение, заданное при первом императоре, продолжалось и после него — к 1750 году страна имела семьдесят пять металлургических заводов и выплавляла два миллиона пудов чугуна, в полтора раза больше Англии, передовой промышленной державы того времени. Екатеринбургский завод на Урале имел десятки цехов, выпускал железо разных сортов, сталь, медь, чугунное литье, проволоку» гвозди и т. д.

В Москве и других районах центра возникали суконные, парусно-полотняные, кожевенные мануфактуры. Московский Суконный двор и казенная мануфактура на Яузе давали в год от трехсот до трехсот сорока тысяч аршин[1] полотна. Аналогичные мануфактуры появляются на Украине и в Казани, Калуге и Боровске. К 1725 году в стране имелось двадцать пять текстильных предприятий, а также мануфактуры кожевенные, канатные, стекольные, пороховые, верфи, винокуренные заводы.

В области промышленности при Петре появилось много нового. На первое место в металлургии выдвинулся Урал. Старые районы — Тульский и Олонецкий — отходят на второй план. Около Нерчинска, за Байкалом, в 1704 году построили первый сереброплавильный завод. В следующем году он дает первое серебро. В Петербурге возникают Адмиралтейская верфь, Арсенал для производства вооружения. На верфи в 1715 году работает десять тысяч человек, с 1706 года (спуск первого корабля) по 1725 год с ее стапелей сошли пятьдесят девять крупных и более двухсот мелких кораблей — краса и гордость российского Балтийского флота. Кроме того, верфи построили в Воронеже и Таврове, Архангельске и подмосковном селе Преображенском, на Олонце и реке Сяси в Карелии. Новые оружейные заводы (пушечные дворы, арсеналы) появились, помимо Петербурга, в Сестрорецке, Туле; пороховые заводы — в Петербурге и под Москвой. Текстильная промышленность создавалась заново, так как ни одна из мануфактур XVII века не сохранилась к началу следующего века. Ее центром стала Москва. Имелись текстильные предприятия и в Ярославле, Казани и на Левобережье Украины. Впервые появились заводы бумажные, цементные, сахарный, шпалерная (обойная) фабрика.

Всего при Петре существовало около двухсот предприятий. Как правило, это крупные централизованные мануфактуры с разделением труда.

Петр проводил протекционистскую политику по отношению к русской промышленности. Она проникнута духом меркантилизма. Предприниматели получали различные привилегии, субсидии, оборудование, сырье. В итоге принятых им и правительством мер зависимость России от импорта или существенно сократилась, или прекратилась совсем. Более того, Россия начала вывозить за рубеж железо, которое там высоко ценилось, полотно и др. Так, в 1700 году, согласно данным московской таможни, в Россию из Швеции ввезли около тридцати пяти тысяч пудов железа. А в 1726 году только через Петербург и Ригу за границу продали более пятидесяти пяти тысяч пудов русского железа. С 1712 года Россия перестала закупать в Европе оружие.

Но русские ткани уступали по качеству иностранным, и они распространялись по стране. Развивалась торговля в городах, на ярмарках, особенно таких, как знаменитая Макарьевская под Нижним Новгородом, Свенская под Брянском, Ирбитская на Урале, Важская Благовещенская на Севере и другие. Устройство каналов, улучшение дорог способствовали расширению и усилению торговли. Таковы, например, каналы Вышневолоцкий, Ладожский (закончен в 30-х годах, после Петра) и др. Начали быстро строить по указанию Петра (после Азовских походов) канал между Волгой и Доном, но строительство прекратилось в связи с началом Северной войны.

Во внешней торговле на первое место вышел Петербург — в 1721 году его торговый оборот превзошел оборот Архангельска в двенадцать раз. Велись операции также через Ригу, Ревель, Выборг. Главными торговыми партнерами России выступали Англия и Голландия. Сумма годового оборота только на европейской границе к началу второй четверти столетия составила шесть миллионов триста тысяч рублей; экспорт превышал импорт в два раза. Торговали и со странами Востока — Турцией, Ираном, Китаем, туда поступали изделия из металлов, пушнина, оттуда — шелковые и хлопчатобумажные ткани, чай, пряности.

Петр к концу жизни мог гордиться, что русские заводы и фабрики дают все необходимое стране, в том числе армии и флоту. А главное — была достигнута экономическая независимость России, активный внешнеторговый баланс.

Сельское хозяйство времени Петра не может поразить такими сдвигами, какие произошли в промышленности. Его продукция увеличивалась, но путем не интенсивным, а экстенсивным — прежде всего за счет расширения посевных площадей. Улучшение орудий труда и культуры земледелия шло весьма медленно. Новые земли вводились в оборот на юге и востоке, в Среднем Поволжье и Сибири. Именно туда бежали крестьяне в поисках воли и лучшей доли.

Петровская мобилизация людей в армию и флот, на строительные работы, на мануфактуры, развитие промышленности и внешней торговли повышала спрос на продукты сельского хозяйства; с одной стороны, это стимулировало, с другой — создавало трудности; многих крестьян отрывали от хозяйств собственных и их господ-дворян; другие уходили в города, бежали на окраины. Выход приходилось искать в усилении эксплуатации. Петр прибегает к помоши «прибыльщиков», и те придумывают новые налоги (на бороды и бани, дубовые гробы и ульи, рыбную ловлю и перевозы и многое другое). Вводились единовременные налоги — амуничный, на починку кораблей, содержание драгун и т. д. Наконец, в 1718 году вместо подворной системы взимания налогов, существовавшей с конца 1670-х годов, ввели подушную — единую по всему государству ставку (семьдесят четыре копейки) брали с одной души мужского пола, или «ревизской души» (при Петре начали проводить ревизии, то есть общегосударственные переписи населения).

Заботы Петра о развитии сельского хозяйства затронули разные категории земледельческого населения, его труда, положения в обществе. Указ 1721 года направлен на то, чтобы при уборке хлеба крестьяне вместо серпов применяли косы и грабли. Их обучали этому в дворцовых имениях. Царь заботился о расширении посевов и посадок льна и конопли, табака и тутового дерева, фруктовых деревьев и лекарственных растений, разведении овец и лошадей.

Один из указов 1724 года повелевает заводить овчарные заводы в губерниях со «способным воздухом к размножению овец и доброй шерсти». В том же году из Италии выписывают специалистов, «которые около червей (шелковичных. — В.Б.) ходят и шелк строить по-итальянски умеют». В Москве и Петербурге, Астрахани и Лубнах устраиваются «аптекарские огороды» (лекарственные сады). Из Силезии выписывают шленских баранов, из Испании — мериносных. Учреждаются новые конные заводы — в Киевской, Азовской и Казанской губерниях, в Астрахани.

Ряд указов касался сохранения лесов. Петровский указ 1703 года предписывает произвести опись лесов, стоявших вдоль больших рек на пятьдесят верст, вдоль малых — на двадцать верст. Твердые породы деревьев — дуб, клен, вяз карагач, лиственницу и сосну (в двенадцать вершков[2]) — рубить запрещалось; за нарушение указа — штраф десять рублей, за массовую порубку леса для кораблей — смертная казнь. Рубить на нужды населения разрешали липу, иву, орешник, ольху, ясень.

Для охраны леса, шедшего на нужды флота и продажи за границу, создавались (в северо-западных уездах Европейской России) заповедные, запретные зоны, лесные округа во главе с выборными надзирателями. В 1722 году указом Петра учредили должность вальдмейстеров — в Петербурге и Москве, Воронеже и Брянске, Казани и других городах. Они должны были охранять леса, следить за тем, чтобы вырубали (там, где положено) не все деревья, «рубить так, чтобы оставался семенной лес». Ставился вопрос о разведении лесов, например, под Астраханью. Система эта действовала не слишком успешно, но важно уже то, что правительство России было озабочено разумным использованием и разведением лесов.

Люди, трудившиеся на полях, промыслах и мануфактурах, торговавшие в магазинах и лавках, у себя дома или за рубежом, питали страну, давали налоги в казну. Сколько их было?

Всеобщая перепись населения, начатая в 1718 году по велению Петра, тянулась долго — помещики скрывали точное число своих крестьян, на 1721 год утаили один миллион душ мужского пола (считали только мужчин, поскольку с них собирались брать налоги). После всех проволочек и проверок весной 1724 года стало известно, что из более чем пятнадцати миллионов жителей России податное население (то есть без дворянства и духовенства, не плативших налоги) составляло пять миллионов пятьсот семьдесят тысяч душ мужского пола (без Украины, Эстляндии, Лифляндии и не обложенных подушной податью народов Заволжья и Сибири). Из них в сельской местности проживает пять миллионов четыреста тысяч душ мужского пола; крепостные составляют три миллиона сто семьдесят шесть тысяч душ. Закрепощенное состояние большинства русского крестьянства — факт широко известный, как и то, что его беспощадно эксплуатировали дворяне. Обычной была работа крепостного на своего владельца в течение трех и более дней в неделю. Андрей Виниус, один из образованных иноземцев и сподвижников Петра на исходе XVII столетия, заставлял крестьян трудиться на барщине четыре дня в неделю. Среди русских помещиков, по словам И.Т. Посошкова, экономиста времени Петра, автора «Книги о скудости и богатстве», «есть такие бесчеловечные дворяне, что в работную пору не дают крестьянам своим единого дня. Стало быть, — работай на господина, а своя нива стоит нескошенная, неубранная. Чем будет потом жену и детей кормить-поить? Барина это не волнует».

Петр пытался воспрепятствовать такому отношению к крестьянам, разорительному, он это прекрасно понимал, не только для казны, но и для самого помещика: с обнищавшего пахаря нечего будет брать. Инструкция, направленная на места в 1719 году, обязывает воевод защищать крестьян от «беспутных помещиков-разорителей». Но это — одна сторона проблемы. Другая, более существенная, состояла в том, что меры Петра, властей, феодалов по выколачиванию из крестьян бесчисленных поборов, повинности: рекрутская, подводная, постойная, строительная, по рубке леса, работа на заводах и прочая и прочая, все то, что пригибало крестьянина к земле, разоряло его, приводило его к массовой смертности, гибели в походах, побегам, — все это подрывало крестьянское хозяйство, тормозило прогресс сельского хозяйства.

Подушная подать, введенная одновременно с переписью населения, имела одно немаловажное и благотворное последствие: если раньше, при поземельной (посошнои) и подворной (тоже, по сути дела, поземельной) системах обложения крестьянин старался распахивать земли поменьше, то теперь, при взимании налога с души, что не было связано с количеством земли, ей принадлежащей, он распахивает ее как можно больше. Таким образом, в XVIII веке, при Петре и позднее, в хозяйственный оборот вводится большое количество новых земель.

Увеличилась при Петре численность работных людей на мануфактурах и промыслах, водном и гужевом транспорте. В наемные работники поступали гулящие, беглые, бездомовные, неимущие, выбившиеся из привычной среды люди. Немало среди них было и отходников из крепостных крестьян — помещики отпускали своих подданных из сел и деревень, чтобы получить с них оброчные платежи, нередко в повышенном размере.

В отличие от Западной Европы, где крупная промышленность развивалась на базе ликвидации крепостного права, интенсивного первоначального накопления, создания большого рынка труда из-за массового разорения крестьян (например, огораживания и сгон крестьян с земли в Англии и т. д.), в России крепостное право оставалось вплоть до начала второй половины XIX века. Неудивительны поэтому те деформации, которыми сопровождалось развитие русской промышленности, — применение на фабриках и заводах, и в довольно значительном объеме, крепостного труда (крепостных, приписных, посессионных, отданных на заводы по указу крестьян и других людей).

Появление в городах довольно большого числа работных людей с мануфактур, разного рода чернорабочих внесло новый и заметный элемент в структуру городского населения. Они составляли ту его часть, которую регламент Главного магистрата (учреждения, ведавшего городами) называет «нерегулярными гражданами»; это — «подлые люди, обретающиеся в наймах и в черновых работах\". Они не имеют права участия в выборах представителей городского самоуправления, что является прерогативой „регулярных граждан“ — купцов и ремесленников. Богатые граждане из их числа — „знатные купцы, которые имеют знатные большие торги“, доктора, аптекари, живописцы, шкиперы и прочие интеллигенты, а также близкие к ним из числа ремесленников (иконники, золотых и серебряных дел мастера) — составляли первую гильдию. Во вторую гильдию входили прочие ремесленники и торговцы, что победнее. Купцы-владельцы мануфактур или купцы, торговавшие с заморскими странами, по своему высокому положению составляли особую группу и подчинялись соответствующим центральным учреждениям — коллегиям, а не городовым магистратам по месту жительства. Их освобождали от службы по выборным должностям, торговли казенными товарами, сбора таможенных пошлин, от военных постоев. Это были существенные привилегии, и они очень держались за них.

Русское купечество представляло собой зарождающийся класс буржуазии. При Петре ее формирование, активность заметно возрастают. Сам законодатель ограждает ее интересы, в частности, ее собственность, например, на предприятия. На посадах существовали посадские сходы, то есть собрания членов всего посада или его составных частей — слобод, сотен, гильдий; они выбирали посадского и прочих старост, членов магистратов, представителей городского самоуправления, а также должностных лиц для казенных служб (сбор пошлин, продажа вина, соли и прочее).

Наибольшее влияние на сходах и в магистратах имели богатые купцы и ремесленники — владельцы заведений; от них зависела основная масса посадского населения. Б.В. Крестинин, историк, выходец из Архангельска, которому и посвятил свои труды, описывает, как группа богатых купцов (Попов. Лаптев, Самойлов) держала в своих руках власть над посадским миром города и в начале столетия, когда существовала земская изба, и в 20-х годах, с появлением магистрата.

Помимо посадских жителей, регулярных и нерегулярных, «подлых», в городах проживали представители других сословий. Это, по определению регламента Главного магистрата 1721 года, — «шляхетство, которое в близости от городов деревни и усадьбы свои имеет, а иные и сами в городах живут домами своими», духовенство, иноземцы — купцы, всякие мастера».

Шляхетство, как на польский манер стали именовать российское дворянство, было главным объектом забот и пожалований Петра. На рубеже XVII и XVIII столетий в России имелось более пятнадцати тысяч дворян (около трех тысяч семей). Основа их положения в обществе — владение землей и крестьянами. На 1700 год в их подчинении трудились, по неполным данным, обитатели от трехсот шестидесяти трех до трехсот семидесяти девяти тысяч крестьянских дворов. Высшее дворянство составляло несколько более пятисот фамилий, каждая из которых владела ста дворами и более (пять — более чем двумя тысячами каждая, тринадцать — от одной до двух тысяч дворов). Остальные — около четырнадцати с половиной тысяч — принадлежали к среднему (менее ста дворов) и мелкому (несколько десятков или несколько дворов) дворянству.

При Петре состав дворянства изменился. В его ряды вошли, по служебным заслугам и царскому пожалованию, многие выходцы из других сословий, вплоть до «подлых\". Все они, дворяне старой и новой формации, получали земли и сотни тысяч крестьян. Меншиков, например, к концу карьеры имел до ста тысяч крепостных, владел многими деревнями и целыми волостями. Крупные вотчины получили другие ближайшие сподвижники Петра — Головин и Шереметев, Апраксин и Головкин, Шафиров и Макаров, Дмитрий Кантемир, господарь Молдавии, и Вахтанг VI, царь Картли из Грузии; князь Александр Бекович-Черкасский из Кабарды и многие иные. В их руки перешли сотни тысяч крестьян из числа государственных, дворцовых.

Важным приобретением для дворян стало окончательное слияние поместий, которыми они владели на условном праве (при условии несения службы государю; его несоблюдение могло закончиться конфискацией поместья в казну), и вотчин — безусловных владений. Это оформил известный указ Петра о единонаследии от 23 марта 1714 года. Законодатель рассматривает все вотчины и поместья — родовые, выслуженные и купленные — как единое целое, «недвижимы вещи», которые дворянин передает по наследству, но только одному из сыновей, старшему. Остальные должны были добывать хлеб свой службой и прочими занятиями. Тем самым царь хотел предотвратить дробление, измельчение имений дворян, их разорение.

Помимо того, что дворяне получали от царя, они присваивали, с его же благословения, земли на юге европейской России (набеги крымцев к тому времени ослабевают), в Поволжье и Заволжье. В ход идут насильственные захваты незаконные сделки на землю. По мере успехов в Северной войне появляется русское дворянское землевладение в Лифляндии и Карелии.

На смену старому делению дворян на чины думные (бояре, окольничие, думные дворяне, думные дьяки; все они заседали в Боярской думе — высшем совещательном органе при царе), столичные (стольники, спальники и т. д., вплоть до дворян московских) и провинциальные (дворяне и дети боярские по огородам», то есть по уездам) пришло новое чиновное деление, которое, по представлению Петра, должно исходить из принципа служебной выслуги, годности. При этом игнорировался принцип знатности происхождения, и судьба Меншикова, вознесенного царем к высшим степеням власти и богатства, — наглядное тому подтверждение. Когда при подборе кандидатов в гвардию его спросили о знатных, царь без обиняков определил:

— Знатное дворянство по годности щитать.

Это показное пренебрежение к знатности выражалось и в том, что Петр мог возвысить способного слугу знатного дворянина, а последнего за неспособностью и ленью определить в солдаты. В то же время при нем служило и достигло высокого положения немалое число знатных дворян, из князей например. Возвышение «подлых\" не могло оставить последних равнодушными. Тот же князь Б.И. Куракин, аристократ, один из потомков великого литовского князя Гедиминаса (как и Голицыны, Хованские и пр.), считает, что правление Петра — время „падения первых фамилий“, при нем „имя князей было смертельно возненавидено и уничтожено“. Несмотря на явное преувеличение, зерно истины в рассуждениях князя имеется.

Петровская Табель о рангах, обнародованная 24 января 1722 года, окончательно зафиксировала принцип чиновной, бюрократической выслуги. Новый закон Петра разделил службу на гражданскую и военную. Та и другая получили четырнадцать классов, или рангов, в распределении чинов. Низшими чинами (XIV класс) стали коллежский регистратор в учреждениях, прапорщик или корнет в армии и флоте, высшими (I класс) — канцлер и действительный тайный советник в учреждениях, генерал-адмирал, фельдмаршал и генералиссимус на флоте и в армии. Для получения чинов каждый соискатель должен был начинать службу с низшего ранга, проходить служебную лестницу постепенно, добиваясь желаемого рвением, тщанием в делах. В службу, согласно Табели, мог поступить всякий; получив чин VIII класса, он становился дворянином вместе со своими потомками. Но дворянское достоинство можно получить и по воле государя. Чины XIV-IX классов тоже давали дворянство, но только личное, непотомственное. Дети же дворян, выбившихся в таковые с получением чина VIII и более высокого класса, «в вечные времена лучшему старшему дворянству во всяких достоинствах… равно почтены быть, хотя б они и низкой породы были».

Когда в Сенате осуждался проект Табели, его члены в записке, поданной царю, выражали беспокойство: как же быть с «некоторыми персонами», которые остались «в древних чинах» (бояре, кравчие, окольничие и т. д.)? Нужно бы им дать какие-нибудь чины из числа новых, то есть по Табели: «ежели ранги им не будут определены, то от подчиненных им будет не без противности». Петр оставил это мнение без ответа, то есть дал понять: пусть «древние чины» служат и зарабатывают новые согласно новому закону.

Новая система расширила количественно ряды шляхетства российского — прочной опоры феодального государства, власти самого императора. Новые дворяне получали земельные владения и крепостных крестьян, патенты на чины и награды.

Коренной перестройке подверг Петр все здание государственного управления, администрации. На смену Боярской думе сначала, с 1699 года, пришла Ближняя канцелярия из восьми доверенных лиц царя. Он назвал их «конзилией министров». Ближняя канцелярия является предшественницей Сената, учрежденного в 1711 году Петром «для отлучек наших» при отправлении в Прутский поход. Сенат осуществлял надзор за всеми учреждениями и делами. В состав Сената вошли граф И. А. Мусин-Пушкин, Т.Н. Стрешнев, князь П.А. Голицын, князь М.В. Долгорукий, Г.А. Племянников, М.И. Самарин, В. Апухтин, князь Г.И. Волконский, Н.П. Мельницкий, всего девять человек. Потом состав его менялся в зависимости от воли государя, от обстоятельств. Он имел власть судебную, административно-управленческую, иногда и законодательную. Сенаторы обсуждали дела и принимали решения коллегиально, скрепляли свои решения подписями. Делопроизводство вела Сенатская канцелярия во главе с обер-секретарем.

Тогда же, с 1711 года, вводятся должности фискалов центре (обер-фискал Сената, фискалы центральных учреждений) и на местах (губернские, городовые фискалы). Они осуществляли контроль за деятельностью всей администрации, выявляли факты несоблюдения, нарушения указов, казнокрадства, взяточничества, доносили о них Сенату и царю. Петр поощрял фискалов, освободил их от податей, подсудности местным властям, даже от ответственности за неправильный донос:

«Буде же фискал на кого и не докажет всего, то ему в вину не ставить».

Если донос подтверждался, то фискал получал половину штрафа с обвиняемого. В порядок ведения дел он не мог вмешиваться, только присутствовал, молча слушая, как вершатся дела в том или ином учреждении, соблюдая соответствующий пункт указа:

«Во всех тех делах фискалам надлежит только проведывать и доносить и при суде обличать, а самим ничем ни до кого, также и в дела, глас о себе имеющие, отнюд ни тайно, ни явно не касатца».

Связь с губерниями, образованными в 1708 году, Сенат осуществлял через губернских комиссаров:

«Со всех губерний, в вышеписаном суду (Сенате. — В.Б.) для спора и принимания указов быть по два комиссара с губернии».

Контроль за самим Сенатом с 1715 года осуществлял сенатский генерал-ревизор, или надзиратель указов, потом сенатский обер-секретарь; с начала 1721 года — штаб-офицеры гвардии; наконец, с января 1722 года, по новому указу Петра, — генерал-прокурор и обер-прокурор, его помощник; имелись прокуроры и во всех других учреждениях, подчинялись они генерал— и обер-прокурору, которых назначал обычно сам император. Генерал-прокурор контролировал всю работу Сената, его канцелярии, аппарата — не только правильность принятия решений, но и их исполнение. Незаконные, с его точки зрения, постановления Сената он мог приостановить, опротестовать. Он сам и его помощник подчинялись только царю, подлежали его суду. Ему подчинялись все прокуроры (гласный надзор) и фискалы (тайный надзор) империи. Петр придавал основополагающее значение должности и роли генерал-прокурора:

«Сей чин, яко око наше и стряпчей о делах государственных».

Место старых приказов, как органов центрального управления, заняли коллегии. В 1720 году опубликовали Генеральный регламент коллегий, согласно которому присутствие каждой из них состояло из президента, ее главы, вице-президента, четырех-пяти советников, четырех асессоров. В ее штат входили секретари, нотариус, переводчик, актуариус копиисты, регистраторы, канцеляристы. При коллегии имелся свой фискал, позднее — прокурор для надзора и контроля за прохождением дел. Члены коллегии должны были заседать ежедневно. Коллегии подчинялись Сенату, а им самим — местные учреждения.

Несколько десятков старых приказов были заменены коллегиями со строгим разделением функций. Например, вместо Посольского приказа создана Иностранная коллегия во главе с канцлером и вице-канцлером (граф Г.И. Головкин и барон П.П. Шафиров). Далее идут коллегии: Военная (фельдмаршал А.Д. Меншиков, генерал Д. Вейде), Адмиралтейская (граф Ф.М. Апраксин, вице-адмирал К. Крейс). Камер-коллегия (князь Д.И. Голицын), Юстиц-коллегия (тайный советник граф А.А. Матвеев), Ревизион-коллегия (кригс-комиссар князь Я.Ф. Долгорукий), Коммерц-коллегия (П.А. Толстой), Штатс-контор-коллегия (граф И.А. Мусин-Пушкин), Берг-мануфактур-коллегия (генерал-фельдцейхмейстер Я.В. Брюс).

Помимо четырех коллегий, ведавших иностранными, военными (армией и флотом — отдельно), судебными делами, группа коллегий занималась финансами (доходы — у Камер-коллегии, расходы — у Штатс-контор-коллегии, контроль за сбором и расходованием казенных средств — у Ревизион-коллегии), торговлей (Коммерц-коллегия), промышленностью, металлургической и легкой (Берг-мануфактур-коллегия, которую в 1722 году разделили на две: Берг— и Мануфактур-коллегии). Позднее к ним прибавилась Вотчинная коллегия.

В итоге — одиннадцать коллегий с четко определенными обязанностями, единообразными штатами. Действовали они по всей стране. Управление значительно упростилось (например, к Юстиц-коллегии отошли функции семи бывших Приказов). Дела в них велись совещательным порядком, решения принимались по большинству голосов.

К Коллегиям примыкало несколько учреждений, тоже, по существу, являвшихся таковыми. Таков, например, Синод (учрежден в 1721 году) — центральный орган управления церковными делами и имениями. После смерти в 1700 году патриарха Адриана Петр вместо выборов нового пошел на весьма любопытный и характерный для его взглядов и целей шаг — назначил митрополита Стефана Яворского «местоблюстителем» патриаршего престола. Затем издал 30 декабря 1701 года указ, который означал проведение важной церковной реформы. Он создает Монастырский приказ во главе со светским человеком — бывшим воеводой Астрахани Мусиным-Пушкиным, и это учреждение берет на учет все имущество черного и белого духовенства, распоряжается им. Каждому монаху, любого чина, выделяется на прокормление десять рублей денег и десять четвертей хлеба. А монастырские вотчины делят на две категории: с «определенных» доходы идут на нужды монастырей, с «заопределенных», управляемых служащими Монастырского приказа, — в казну. Тем самым Петр осуществляет частичную секуляризацию. Эти меры Петр отменил в 1721 году, но в то время, когда они проводились в жизнь, доход был казне немалый (один миллион рублей за первые десять лет), и, главное, была подорвана экономическая мощь и политические претензии Церкви.

Феофан Прокопович, один из церковных иерархов, помощник царя, пишет Духовный регламент с обоснованием необходимости заменить патриарха коллегиальным учреждением. Но церковные иерархи, собравшиеся на заседание в присутствии царя, стоят за то, чтобы выбрать патриарха. Петр извлек из кармана сочинение Прокоповича:

«Вы просите патриарха, — вот вам духовный патриарх!» Петр вынул из ножен кортик, хлопнул им по столу, закончил:

«А противомыслящим вот булатный патриарх!\" Вопрос был решен в духе, угодном монарху, не склонному терпеть возле себя патриарха, который бы вмешивался в дела светские. Во главе Синода Петр поставил Стефана Яворского, человека престарелого, который через год умер; вице-президентом новой коллегии, на этот раз духовной, стал его верный Прокопович, написавший в Духовном регламенте о том, чтобы иерархам „в мирские дела и обряды не входить ни для чего“. Главную же руководящую роль в Синоде играл обер-прокурор, лицо светское, подчиненное царю. Петр, таким образом, полностью подчинил Церковь своей власти.

Особой коллегией стал и Главный магистрат — центральное учреждение для управления городами. Учредил его Петр в 1721 году с целью, как он объявил, «всего российского купечества рассыпанную храмину паки собрать». На местах ему подчинялись городовые магистраты. Они пришли на смену Ратуше и земским избам, деятельность которых давно заглохла. Задача новых учреждений — исполнение административно-полицейских функций в городах, защита интересов купечества, помощь в развитии мануфактур. Членов городовых магистратов полностью избирали горожане. Часть членов Главного магистрата тоже состояла из выборных членов (из «первостатейных, добрых, прожиточных людей», есть лиц богатых и достойных доверия властей).

Политическим сыском по-прежнему занимался Преображенский приказ. Он сохранил свои функции и название, и в его дела не могли вмешиваться ни Сенат, ни Юстиц-коллегия. Он выявлял и жестоко карал всякую крамолу — умысел на жизнь и честь монарха, «хулительные слова» против него, всякие «непристойные и подозрительные сходбища и собрания».

Коллегиальная система значительно отличается в лучшую сторону от старой приказной, несмотря на последующие переделки: Ревизион-коллегия слилась, как контрольный орган, с Сенатом; бывший Поместный приказ, ведавший дворянскими землями и подчиненный Юстиц-коллегии, выделился в особую Вотчинную коллегию. Кроме того, рядом с коллегиями существовали или подчинялись им новоустроенные конторы, канцелярии, главные управления. Петр, по меткому замечанию Ключевского, «не мог сладить с наследственной привычкой к административным боковушам, клетям и подклетям, какие любили вводить в свое управление старые московские государственные строители, подражая частному домостроительству». Так, к примеру, наряду с Воинской коллегией существовали Главная провиантская и Артиллерийская канцелярии, Главный комиссариат, занимавшийся вопросами комплектования и обмундирования армии.

Перестройку местных учреждений Петр начал до того, как взялся за центральные. Мощные народные восстания начала столетия выявили слабость, ненадежность власти в городах и уездах — воеводской администрации и городского самоуправления. По реформе 1707-1710 годов Петр разделил страну на восемь губерний: Московскую, Ингерманландскую (позднее — Петербургскую), Киевскую, Смоленскую, Казанскую, Азовскую, Архангелогородскую и Сибирскую. Потом к ним добавили Воронежскую. Каждую из них возглавлял губернатор, в руках которого находилась вся полнота власти — административной, полицейской, судебной, финансовой. Реформа нанесла сильный удар, с одной стороны, по системе приказов, так как многие их функции перешли к губернской власти; с другой — по органам городского самоуправления: Ратуша и земские избы лишались своих фискальных и полицейских функций. Власть Ратуши сохранилась только в московской губернии (единственной, не занимавшей пограничное положение). В городах снова появились воеводы (вместо органов самоуправления). Сохранили и старые уезды.

В помощь губернатору придали чиновников, руководивших отдельными отраслями. Это — ландрихтер (занимался судебными делами), обер-провиантмейстер и провиантмейстеры (сбор хлеба и прочего), различные комиссары. Далее в 1713 году (указом 24 апреля) при губернаторе устроили коллегию из ландратов (от восьми до двенадцати человек) из мелких дворян (их назначал Сенат из двойного числа кандидатов, которых назовет губернатор). Хозяин губернии должен был решать все дела вместе с этим «консилиумом» большинством голосов и быть «не яко властитель, но яко президент». Позднее, по указу Петра 20 января следующего года ландратов стали выбирать дворяне данной губернии. Правда, новшество это не привилось, Сенат по-прежнему назначал ландратов, и они так и остались полностью зависимыми от губернаторов и Сената.

Через десяток лет, в 1719 году, Петр возвращается к проблеме местной администрации. Его, видно, смущало то обстоятельство, что созданные им губернии слишком обширны по размерам. По новому указу страну разделили на провинции (числом в пятьдесят) во главе с воеводами, которые должны были «во всем царского величества интерес и государственную пользу тщательно остерегать». В управлении провинцией им помогали чиновники: камерир (сбор прямых и косвенных налогов), рентмейстер (глава казначейства, хранитель денег) с их штатами, канцелярии: рекрутских дел, вальдмейстерская, провиантмейстерская и прочие.

Губернии сохранились, но, во-первых, их число увеличилось до одиннадцати; во-вторых, в руках губернаторов оставили только военные и судебные дела, по которым им подчинялись воеводы провинций; но последние были самостоятельными по части финансовой, полицейской, хозяйственной, подчиняясь здесь непосредственно коллегиям. В плане территориальном губернатору подчинялась только провинция губернского города.

При провинциальном воеводе состояли земская канцелярия, земский камерир с земской конторой (сбор казенных доходов), рентмейстер с рентереей (место хранения этих доходов — казначейство), провиантмейстер.

Провинции делились на дистрикты во главе с земскими комиссарами, которые ведали сыском беглых, сбором податей, обеспечением войск провиантом и квартирами, другими делами.

И без того сложную и запутанную систему местных учреждений дополнили новые судебные места. Указом 8 января 1719 года Петр основал девять гофгерихтов, или надворных судов, потом добавил еще два, итого — одиннадцать, по числу губерний (в некоторых из них подобных судов не было, в других имелось по два). На местах появились нижние суды: в наиболее крупных городах — провинциальные суды во главе с оберландрихтерами, с несколькими асессорами, коллегиальные и городовые, или земские, суды — в небольших городах с уездами, они были единоличными, не коллегиальными.

Во главе надворных судов назначили в большинстве случаев губернаторов, вице-губернаторов, воевод (в семь из одиннадцати), с 1721 года это становится правилом. А в следующем году нижние суды упразднили совсем, их функции передали провинциальным воеводам — единолично или вместе с асессорами.

Кроме перечисленных выше, на местах одно время, с начала 20-х годов, появились военные учреждения — переписные канцелярии и полковые дворы во главе с генералами и офицерами. Они, в связи с проводившейся переписью населения, податной реформой и окончанием Северной войны, должны были проверить качество переписи, ее итоги и, в соответствии с ними, устроить на местах полки, возвращавшиеся с театра военных действий. В конечном счете образовались два параллельных ряда учреждений, занимавшихся одними и теми же вопросами (учет налогоплательщиков, сбор податей и т. д.).

Вся эта громоздкая система местных властей сильно усложнила управление. Она постепенно упрощается. Например, исчезают нижние суды; а после кончины Петра — переписные канцелярии и полковые дворы.

В значительной степени все реформы Петра — экономические, финансовые, административные, судебные, помимо общего, стратегического замысла — перестройки жизни государства на новых началах, приближения России к общеевропейскому уровню, имели своей целью реорганизацию вооруженных сил, создание регулярной армии, заведение собственного флота, повышение их боеспособности. А для этого нужны были новые люди — солдаты и матросы, офицеры и генералы, адмиралы, — наконец, деньги. И Петр делал все, чтобы решить эти бесконечные проблемы.



После Гангутской победы, которая ошеломила Европу, как и Полтава, война все же не прекратилась. Более того, она продолжалась еще семь долгих лет. Последовали захват флотом и войсками Петра Аландских островов около берегов Швеции, затем, в сентябре 1714 года, экспедиция русского военного отряда на побережье самого королевства.

Новые поражения Карла XII, военные действия на территории его собственной страны, казалось бы, говорили сами за себя, предопределяли судьбу Швеции, необходимость заключения мира с Россией. Петр на это и надеялся. Но «троевременная школа», как он потом назовет Северную войну, продолжалась — к этому времени закончились только два ее курса (по семь лет), оставался еще один, последний. После всех успехов России пришлось вести и военные действия, и сложную дипломатическую игру. Причиной тому — не только нелепое упрямство Карла XII, поставившего Швецию на грань национальной катастрофы, но и внешнеполитическая обстановка в Европе — окончание войны за испанское наследство, «английское преобладание» в европейских и мировых делах. Переход к Англии Гибралтара и острова Минорки, разрушение французского Дюнкерка, привилегии в Северной и Южной (благодаря договору с Португалией) Америке (в том числе право работорговли) привели к господству флота и торговли Великобритании не только в Средиземном и Северном морях, но и в ключевых районах Мирового океана. Стремление ко всемирной морской и торговой экспансии, гегемонии не могло не столкнуть Англию с другими государствами. В районе Балтики это была Россия с ее быстро растущим военным, в том числе морским, могуществом.

Появление войск Петра в шведской Померании, а его победоносного флота на Балтийском море сильно обеспокоило морские державы Европы. Но и заставило считаться с собой. Влияние России в Европе усиливалось на глазах, и этому старались помешать разными путями. В начале 1713 года, например, английский двор планирует направить к берегам Померании эскадру из пятнадцати кораблей. Приглашает Голландию принять участие в экспедиции, чтобы оказать давление на Петра. Но та отказывается, и проект приходится отложить. В ход идут дипломатические маневры: английские и другие посредники настойчиво предлагают свои услуги, требуют от царя, чтобы он заключил мир со Швецией и отдал ей все завоеванные земли, исключая лишь Петербург. Петр отвергает, естественно, их домогательства, соглашается лишь на «добрые услуги» посредников, то есть на исполнение ими функции передаточной инстанции в переговорах со Швецией. К тому же Голландия снова не проявляет склонности к подобным антирусским махинациям.

Война продолжается. Шведский король идет на крайние меры, чтобы оттянуть неизбежный конец. «Каперский устав», им изданный, открыто провозглашает право на разбои в море, поддерживает пиратство. В том же 1714 году на Балтике шведы захватывают все торговые суда, в том числе двадцать четыре английских, весной следующего года — тридцать судов под британским флагом. Разгорается конфликт между Англией и Швецией. И наоборот, происходит сближение интересов Англии и России. В этот процесс включается Ганновер, курфюрст которого Георг I становится английским королем после кончины королевы Анны (август 1714 года). Семнадцатого октября 1715 года в Грейфсвальде Петр заключает с королем договор, согласно которому Петр обязуется содействовать ему в приобретении Бремена и Вердена из числа шведских владений в Германии, а Ганновер не возражает против присоединения к России земель в Восточной Прибалтике, объявляет войну Швеции и направляет шеститысячный корпус в Померанию. Северный союз, таким образом, расширяется. Дело идет к заключению союза между Англией и Россией о совместных военных действиях против Швеции. Переговоры об этом ведет в Лондоне Б. И. Куракин, один из лучших петровских дипломатов.

В 1716 году Петр встречается с королями Польши, Пруссии и Дании, герцогом Мекленбурга. В мае во время встречи с датским монархом в Гамбурге Петру удалось достичь соглашения о совместной высадке десанта в Сконе — южной провинции Швеции.

Но неожиданно осложняются отношения с Англией. Английский министр Тоунсенд, обещавший передать письменное предложение о военном союзе, потребовал в марте подписать только торговый договор. Куракин не согласился это сделать без указания Петра. Причиной такого поворота стало так называемое Мекленбургское дело. Его суть в том, что герцог Мекленбурга, разведшийся с первой женой, женился вторым браком на племяннице Петра Екатерине Ивановне, дочери его покойного брата — соправителя Ивана V Алексеевича. По брачному договору (22 января 1716 года) Петр обещает герцогу передать города Висмар и Варнемюнде, из тех же шведских владений. А 8 апреля, в день брачной церемонии, заключается союзный договор между Россией и Мекленбургом. Петр обещает военную помощь своему зятю, поддержку от внутренней оппозиции. По существу, Мекленбург становится в отношения протектората к России.

Эти, по словам Ключевского, «мекленбургские пустяки» усложнили отношения России с некоторыми европейскими государствами.

Петр организует новый поход. Цель экспедиции — принудить Швецию к миру. Он не хотел никаких земель ни в Германии, ни в Швеции. Все территории, которые удалось отвоевать у шведов по южному побережью Балтики русским войскам или с их участием, Петр согласился передать союзникам — Дании, Ганноверу, Саксонии и Пруссии, обещал кое-что и Мекленбургу.

В Северной Германии Петр собрал пятидесятитысячную русскую армию для предстоящей операции на юге Швеции. На рейде Копенгагена появился русский флот — двадцать два корабля, в том числе четырнадцать крупных, линейных. Здесь же находились флоты Дании, Англии и Голландии, и Петр — не только адмирал, но и монарх — возглавил объединенную эскадру, очень внушительную — восемьдесят один корабль. Пятого августа флот вышел в море, сопровождая четыреста торговых судов. Дошел до острова Борнхольм и вскоре вернулся обратно, поскольку шведские корабли укрылись в своих гаванях. Десятидневная морская демонстрация во главе с русским царем-флотоводцем произвела впечатление, но на исход Северной войны никак не повлияла. Десант не высадили, поскольку русские войска по-прежнему томились в бездействии в Мекленбурге и других местах. В конце августа началась их транспортировка в Копенгаген, но проходила она крайне медленно, с преднамеренными со стороны датчан задержками. Наступила осень с холодами и штормами, и 17 сентября Петр заявил датскому королю, что откладывает десант на следующий год, поскольку не хочет рисковать своими отборными полками. В ответ посыпались обвинения в «предательстве\", намерениях захватить Копенгаген, заключить мир с Карлом XII и прочих замыслах. В ответ царь начинает вывод войск из Дании в Росток, ведет переговоры о десанте в Сконе в следующем году, говорит о готовности отвести полки из Мекленбурга; словом, проявляет крайнюю сдержанность и лояльность. Обвинения Англии и союзников в связи с Мекленбургом и пр. были, конечно, только предлогом; истинная причина их заявлений и акций — беспокойство по поводу роста могущества и влияния России на Балтике, в европейских делах, боязнь превращения Балтийского моря в „русское озеро“. Более того, Англия, опираясь на Ганновер и другие государства, стремилась к господству на Балтике, к тому, чтобы иметь здесь такие же опорные пункты, как в Средиземноморье (наподобие, например, Гибралтара). Отсюда идут выпады Георга I и Фредерика IV, их влиятельных министров, советников в адрес Петра, попытки ослабить влияние России в Северной Европе, разрушить Северный союз.

Но, несмотря на некоторые неудачи и просчеты в делах дипломатических, Петр мог быть доволен ходом дел — не претендуя ни в коей мере на германские города и земли, он соглашался на их включение в состав владений Ганновера и прочих государств-союзников; тем самым последние должны 6удут заботиться о сохранении за собой новых приобретений, сделанных при решающей помощи русского царя, и поддерживать его завоевания в Восточной Прибалтике.

История с десантом, явные проволочки союзников, с одной стороны, раздражали Петра, как он признается в письме Апраксину:

— — Бог ведает, какое мучение с ними. Сущее надобное время пропускают, будто чужое дело делают.

— Но с другой стороны, испытывает удовлетворение:

— Такой чести повелевать флотами чужестранных народов и своим вместе едва ли кто на свете удостаивался. Я с удовольствием вспоминаю доверенность тех держав.

Правда, объединенный флот производил у берегов Швеции только маневры и салюты. По шведским кораблям, которые заблаговременно попрятались, как мыши в норы, не сделали ни одного выстрела. Но приятным был сам факт совместной демонстрации, во время которой русская эскадра 28 сентября торжественно отметила победу под Лесной, а английская вместе с ней палила из орудий, «поздравляя воспоминанием сей виктории» (так описывает русский походный журнал события того дня).

Петра смущают и возмущают бесконечные проволочки, и его нетерпение и непоседливость приводят к возникновению ситуаций порой весьма любопытных. Однажды, находясь еще в Дании, он, как обычно, встал рано поутру. В восемь часов придворные датского короля услышали просьбу посланца царя о встрече. Ему сообщили, что король еще почивает. Два часа спустя в ответ на повторную просьбу сообщили, что Фредерик встал, но в спальню к нему никто еще не посмел войти. Еще через час: король одевается. Петр теряет терпение. Наконец к нему приходит сам король и слышит от него:

— Мой брат, дела не могут идти хорошо таким образом. Каждый день у нас есть много важного, что мы должны сообщить друг другу. Между тем к Вашему величеству не всегда можно иметь доступ. У меня также есть сбои дела. Условимся раз и навсегда иметь определенный час и день, в который мы можем видеться, когда нам будет что сказать друг другу.

Смущенный король согласился с доводами русского царя, но просил утренние часы для свиданий все же не занимать.

Свидания и разговоры делу не очень-то помогли. Экспедицию в Швецию пришлось отложить.

Из Дании Петр едет в Голландию — может быть, здесь удастся заручиться поддержкой генеральных штатов, чтобы наконец закончить войну? Снова он приехал туда инкогнито Но его опять быстро узнали. Как и в первый приезд, царь осматривает верфи и мануфактуры, корабли и мастерские Покупает картины голландских живописцев. Побывал и в том доме, в котором проживал когда-то, во время «великого посольства». Его встретила та же радушная хозяйка:

— Добро пожаловать, мастер Питер!

— Откуда ты меня знаешь?

— Я жена мастера Поля, и Вы часто обедали у меня в доме.

Обрадованный царь обнял женщину, теперь уже вдову того корабельного мастера, который его обучал и вручал аттестат, удостоверявший, что он достиг высокого искусства в корабельном деле. Но не все сопровождалось такими приятными встречами и разговорами. Трактирщик, хозяин заведения не самого лучшего, за ночевку и очень скромный ужин запросил огромные деньги — сто червонных, и царь, отличавшийся в личных тратах скупостью, возмутился:

— За что ты требуешь столь великую сумму?

— Сто червонцев — великая сумма! Я бы заплатил тысячу червонных, если бы я был русским царем.

Пришлось раскошелиться. Царь встречался с моряками и плотниками, вел себя, как прежде, очень просто, проявлял интерес к различным ремеслам, совершал прогулки по морю. Царя узнавали и не узнавали — он был тот же по своей любознательности и доступности, но вырос во всех отношениях, не только по числу прожитых лет. Два десятилетия отделяли его от первого знакомства с Европой, и голландцы увидели теперь не юношу-царя, стеснительного и неопытного, а зрелого и уверенного в себе правителя, полководца и флотоводца, корабельного мастера и знатока многих других специальностей. «Будем говорить как плотники», — предложил он голландским мастерам, которые затруднялись в выборе нужных слов во время бесед с правителем, давно ставшим знаменитостью во всех отношениях.

Побывал Петр и во Франции. Двадцать седьмого апреля 1717 года он прибывает в Дюнкирхен, знакомится с портом и шлюзами, фортами и магазинами. Торжественные обеды и фейерверки, концерты и иллюминации его не очень интересуют, как и обильные яства; старания знатных лиц на сей счет нередко пропадают даром. Когда ему сообщают о подобных приготовлениях, он отвечает:

— Я солдат и когда найду хлеб да воду, то я буду доволен.

В Париже царю отвели богатые покои в Лувре, приготовили роскошный стол на восемьсот блюд. Он же, попробовав вино и откусив кусочек бисквита, попросил для ночлега место попроще. В отеле Ледигьер, куда его поместили, он приказал поставить свою походную постель, хранившуюся в его фургоне, причем не в спальне, а в гардеробной. Здесь ждал официального визита; скучал, писал своей «Екатеринушке»:

«Два или три дня принужден в доме быть для визит и протчей церемонии и для того еще ничего не видел здесь; а с завтрее или послезавтрее начну всего смотреть. А сколько дорогою видели — бедность в людях подлых великая».

В поездке Петра сопровождает один из королевских придворных. Он описывает его внешность:

«Царь очень велик ростом, несколько сутуловат и имеет привычку держать голову немного вниз. Он смугл, и в выражении лица его есть что-то суровое».

По его же словам, русский царь очень рано встает, обедает уже около десяти часов, ужинает около семи, еще до девяти вечера удаляется на покой. Перед обедом выпивает водки, пива или вина, любит черный хлеб (для него специально пекли), горошек, фрукты — апельсины, яблоки, груши. В столице он ходит в простом, очень скромном платье из сукна, к широкому поясу прикреплена сабля; парик носит без пудры, рубашку — без манжет.

Вскоре начались визиты и приемы. Дипломатические переговоры происходят в строжайшей тайне. С русской стороны их вели Куракин и Шафиров. Петр несколько раз встречается, тоже конфиденциально, с герцогом Орлеанским — регентом семилетнего короля Людовика XV. Последний нанес ему визит, и царь, невзирая на условности церемониала, разработанные королевским советом, встретил его у кареты, подхватил на руки и поцеловал, добавив при этом:

— Это не поцелуй Иуды.

Супруге же сообщил:

«Объявляю Вам, что в прошлый понедельник визитировал меня здешний каралища, который пальца на два более Луки нашего (карлик, сопровождавший Петра. — В.Б.), дитя зело изрядное и станом и по возрасту своему довольно разумен, которому семь лет».

В июне Петр встречается с Делилем, знаменитым географом, и другими известными учеными. Интересуется предметами их занятий, постановкой преподавания. Посещает коллеж четырех наций, заседание Академии наук. Многое увидел и запомнил: и глазную операцию, после которой обрел зрение шестидесятипятилетний человек, имевший катаракту, и машины для подъема воды, и географические карты, и рисунки для истории искусств, и многое другое. Собеседники поражались его знаниям и дарованиям. Делиль расспрашивает царя о Каспийском и Азовском морях. Впоследствии эти разговоры весьма пригодились Петру для организации картографических и прочих экспедиций. Монетный двор и гобеленовая мануфактура, королевские дворцы и парки, арсеналы и аптеки, пруды и фонтаны — все привлекает его внимание, все он запоминает, чтобы потом, в России, завести то, что в ней отсутствует. Его записные книжки заполняются заметками. Он приглашает на работу в Россию специалистов, нанимает их — но не тысячу с лишним, как в конце предыдущего столетия, а пятьдесят, и не офицеров прежде всего (своих уже много!), а ученых и архитекторов, художников и скульпторов, ювелиров и прочих.

Французов, особенно придворных, поражает, что российский монарх не склонен к развлечениям и забавам, театрам и куртуазным похождениям (красавиц аристократок, пытавшихся обратить на себя его внимание, он, по существу, не замечал), охоте и прочему, пренебрегает зачастую этикетом, но с удовольствием беседует с простолюдинами. Так, он побывал в Доме инвалидов, поговорил с отставными солдатами, которых называл своими «товарищами», поел и выпил с ними за их общим столом.

Отзывы о нем противоречивы. Аббат Дюбуа, споривший с его дипломатами за столом переговоров в Париже, не скрывал свое отрицательное к нему отношение:

— Царь всего лишь сумасброд, пригодный самое большее на то, чтобы быть боцманом на голландском корабле.

Лувиль другого мнения:

— У нас во Франции нет ни одного человека, столь искусного в морском и военном деле, в фортификациях… Его вопросы ученым и художникам доказывают его просвещенность и вызывают восхищение проницательностью широкого ума.

В Реймсе священники из собора показали ему старинный требник — молитвенник. Пояснили, что написан он старинными письменами, никому не ведомыми. Царь взял его в руки, и потрясенные служители услышали, как он свободно читает тексты — рукопись оказалась древнерусским Евангелием, которое привезла с собой в XI веке дочь Ярослава Мудрого Анна, ставшая королевой Франции, женой ее короля, человека неграмотного, как и большинство его соотечественников. Франция в те времена была отсталой и малокультурной страной в сравнении с Киевской Русью.

В Сен— Сире русский царь навестил госпожу Ментенон, знаменитую фаворитку Людовика XIV. В ее затененной комнате он отодвинул шторы, чтобы лучше ее разглядеть. Спросил:

— Чем Вы больны?

— Старостью.

— Сей болезни все мы подвержены, если будем долго жить.

Смотры гвардии и полевых полков, устроенные в его честь, не произвели на него впечатления:

— Я видел нарядных кукол, а не солдат. Они ружьем финтуют, а в марше только танцуют.

Общий его вывод от парижских наблюдений отличается двойственностью:

— Жалею, что домашние обстоятельства принуждают меня так скоро оставить то место, где науки и художества цветут, и жалею притом, что город сей рано или поздно от роскоши и необузданности претерпит великий вред, а от смрада вымрет.

Из столицы Петр едет в Спа, на воды. Между тем дипломаты продолжали переговоры, и 4 августа в Амстердаме состоялось подписание договора: Франция берет на себя посредничество в переговорах между Россией и Швецией, обещает не выплачивать последней субсидии и оказывать любую другую помощь, признать в будущем право России на земли, завоеванные ею в Восточной Прибалтике. В октябре 1717 года, после более полуторагодичного пребывания за границей, царь возвращается в Россию.

Петр оставил неплохую память о себе во Франции. Во время его пребывания там зародилась идея женитьбы Людовика XV на младшей дочери царя Елизавете, как известно, не осуществившаяся.

Сен— Симон, знаменитый герцог-мемуарист, человек очень тонкий и завзятый скептик, отдает должное знаменитому русскому гостю:

«Все в нем показывает широту его познаний и нечто неизменно последовательное. Он соединил в себе совершенно удивительным образом величие самое большое, самое гордое, самое мягкое, самое постоянное и вместе с тем ничуть не стесняющее, после того как он его утвердил со всей уверенностью, с вежливостью, в которой чувствуется это величие всегда и со всеми. Он хозяин повсюду, но это имеет степени, сообразно с людьми. Такова слава, оставленная им по себе во Франции, где на него смотрели как на чудо и где продолжают им восторгаться».

Война продолжалась, а обстановку, сложившуюся на севере Европы, назвать легкой было нельзя. Англо-ганноверские дипломаты интригуют против Петра, натравливают на него Данию и Пруссию. Георг ставит вопрос, чтобы три монарха, объединив свои армии, изгнали русских из Мекленбурга. Но Фредерик и Фридрих Вильгельм наотрез отказались — перспектива оказаться лицом к лицу со шведским королем, без помощи Петра, их не устраивает. Прусский король, наоборот, просит царя вдвое увеличить его полки расквартированные в Мекленбурге, ему страшно потерять только что полученный Штеттин с округой. Тогда дипломаты Георга предлагают союз… Карлу XII, но тот, подзуживаемый голштинцем Герцем (авантюрист в стиле Паткуля), затевает очередную авантюру — планирует высадить весной 1717 года десятитысячный шведский корпус в Шотландии, чтобы, объединившись с якобитами, свергнуть протестанта Георга I и посадить на престол Якова III Стюарта; король, как он надеется, поможет ему в борьбе с Петром, и возродится сила и величие Швеции. Карл, в который уже раз, помог Петру своим безрассудством.

Царь не скрывает радости:

— Ныне не правда ль моя, что всегда я за здоровье начинателя пил? Ибо сего никакою ценою не купишь, что сам сделал.

Петр, несмотря на негативное отношение к нему английского двора, использует конфликтную ситуацию, проводит дипломатические акции — он, невзирая на фактический паралич, охвативший Северный союз из-за происков Англии, стремившейся к гегемонии на Балтике, не опускает руки. Лояльно и осторожно ведет себя с союзниками. Во время встречи Петра с прусским королем в Гевельберге обе стороны подтверждают прежнее соглашение о союзе, договариваются о взаимных гарантиях на территории, отвоеванные у шведов, о взаимной помощи; кроме того, прусский монарх обещает возобновить договор о дружбе с Мекленбургом.

С 1716 года начинаются контакты России со Швецией на предмет заключения мира. С представителями Карла несколько раз встречается все тот же Куракин, которому Петр часто дает самые сложные и ответственные дипломатические поручения. Продолжаются они и в следующем году. В конце ноября царь по предложению короля посылает в Або своих представителей для переговоров. Ими стали Я.В. Брюс, обрусевший шотландец, выдающийся ученый, участник многих петровских военных предприятий (под Полтавой очень успешно командовал артиллерией), и А.И. Остерман, выходец из Вестфалии, опытный дипломат. В инструкции первому из них (от 5 января 1718 года) царь заботится о том, чтобы не обидеть союзников, хотя они своими действиями, по существу, привели Северный союз к развалу. Брюс должен был довести до них сведения о миссии русских дипломатов — участников переговоров в Або:

«Вам велено только выслушать шведские предложения: не вступая ни в какие договоры; мы эти предложения сообщим союзникам и без их согласия ни в какие прямые контакты не вступим\".

В связи с начинавшимися переговорами в 1716 году Шафиров написал, с согласия и по поручению Петра, «Рассуждение» о причинах и целях войны России со Швецией. Его перевели и издали за рубежом. Европа узнала из этого сочинения, что царь планирует оставить в вечном владении за Россией Ингрию, Лифляндию, Эстляндию с Ревелем, Карелию с Выборгом; Финляндию же — вернуть Швеции. Далее, должны быть учтены интересы союзников — Польши и Пруссии, Дании и Ганновера.

В инструкции своим представителям Петр рекомендует проявлять гибкость и терпимость по отношению к шведам, которые в обмен на территориальные потери в Восточной Прибалтике могут получить возмещение «на другой стороне». Предлагая «как можно скорее заключить договор\", он в то же время указывает:

— Мы с ними миру желаем, но и войны не боимся.

Подчеркивает при этом:

— Что бы они предлагать нам ни стали… а конгресс не разрывайте ни за что.

Двенадцатого мая 1718 года открылся Аландский конгресс. На скалистом острове Сундшер, одном из тех, что входят в Аландский архипелаг, русские и шведские дипломаты обменялись первыми фразами:

— Его царское величество желает удержать все, им завоеванное.

— Король желает возвращения всего, у него взятого.

После декларации перешли к конкретному рассмотрению условий. Каждый шаг дипломатов санкционировали оба монарха, внимательно следившие за ходом переговоров.

Герц выдвинул невыгодные для России условия. Его проект нашел, как это ни странно, сочувствие и поддержку Остермана. Его «негоциация» с главным уполномоченным короля могла завести весьма далеко. К советам Остермана пойти на уступки Швеции прислушивался Шафиров. Головкин, глава внешнеполитического ведомства, не очень разбирался в витиеватых и малопонятных донесениях Остермана, который, по словам Ключевского, «начинал говорить так загадочно, что переставал понимать сам себя». Царь Петр, питавший слабость к немцам с университетским образованием (Остерман учился в Иенском), получал информацию о переговорах по кратким донесениям, но не знал о тайной переписке двух своих дипломатов. Однако решения в конце концов принимал он сам. Царь отнюдь не собирался заключать мир без согласия союзников, о чем сказал еще до начала переговоров. Проект же мирного договора с Карлом должен был его расчету, воздействовать на союзников в правильном направлении; или вместе с Россией заставить Швецию принять выгодные для участников Северного союза условия мира, или вступить с ней в войну за шведские территории в Северной Германии, но уже без России. Существо проекта Герца его не смущало — царь попросту не придавал ему никакого значения. Он был нужен ему для дипломатического лавирования.

Но на этот раз Карл не помог Петру, а помещал. Хотя переговоры завершились как будто благополучно, и в сентябре 1718 года Петр отмечает:

— Мы трудимся неусыпно, о чем есть у нас и надежда. Переговоры шли долго и трудно. Возникло непредвиденное и неожиданное обстоятельство — шведский король погиб в Норвегии при осаде Фридрихсгаля. Сразу все изменилось: королева Ульрика-Элеонора, сестра покойного короля, отзывает шведских представителей с переговоров. Только в мае 1719 года на переговорах появляется новый уполномоченный, Лилиенштедт, который тянет время. А королева отказывается от территориальных уступок России, требует от нее вернуть Финляндию, Эстляндию и Лифляндию.

Петр посылает Остермана в Стокгольм, и королева получает предупреждение царя: Россия будет добиваться мира с помощью оружия, поскольку дипломаты не сумели достичь его на переговорах.

Шведы не уходят с Аландского конгресса, но и договариваться о мире не хотят. Проанглийски настроенный шведский двор надеется добиться принятия своего предложения Продолжением войны с Россией. Петр, который три года назад говорил: «С помощью Божиею такую ныне войну имеем, о которой едва слышим, где оная есть, и якобы во Индии делалась», теперь разрабатывает смелый план и во главе флота идет к берегам Швеции, высаживает десант. Военные отряды шведов спешно отступают в глубь страны, а русские войска действуют в прибрежных районах, разоряют их, прежде всего заводы; в окрестностях шведской столицы появляются казачьи разъезды. В августе Петр по просьбе противной стороны приказывает прекратить военные действия, чтобы на Аландах дипломаты продолжили встречи. Но переговоры снова не дают результатов, и конгресс в сентябре прерывает работу.

В этом же месяце становится известно о заключении союзного договора между Англией и Швецией, В Балтийском море появляется английская эскадра Норриса. Однако давление, шантаж и угрозы не дали того, на что рассчитывали новые союзники. Петр, не желая открытого столкновения с Англией, укрыл свой флот в гавани под защиту орудий. Не побирался он уступать и нажиму:

— Мы ни на какие угрозы не посмотрим и неполезного миру не учиним, но, что б ни было, будем продолжать войну.

Враждебная позиция сильнейшей морской державы не смутила Россию — так выросла ее мощь, экономическая и военная. Эскадра Норриса, имевшая целью уничтожить русский флот, ни с чем вернулась осенью к родным берегам. Весной 1720 года она снова появилась на Балтике, усиленная дополнительными кораблями. Но, несмотря на это, русские десанты снова высаживаются в Швеции и действуют по ее восточному побережью. Петр извещает о том своего посла Куракина:

«Правда, хотя не гораздо великой неприятелю убыток учинен, только то, слава Богу, сделано, что перед глазами помощников их (англичан с эскадры Норриса. — В.Б.), чему препятствовать ничем не могли».

А в конце июля того же года русская эскадра наголову разгромила превосходные по численности морские силы Швеции при Гренгаме. Русские галеры во время сражения атаковали гораздо более мощно вооруженные фрегаты противника, четыре из них захватили, причем, по словам Петра, едва взяты абордажами на полном ходу». Норрис ничем не мог помешать русским и помочь союзнику. Правда, у Ревеля, где он стоял со своими и шведскими кораблями, сжег избу и баню для работных людей на острове Наргене. Петр по этому поводу с юмором писал Куракину, советуя тому поместить в газетах Западной Европы сообщения о сей великой победе. Сам царь получил о том же письмо от Меншикова с шутливым утешением:

«В созжении избы не извольте печалиться, но уступите добычу сию им на раздел, а именно: баню шведскому, а избу английскому флотам\".

На Балтике происки английского кабинета успеха не имели. Не срабатывала «система Стэнгопа» — главы правительства, которое надеялось утвердить гегемонию Англии на Средиземноморье и Балтике. Правда, в союз с ней вступили Франция, Австрия, Голландия (Четверной союз). Направлен он был против Испании, а после заключения англо-шведского союза и против России. Особо антирусскую позицию в том Четверном союзе занимала Австрия. Франция не была склонна во всем поддерживать Англию на Балтике. Голландия, в силу своих торговых интересов, придерживалась нейтралитета. Против России в сговоре с Австрией и Ганновером выступил Август II как саксонский курфюрст — он не мог простить Петру удаления своих саксонских войск из Речи Посполитой в 1717 году.

Пятого января 1719 года появляется на свет договор о взаимной помощи и союзе между Австрией, Ганновером и Саксонией (Венский союз). Они согласились в том, чтобы совместными усилиями препятствовать попыткам Петра занять Польшу (Петр и не имел такого плана), проводить через ее земли свои войска в Германию. Георг I, подписавший трактат, как ганноверский курфюрст, обещал, уже в качестве короля английского, что его флот на Балтике окажет содействие союзникам против России. Наконец, они выработали… условия мира между Швецией и Россией: царю оставить Петербург, остров Котлин и Нарву; если же не захочет, то отобрать у него Эстляндию и Лифляндию, а Речи Посполитой отдать Киев и Смоленск.

Венский договор реального значения не получил. В Польше опасались, что Август II и его саксонцы разделят польское государство. Участники трактата не могли не принимать во внимание, что Россия из года в год одерживала победы и на Балтийском море, и на севере Германии, и на шведской территории, вплоть до окрестностей Стокгольма. Военные действия на русской территории со времен Лесной и Полтавы ушли в прошлое.

Могущество России не позволяло поколебать ее позиции даже сильнейшим европейским державам. Но успехи отнюдь не кружат голову царю. Это еще раз показал рецидив с пресловутым мекленбургским делом. В феврале 1719 года войска Ганновера и Вольфенбюттельского княжества заняли Мекленбург по решению императора Священной Римской империи, который внял совету Георга I. Под предлогом улаживания конфликта между Карлом Леопольдом, герцогом Мекленбургским, и его дворянами управление государством взяли под секвестр. Герцогиня, племянница Петра Екатерина Ивановна, прибыла в Петербург и в слезах просила дядю о помощи. Но царь уклонился от вмешательства, здраво рассудив, что оно столкнет его с ведущими государствами Европы. Уступка Петра в Мекленбургском деле не означала, что он также пойдет на попятную в переговорах со Швецией. В первом случае это был третьестепенный вопрос для интересов России, хотя и затрагивал его в личном, родственном плане; во втором — речь шла о жизненно важных интересах государства, и в новой инструкции Брюсу и Остерману (от 15 марта 1719 года) он снова подчеркивает необходимости оставить за ним и его страной приобретения в Восточной Прибалтике. Он был готов пойти на уступку — выплатить шведам один миллион рублей за Лифляндию.

Шведский король питал призрачные надежды на успех английского плана «северного умиротворения\", а его дипломаты в переговорах с русскими контрагентами тянули время. Участники Четверного и Венского союзов рассчитывали, что Петр отступит перед таким мощным фронтом. Фридрих Вильгельм, прусский король, советует царю не рисковать, пойти на уступки на Аландах. Но не таков был Петр, чтобы отступать там, где чувствовал себя сильным и правым. Вместо этого он решает перейти в наступление:

«Никакого другого пути, — отвечает он прусскому монарху — кроме твердости, не вижу, через который бы мы резонабельный мир с Швецией получить могли\".

Вместо дипломатов должны были заговорить пушки, поскольку шведы ничего не поймут, «ежели, — по словам царя, — оружие при поре употреблено и присовокуплено не будет». Ссылка Фридриха Вильгельма на печальный пример Испании, которая терпит поражение в борьбе со странами Четверного союза, его не убеждает — сила России гораздо более внушительна в сравнении с испанской, выступление Франции и Австрии против России маловероятно; английского флота русский флот не боится; у всех этих стран есть свои проблемы, которые их волнуют. Уверенность Петра в своем флоте нашла блестящее подтверждение в морском сражении при Гренгаме. Тогда русские отряды высадились севернее и южнее Стокгольма, разорили восемь городов, в том числе Норчепинг — второй по величине после столицы, двадцать один завод, тысячу триста шестьдесят три деревни и многое другое. Выполняя строгий приказ Петра, солдаты не трогали местных жителей, не разоряли церкви. Апраксин, генерал-адмирал, руководивший десантом, действия которого показали беззащитность Швеции, говорил, что не составит большого труда взять и Стокгольм. Шведы, по существу, расплачивались за те безобразия, которые творили солдаты Карла XII на русской территории; только русские солдаты не поступали так жестоко с населением, как шведы.

Ни упрямство шведских политиков, ни нажим доброжелателей в лице ряда ведущих европейских государств не заставили Петра умалить насущные интересы России на Балтике. В конце концов те же английские и прочие политики, раньше провоцировавшие Швецию, рекомендуют ей самой договариваться с Петром.

Правда, не обошлось без осложнений.

Английский флот Норриса, на который надеялись шведские власти, без всякого толка крейсировал в Балтийском море, а к Стокгольму подошел тогда, когда русские корабли с десантом уже покинули прибрежные воды. Правда, дипломаты Георга I действуют по всей Европе против интересов России. Всех ее союзников англо-ганноверская дипломатия склонила на свою сторону — Швеция заключает договоры с Англией, Ганновером, Пруссией, Данией; Август II хотя и не заключил соглашения, но вел переговоры со Швецией против России (союз не получился, поскольку Речь Посполитая не хотела и не могла воевать с Россией).

Россия в 1719-1720 годах оказывается в дипломатической изоляции. Более того, Петр получает из разных стран донесения своих представителей о подготовке вооруженного вторжения в Восточную Прибалтику, даже в Россию. В грандиозной операции должны участвовать флоты Англии, Швеции и других стран, армии Швеции, Австрии, Пруссии, германских княжеств. Франция и Англия дают субсидии. Одновременно Турция откроет военные действия на юге России. Над Петром как будто сгущаются грозовые тучи…

Но при всем том шуме, который подняли недоброжелатели России, единства между ними не было. Существовали, например, противоречия между Францией и Англией, между другими странами Европы. Все они не склонны были вести активные боевые действия против русского царя, предпочитали откупаться деньгами (давали или взаймы, или как плату за шведские города и земли в Северной Германии, к ним отошедшие). Что касается мощного английского флота, то его демонстрации на море в пору действий русских кораблей и десанта под Стокгольмом показали, чего стоят заявления английского двора.

Дипломаты Франции и Англии, не столь уж давно пренебрежительно относившиеся к своим русским коллегам по профессии и их повелителю, теперь отдают должное их способностям, проницательности и умению, признают, что за ними стоит сила могучей страны, ее народа, а посему с ними необходимо считаться.