Пётр вышел на площадь, чтобы найти, наконец, извозчика.
Глава двадцатая
Кэри почти без чувств сидела на заднем сидении патрульной машины, везущей ее домой. Все, что произошло после того, как она пришла в сознание, казалось сном, в котором она частично участвовала, а частично наблюдала со стороны.
Теперь, когда неподалёку от Александровского парка загремели выстрелы, обер-гофмаршал понял, что пришёл момент оправдать доверие Императора. Он поднялся в личные покои Царской Семьи во дворце, нашёл в комнате у больного Алексея Государыню, вызвал её в коридор. Здесь он сообщил ей и о телефонном разговоре с Родзянкой, и о возможном нашествии революционных отрядов. Бенкендорф испрашивал разрешения отдать боевой приказ частям, охраняющим дворец. Как он и ожидал, Александра Фёдоровна проявила твёрдость и волю. Она полностью одобрила принимаемые обергофмаршалом меры и велела передать Родзянке, что по причине состояния здоровья детей, особенно Наследника Цесаревича, отъезд Семьи полностью исключается.
Ее нашел и разбудил какой-то водитель, наткнувшийся на ее разбитую дымящееся авто. В считанные минуты на вызов приехали черно-белые и записали и записали все, что она смогла вспомнить: описание мужчины и его фургона, номера, и, конечно, все мельчайшие детали внешности Эви.
Она давала показания полицейским будто из-под воды – они казались переливающимися и расплывчатыми, а их голоса звучали издалека. Она понимала, что должна быть сломлена отчаянием, упустив дочь во второй раз, но как ни старалась, не могла найти внутри себя вообще ни одной эмоции.
Бенкендорф, вдохновлённый храбрым и непреклонным видом Императрицы, отдал приказ своим частям занять оборону вокруг дворца, а команду над ними передал генералу Ресину. Силы в его распоряжении были не малые. Батальон Гвардейского экипажа, выведенный недавно с фронта на станцию Александровская, два батальона Сводного конвойного полка, два эскадрона лейб-казаков, рота железнодорожного полка и батарея полевых пушек плотно встали по внутреннему периметру Александровского парка. По внешнему периметру были выдвинуты усиленные караулы, а в город пошли небольшие группы разведчиков под командованием обер-офицеров. Мела метель, солдаты разожгли в парке костры, чтобы греться возле них. Пришли полевые кухни с горячей едой.
Кто-то дозвонился лейтенанту Хиллману, и тот рассказал предысторию похищенной девочки. Даже в своем плачевном состоянии Кэри заметила, что увидев общую картину, копы вокруг нее зашевелились быстрее и целеустремленнее.
Хиллман приказал везти Кэри в участок и пообещал скоро перезвонить ей с последней информацией. Однако, когда офицеры вместе с ней покинули место происшествия, она настояла, чтобы ее доставили домой, а не в подразделение Пасифик. Она опасалась, что они станут спорить, но что-то в ее тоне дало им понять, что лучше послушаться без возражений.
Александра Фёдоровна мучилась особенно от того, что не было никаких вестей от Николая. Даже Лили Ден, очень сблизившаяся с Александрой за последние трудные недели и заменившая ей в чём-то больную Аню, но не переехавшая ещё на жительство в гостевой флигель Александровского дворца, прибыла сегодня на наёмном моторе из столицы и привезла всю палитру слухов. Но никто и в Петрограде не знал, где находится сейчас Ники.
Кэри старалась встряхнуться и заставить свой мозг работать быстрее и эффективнее. Она отдавала себе отчет в том, что в критический момент режим ходячего мертвеца не мог принести ничего хорошего. Но у нее не особо получалось.
Аликс всплакнула вместе с Лили, узнав, что толпа разгромила и сожгла дом графа Фредерикса на Почтамтской улице, а старую и тяжело больную графиню удалось вынести и приютить у кого-то из знакомых. Но потом Государыня взяла себя в руки. Её охватила жажда действовать, противостоять той страшной чёрной силе, волны которой бушевали в Петрограде и грозили затопить их остров спокойствия в Царском Селе. Она решила подкрепить дух своих матросов и солдат.
Ее руки тряслись, поэтому она сунула их в карманы куртки. Ее правая ладонь наткнулась на какую-ту преграду, и она извлекла мешавший предмет. Им оказалась одна из открыток из квартиры Виквайра. Кэри взглянула на обратный адрес: Таксон, Аризона.
Важная мысль завертелась у нее в мозгу.
Стемнело, лёгкая метель закручивала снега над сугробами. Во дворце ещё горело электричество, и квадраты жёлтых окон ложились на бело-синие сугробы. На равных расстояниях друг от друга вдоль ограды парка тревожно горели костры, как всегда на Руси во время зимней смуты. Солдаты грелись, составив винтовки в пирамиды.
Таксон – это обратный адрес. Но он ненастоящий. Девочка в Таксоне. Девочка прячется там. Нет, не прячется – ее там держат.
Ее мысли по-прежнему были в беспорядке, но одна взлетела над остальными и прогремела, заглушив все вокруг.
Как была, в сером с белым костюме сестры милосердия, накинув на плечи только белый пуховый оренбургский платок, в сопровождении ещё не заболевшей корью Мари в чёрной шубке и графа Бенкендорфа в генеральской шинели, Императрица вышла через главный подъезд на улицу.
На этих открытках написано, где держат девочек. Но Кейв знает, что я знаю. По его сигналу их перевезут. Я должна их спасти.
Увидев её, Ресин приказал построиться в две шеренги. Высокая и стройная, с гордо поднятой головой, с твёрдым взглядом ясных голубых глаз, царственной походкой, не торопясь, Александра Фёдоровна обходила шеренги солдат и матросов. Многих она и Мария знали по имени-отчеству. Государыня часто останавливалась, говорила им, что полностью доверяет воинам и что жизнь Наследника находится в их в руках. Чем дальше она шла, тем более сияло уверенностью её лицо. Её вера в народ, в преданность солдат и казаков, офицеров укреплялась ещё больше…
У нее было сильное желание, но никакой возможности это сделать. Она уставилась на адрес, надеясь, что решение само придет ей в голову.
Тех, кого она видела окоченевшим от холода, она приглашала во дворец погреться чаем и тут же дала соответствующее приказание генералу Ресину.
Тут зазвонил ее телефон. Она посмотрела на экран и увидела, что это был Хиллман.
Когда Александра Фёдоровна возвращалась вместе с Марией после смотра частей и поднялась на несколько ступеней мимо бронзовых фигур мальчиков, играющих в бабки перед колоннадой дворца, из тени между колоннами выступила высокая фигура в солдатской шинели и папахе. Императрица от неожиданности отпрянула.
\"Лейтенант?\"
– Ваше Величество! Не пугайтесь! Это я, корнет Петя! – сказал знакомый голос. – Я прибыл с фронта с письмом для Его Величества…
\"Привет, Локк, ты как, держишься?\" Он был сам на себя не похож. Его голос звучал заботливо. Кэри не обратила на это внимания, и бросилась объяснять ему свой план, пока его не забыла.
Мари рядом с Государыней иронически захихикала, узнав теперь в «серой скотинке», как издевательски называли некоторые великие князья солдат в серых шинелях, блестящего гвардейского офицера.
\"Лейтенант, Коллекционер записывал адреса, куда отвозил похищенных девочек, на открытках. Я нашла их в его квартире. Но они зашифрованы. Я их расшифровала. Так я нашла Эви. Но адвокат, который работал с Коллекционером, знает, что я обо всем догадалась. Он сейчас звонит в дома, где держат девочек, и предупреждает, чтобы их перевезли. Они все в западных штатах. Вам нужно позвонить в полицейские подразделения каждого города, чтобы они немедленно выехали по адресам.
– Идёмте с нами, – радушно пригласила Александра Фёдоровна…
Она проговорила все это скороговоркой, чтобы ничего не упустить. Оба офицера на переднем сидении подозрительно на нее оглянулись, но она не поняла, почему. Хиллман выдержал долгую паузу и только потом ответил.
\"Детектив, с тобой все в порядке? Я тебя не узнаю\".
Через два часа, рассказав Государыне всю свою одиссею, пересказав письмо графа Келлера, обрисовав противоречивую обстановку в Петрограде и высказав своё откровенное мнение о генералитете Российской императорской армии, Пётр покинул Александровский дворец. В кармане его гимнастёрки лежал маленький светло-сиреневый конверт с письмом Александры Фёдоровны мужу. Она писала любимому Ники, что очень волнуется за него, пытается связаться с ним по телеграфу, но получает на бланках своих телеграмм только издевательские отписки почтовых чинов синим карандашом: «Местонахождение адресата неизвестно»… Ещё она писала, что очень его любит, тоскует о нём, ждёт от него весточки, что Мари и Настя вот-вот тоже заболеют корью, но чтобы он не беспокоился – она рядом с детьми, и всё будет хорошо…
\"Все нормально. Просто сегодня вечером меня слишком много били. Если я дам вам ключ, вы сможете связаться с нужными участками?\"
2 марта пассажирское движение на железнодорожном узле Петрограда восстановилось. Пётр выехал в Могилёв.
\"Конечно\", – ответил он растерянным тоном.
89
Кэри начала объяснять ему метод замены цифр и букв. Она заметила, что пока концентрировалась на задании, голова ее была вполне ясной. Но стоило ей прерваться на секунду, чтобы перевести дыхание, как все снова расплывалось. Она перестала брать паузы.
В час ночи паровоз тихо тронул состав, и снова застучали под колёсами стыки рельсов, теперь – обратно в Могилёв. Ведь он всё-таки был Верховным Главнокомандующим, и даже Алексеев не мог воспрепятствовать ему проститься с армией.
Через десять минут у Хиллмана были все адреса, и он передал их команде, чтобы те начали обзванивать участки. Кэри выглянула в окно. Ей понадобилась секунда, чтобы сориентироваться, и она поняла, что до ее квартиры осталась пара минут.
Он вышел из тьмы спальни в освещённый ещё кабинет, присел за стол, чтобы сделать обязательную для него короткую ежедневную запись в дневник. Взял вечное перо в руки и опять задумался, правильно ли он сделал, что поддался соединённому нажиму высших генералов и Родзянки?.. Не обманули ли его мятежники, утверждая, что его отречения хочет армия и народ? Он давно знал о существовании заговора, мысленно много раз готовился встретиться лицом к лицу с изменниками и победить их.
\"Кэри, – с сомнением начал Хиллман, – ты хочешь узнать, как идет поиск Эви?\"
Но когда они столь искусно использовали обстоятельства бунта в Петрограде, пугая быстрым распространением народной революции, призывая его уйти, чтобы не вспыхнула гражданская война, должен ли он был начать маленькую гражданскую войну с Рузским и другими предателями во Пскове, чтобы избежать большей беды для России? Или сделать как вышло, то есть подписать акт, недействительный с точки зрения Основных Государственных Законов империи, не предусматривающих передачи трона никому, кроме прямого, заранее объявленного наследника престола.
\"Было бы неплохо\", – ответила она, удивляясь, почему он сразу не выложил все факты, как делал это обычно.
Он сразу уловил сомнения в законности передачи престола Михаилу, возникшие у Гучкова и Шульгина, но не стал рассеивать их, даже после того, как Фредериксом был принесён из вагона-канцелярии свод Основных Законов, и в нём не было не то что права передачи трона кому угодно из династии Романовых, а даже возможности отречения самого Государя… Николай понял теперь, обдумывая всё случившееся, что отречение в пользу Михаила было дважды незаконным. Ведь брат Государя, женившись на разведённой и неравнородной женщине, был вообще исключён из очереди на престолонаследие. По сравнению с этими двумя фундаментальными обстоятельствами была ещё одна мелочь. Но и она в глазах законников, если бы таковые захотели оспорить действительность акта, могла бы одна сделать его, как говорят юристы, ничтожным. Николай подписал его не чернилами или тушью, а… простым карандашом! Виной тому, конечно, было не заранее обдуманное намерение этой деталью перечеркнуть все усилия заговорщиков. Видно, Бог так наставил Его, чтобы народ, казачество, верные войска и люди из разных сословий, которые, разумеется, встанут сейчас же, как только узнают о принуждении Его к отречению, на защиту царя и монархии… С этими мыслями он заснул. А проснулся от толчка, словно прогремело эхо взрыва 1 марта 1881 года, которым был убит его великий и непонятый, горячо им любимый Anpapa – Александр Второй, убит в день, когда он, вернувшись с прогулки, должен был подписать своего рода конституцию, лежавшую уже на его столе и дававшую новые свободы и вольности народу российскому. Эхо того взрыва с раннего детства глухо звучало в душе Николая, вызывало внутренний протест к таким понятиям, как конституция и революция, нигилисты, народовольцы и социалисты.
\"Ладно. Мы нашли фургон, в котором ее увезли, примерно в двадцати километрах от того места, где ты ее нашла, на парковке \"Уолмарта\". Увы, ее там уже не было. Зато был водитель, подходящий под твое описание: пятьдесят лет, высокий, тощий, седой. Он был мертв – застрелен в голову\".
\"Ого. Кто это сделал?\" – спросила Кэри.
Теперь уже не просто эхо, а ударная волна того взрыва 1 марта 1881 года, учинённого мерзкими революционерами, догнала и его и так больно контузила телеграммами генералов-изменников, плохо прикрытой террористической угрозой Родзянки в адрес его любимой жены и больных детей, что он вынужден был подписать акт об отречении за себя и сына.
Хиллман ответил после короткой заминки, означавшей, что ее реакция показалась ему странной.
«Кругом измена, и трусость, и обман!» А что ожидает его в Могилёве? Найдутся ли там офицеры, верные присяге, которые могут отстоять перед предателями принципы, на которых стояла и стоит российская армия: «Бог, Царь и Отечество!»? Какие за ними войска? Как отреагирует на его формальное отречение с нарушением Основного Закона народ? Церковь? Его любимое крестьянство, из которого он хотел создать средний класс?
\"Нам удалось достать запись с камер магазина. Выглядит так, будто парень в фургоне кого-то ждал, но мужчина в лыжной маске подкрался сбоку и застрелил его. Затем он взял Эви и отнес ее к черному \"Линкольн-Континенталь\". Он бросил ее в багажник и уехал. На машине не было ни номеров, ни других опознавательных знаков. Мы проследили ее до гаража в нескольких кварталах оттуда, но при обыске наши люди ничего не нашли. Мы не знаем, куда она делась. Мне жаль\".
…Поезд продолжал жить. Стучали колёса на стыках рельсов, уютно поскрипывали мебель и обшивка вагона. За стенкой купе, на ковровой дорожке в узком коридоре, зазвучали шорохи от осторожных шагов слуг. Николай распахнул зелёные шёлковые шторы окна и увидел солнечный и морозный день. Но радости это не принесло.
\"Почему вы решили, что это был мужчина?\" – спросила Кэри.
Позвонил камердинеру, пришёл Тетерятников, приготовил ванну, унёс отгладить тёмно-серый бешмет пластунского батальона его имени Кавказской кавалерийской дивизии, наперёд зная, что Государь захочет его снова надеть. Отмокнув в ванной телом, но с замёрзшей душой вышел Император к завтраку. Казалось, он ещё ничего не понял из тех событий, которые потрясли всех вчера.
\"Что?\"
Свитские уже сидели за столом на своих обычных местах. Они были подавленны и говорили полушёпотом. Когда Николай сел, Валя Долгоруков тихо сообщил ему, что злодей Рузский не дал во Пскове провизии в литерный поезд и что теперь придётся довольствоваться тем, что осталось от старых запасов.
\"Как вы узнали, что человек в лыжной маске – мужчина?\"
Государь ответил безучастно ему и всем:
\"Я точно не знаю. Но по росту и фигуре похоже на то. Кэри, ты услышала, что я сказал до этого?\"
– Если будет стакан чаю и кусок хлеба, то другого мне не надо!
\"Услышала. Вы сказали, что мужчина в маске убил парня, у которого была моя дочь, забрал ее и исчез. Все верно?\"
\"Да\".
Слуги, опровергая страхи гофмаршала, тут же появились с горячими и холодными закусками, не изысканными, поскольку Николай любил простую пищу, а добротными и обильными.
\"Хорошо, лейтенант. Я поняла. Звучит так, будто вы сделали все возможное. Ни в деле Эви, ни в деле Сары Калдуэлл нет никаких зацепок. Мы ничего не можем предпринять. А у меня все болит, и я устала от всего, что сегодня случилось. Я не поеду в участок. Я хочу домой и хоть немного отдохнуть\".
Видя Императора снова непроницаемым, хотя и с несколько обострившимися чертами лица, набухшими мешками под поблёкшими голубыми глазами, которые стали почти серыми от тёмно-серого бешмета Кавказской дивизии, свитские перестали говорить вполголоса, а, стараясь один перед другим, принялись бранить Рузского, Алексеева, Данилова, Родзянку, Гучкова и Шульгина – словом, всех, кто, по мнению пассажиров литерного поезда, имел отношение к отречению Государя.
\"Но, Локк, я беспокоюсь…\"
Николай молча выпил свой стакан чаю, отломил кусок от тонкого ломтика поджаренного хлеба, прожевал его и проглотил с трудом. Затем, изменив обыкновению курильщика, молча поднялся от стола и ушёл в свой вагон. Он устроился там на зелёной софе и стал по-французски читать свой любимый томик Юлия Цезаря. Но всё в этот день он делал механически: читал, обедал, говорил со своими и даже вышел в восемь двадцать вечера по прибытии в Могилёв на длинную военную платформу.
Кэри повесила трубку и сидела молча до конца поездки, игнорируя взволнованные взгляды двоих офицеров.
Шеренга генералов и полковников, во главе которой и чуть впереди стояла коренастая фигурка главного генерал-предателя Алексеева, напряжённо ждала его выхода. Многие из генералов, изменившие своей присяге и способствовавшие его отречению, хотели видеть и простили бы ему слёзы или даже истерику, патетическое заламывание рук и театральные упрёки. Но крепкая фигура в тёмно-серой длиннополой черкеске с белым крестом ордена Святого Георгия на груди, в серой папахе двигалась спокойно и с достоинством, как и десятки раз, когда они прежде встречали такой же шеренгой царя и Верховного Главнокомандующего. Как будто ничего не изменилось и они напрасно устраивали свой заговор.
Вскоре они высадили ее в переулке, она обогнула здание и поднялась по ступенькам на второй этаж. Квартира над китайским ресторанам досталась ей дешево, потому что Рэй дружил с хозяином дома. Она жила там всего полтора месяца, но уже сдружилась с приветливыми поварами ресторана, и они часто кормили ее бесплатно. По сравнению с ее прошлым жильем, прогнившей яхтой в бухте, где не было даже душа, место было прекрасным.
Государь был только чуть бледнее обычного, и черты его лица заострились, как у покойника. У части офицеров, не замешанных в интриги и заговор, спазмом сжало горло, а на глазах проступила влага.
У Алексеева и нескольких посвящённых в тайну заговора генералов при виде Императора, мерным шагом невозмутимо двигавшегося по платформе, оборвалась душа. Им пришло в голову, что, для видимости отрёкшись от престола, Верховный Главнокомандующий прибыл в Ставку, чтобы тут же начать творить расправу над заговорщиками. Но совершенно обычным образом, обходя строй, Государь каждому говорил несколько слов и, не слушая ответов, пожимал руку следующему.
Кэри вошла к себе, выдернула скрытую камеру с полки в спальне и жучок из гостиной, швырнула их в ванну и открыла воду. Убедившись, что они не работают, она вернулась в гостиную и плюхнулась на диван напротив черного экрана телевизора. На часах было 02:12. Ей хотелось просто лечь и уснуть, но она боялась, что не справится с кошмарами.
Можно было позвонить Рэю, но она решила, что после нападения в мотеле и травмы шеи он тоже заслужил отдых. К тому же, ему нужны были силы, чтобы допросить Чики после операции.
Эта отрешённость царя несколько успокоила Алексеева, и он решил дождаться утра, сделать традиционный доклад Верховному Главнокомандующему и, в зависимости от его реакции, решать, раскручивать ли пружину переворота дальше. Он уже знал из сообщений по Юзу, что Петроградский Совет принял сегодня днём решение об аресте Николая Романова. При малейшем признаке сопротивления царя своей участи Алексеев мог бы это сделать немедленно. Однако арест Государя в Ставке был способен вызвать в Могилёве и действующей армии бурное сопротивление многочисленного офицерства, не потерявшего ещё понятия о присяге и чести.
Пока она сидела тихо и неподвижно в темной квартире, ничем не занятая впервые за много часов, ее голова начала постепенно проясняться. И болеть. Скорее всего, она получила сотрясение, и оно было причиной ее скомканным мыслям и эмоциональной отстраненности.
Если бы Николай Александрович со смирением воспринял свой крест и не возбуждал своих сторонников в армии к сопротивлению заговорщикам, к разгону Думы и Совета, следовало усыпить его возмущённые чувства обещаниями отправить его в Мурман, где он мог бы воссоединиться с Семьёй и отбыть на военном корабле в изгнание в Англию. По договорённости с князем Львовым можно было бы также обещать отправить всю Царскую Семью в Крым, в столь любимую ими Ливадию. Словом, обещать можно было что угодно, но Алексеев хорошо знал, что его соучастник по заговору, командующий Черноморским флотом Колчак, был решительно против отъезда бывшего монарха в Крым.
Но Кэри также подозревала, что просто не позволяет себе до конца осознать слова Хиллмана, чтобы не рассыпаться на миллион осколков. После всего, что случилось, она не была уверена, что сможет снова себя собрать. Если она поддастся горю, бродившему по кромке ее сердца, она потеряется в нем навсегда.
Кэри встала и пошла попить. Наливая воду в стакан, она взглянула на открытый блокнот на столе и вспомнила, что завтра обещала пообедать с Мэгс. Встречу однозначно нужно было отменить.
Адмирал предполагал, что на долгом железнодорожном пути через всю крестьянскую Россию с севера на юг обязательно поднимется крестьянское восстание, «российская Вандея», которое освободит Царскую Семью, отменит незаконное отречение, сделанное под угрозой жизни царю, царице и их детям, и в столицах начнётся контрреволюционная резня. Колчаку было плевать на то, что «революционные» матросы зверским образом убивали десятки флотских офицеров в Севастополе. Его волновала возможность того, что верная Государю армия начнёт уничтожать бунтовщиков, в том числе в матросских тельняшках, и тогда он, рассчитывавший стать военно-морским министром в правительстве князя Львова, окажется адмиралом без силы и флага. Его не образумил даже печальный пример его коллеги, командующего Балтийским флотом Непенина, которого через два часа после того, как он послал телеграмму Алексееву с подтверждением желательности отречения царя, буквально растерзала в Гельсингфорсе толпа матросов и революционеров. Правда, банда в чёрных бушлатах действовала весьма избирательно. Вооружённая невесть откуда взявшимися новенькими немецкими маузерами, матросская чернь истребила вместе с адмиралом Непениным весь его штаб и сильнейший в российских вооружённых силах разведочный отдел, который много досадил германскому Адмирал-штабу. Мощный Балтийский флот, с его новыми линейными кораблями, был в одночасье обезглавлен «революционерами»…
Маргарет \"Мэгс\" Мерриуэзер была единственной подругой Кэри за пределами работы. Познакомились они недавно, когда Кэри расследовала пропажу богатой светской дамы по имени Кендра Бирлингейм. Кендра и Мэгс были близки, так что Мэгс помогала следствию.
В финале дела было много трупов, зато в живых осталась связь, зародившаяся между Кэри и Мэгс.
На следующее утро, как обычно в десять часов, Николай Александрович отправился из губернаторского дома в штаб, чтобы выслушать доклад Алексеева. Генерал-квартирмейстер Лукомский через своих людей заранее озаботился тем, чтобы на пути Государя не оказалось ни одного офицера, ни одного генерала. Особых усилий предпринимать для это не потребовалось, поскольку Могилёв жил ещё своей старой размеренной жизнью. Никто здесь пока не воздевал на себя красных бантов и розеток, не собирался толпами и не носил красных полотен.
Маргарет Мерриуэзер была воплощением противоречий. Высокая, эффектная, изысканная южная красавица с гривой огненных волос была, помимо прочего, воинствующей колумнисткой в местном независимом еженедельнике и писала под псевдонимом \"Мэри Брейди\".
Николай появился в маске любезного интереса и благовоспитанности на бледном и усталом лице. С насупленными мохнатыми бровями, из-под которых начальник штаба Главковерха не поднимал глаз, с дрожью в руках начал Алексеев свой доклад уже не царю, но и не совсем ещё отстранённому Верховному Главнокомандующему, поскольку упомянутый в псковском Манифесте 2 марта новый Главковерх – великий князь Николай Николаевич ещё не принял этот пост и находился где-то в пути.
Кэри испытала необъяснимую потребность ей позвонить и не задумываясь набрала ее номер. Услышав сонный голос в трубке, она немедленно пожалела о своем поступке.
…С плавным течением доклада Алексеев всё больше успокаивался и даже с удовольствием отвечал на вопросы «полковника Романова», как отрёкшегося Императора стал называть Петроградский Совет, прислушивался к его замечаниям и даже воспринял кое-какие распоряжения Главковерха. Николай Александрович не заводил разговора о случившемся во Пскове, о лживых и подлых телеграммах своего генерал-адъютанта. Алексеев из этого заключил, что Государь не вынашивает планов сопротивления или ареста заговорщиков, более того – он вроде бы ещё и не разобрался, как это всё произошло.
\"Кэри?\" – невнятно спросила Мэгс.
\"Ой, Мэгс, прости. Я забыла, который час. Ложись спать\".
Поэтому Алексеев решил не объявлять бывшего царя арестованным, как того хотел Совет и некоторые недальновидные коллеги-генералы. Он счёл за благо отправить Николая Александровича через несколько дней под домашний арест в Царское Село, к бывшей Государыне, которую начальник штаба глубоко ненавидел, приняв за правду все лживые обвинения «общественности». Уж очень хотелось «патриоту» Михаилу Васильевичу перед самим собой оправдать своё предательство, благодаря которому он рассчитывал стать победоносным Верховным Главнокомандующим. Была у «доброго косоглазого друга» и ещё одна мысль: он вовсе не хотел входить в историю России и её славной Петровской армии как Иуда, откровенно предавший Верховного Вождя и Помазанника Божьего.
\"Нет, погоди. Я уже проснулась. Что случилось, милая?\"
Разными манёврами он пытался сохранить своё доброе имя. Именно поэтому он не воспрепятствовал прибытию в Могилёв из Киева вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны. Он знал, что мать будет утешать своего «бедного Ники», очень надеялся ещё больше разжечь её вражду к Александре Фёдоровне и хотя бы на некоторую нейтрализацию влияния решительной Аликс, которая конечно же не могла смириться с отречением своего Супруга от трона. От Гучкова Алексеев слышал и о том, что Мария Фёдоровна больше всех своих детей любила Мишеньку, мечтала о короне для него и теперь, после отречения Николая в пользу Михаила, могла бы нейтрализовать все попытки законного Государя вернуть себе трон.
\"Понимаешь, у меня был просто кошмарный день. Я пыталась найти пропавшую девочку, и все пошло наперекосяк. А потом у меня появилась зацепка в деле Эви, моей дочери, которую похитили несколько лет назад…\"
\"Я все об этом знаю, солнышко\", – мягко сказала Мэгс.
Одним словом «Разрешаю», начертанным 2 марта на докладе своего помощника генерала Клембовского о желании Николая повидать в Могилёве свою мать, Алексеев присоединил к широко задуманному и осуществлённому точно в срок дворцовому перевороту ещё и семейную интригу внутри династии. По мнению наштаверха, польза от приезда Марии Фёдоровны была ещё и в том, что во время долгих общений с нею у Государя не будет времени на встречи с генералами и офицерами, остающимися ему верными и готовыми положить головы за своего монарха…
\"В общем, я ее нашла, но не смогла забрать. Мужчина, который держал ее, въехал в мою машину и скрылся, а теперь он мертв, его застрелил кто-то в маске, а она снова исчезла и мой начальник говорит, что не знает, где…\"
Она разразилась рыданиями. Все, что она пыталась держать снаружи, вдруг обрушилось на нее. Слезы ручьями лились по ее щекам, из носа текло, и слюна капала с губ. Ей было на все это плевать.
4 марта к полудню Николай Александрович, невольно выполняя план Алексеева, отправился на ту особую платформу, где стоял его литерный поезд. Такие же синие лакированные вагоны, только в меньшем числе, во главе с сердито пыхтящим паровозом, подкатили на свободный путь, и дорогая Mama обняла своего несчастного сына. Маска спокойствия и покорности судьбе, натянутая Николаем по приезде в Ставку, ещё не успела окончательно прирасти к его лицу. Оно выразило страдание, которое он поспешил спрятать в пышные соболя на плечах матери.
\"Ты справишься\", – услышала она тихий шепот Мэгс на другом конце линии. \"Все будет хорошо, милая\".
Почти никто ничего не заметил. Даже великий князь Александр Михайлович и небольшая свита вдовствующей государыни из трёх человек, прибывшие вместе из Киева.
\"Не будет, Мэгс. В том-то и дело. Все, что помогало мне жить в последние несколько лет – это уверенность, что однажды я найду Эви, верну ее домой и стану матерь, какую она заслуживает. Но теперь все кончено. Она исчезла. Подсказок нет. Тот, кто это сделал – профи, он не оставил следов. Мне не с чем продолжать. Я подвела ее Мэгс. Я снова подвела свою дочь!\"
Чтобы не стоять на холодном ветру, мать и сын вошли для первого разговора с глазу на глаз в нетопленый барак возле платформы.
\"Милая, давай я приеду? Сделаю тебе чай, поговорим\".
– Что ты наделал, Ники? – горестно спросила Мария Фёдоровна.
\"Мэгс, – сказала Кэри, пропустив предложение мимо ушей, – может, ты могла бы что-то написать\".
– Я ничего не наделал! – с обидой ответил царь, – Вы спросите лучше, кто и как всё это сделал!.. Включая наших дорогих родственников!..
\"В каком смысле?\"
Мария Фёдоровна, услышав упоминание о родне, поняла, что её сын, прозрев наконец в несчастье, может добраться и до её изначально пагубной роли в возбуждении ненависти к Аликс. Она решила сама упрекнуть его первой.
\"Ты могла бы написать колонку, которая привлечет этого человека в маске и мы придумаем какую-то уловку… Я не знаю, как это сделать, но мы могли бы найти какой-нибудь способ…\"
– Почему мне Миша жаловался, что ты его не предупредил о твоём намерении передать корону ему? – грозно сказала она, как бывало в детстве, когда её любимчик жаловался на старшего брата.
\"Кэри, не беря в расчет этическую сторону вопроса, я все равно не представляю, с чего начать. Я хочу помочь, но не понимаю, как моя писанина может на что-то повлиять\".
– Как не предупредил?! – возмутился Николай. – Я послал ему заранее телеграмму из Пскова, на которую так и не получил ответа…
Он немного помолчал, беря себя в руки, а потом почти спокойно сказал:
\"Ты о чем?\" – спросила Кэри. \"Благодаря одной из твоих колонок, уволили заместителя мэра. Ты добилась реальных перемен\".
– А что ваш Мимишкин-Пипишкин-Какашкин натворил, – назвал брата детским семейным прозвищем Николай, – когда отказался от короны вообще?! Видите ли, ему нужна воля Учредительного собрания!.. Мало ему было подлецов и мерзавцев в Думе! Конечно!.. Ведь они его не трогали, лили грязь только на меня и Аликс! И никто из Семьи не встал на нашу защиту!.. Если бы я знал, что он так безответственно поступит, что он затеял дружбу с Родзянкой, этим отвратительным лживым боровом, я бы никогда не передал ему трон!..
\"Но там я знала, с чем имею дело, а здесь – совсем другое. В любом случае, солнышко, давай сейчас об этом не спорить. Позволь мне…\"
Уже давно не получавшая от него такого отпора, Мария Фёдоровна поспешила перевести разговор на другую тему.
– А есть ли у тебя что-нибудь из Царского Села? – жалостливо, словно готовясь заплакать, спросила «Гневная». – Как дети и Аликс?
\"Какие-такие \"этические соображения\"?\" – перебила Кэри. \"Что ты имела в виду?\"
– Ничего нет! – горько сказал Николай. – Вся душа изболелась, как они там?!. Но ни строчки, ни двух слов хотя бы… Заговорщики изолировали меня даже от Семьи… Мне не дают теперь ни агентских телеграмм, ни свежих газет!..
\"Я просто хотела сказать, что у журналистов не принято использовать свою работу как приманку для преступников\".
Снова взяв себя в руки, Государь коротко рассказал Марии Фёдоровне не только о внешней канве событий, но и о заговоре Николаши, генералов, Родзянки и Гучкова, о котором он знал раньше, но надеялся успеть преодолеть его победоносным наступлением на фронте.
Кэри сделал паузу, достаточно длинную, чтобы сглотнуть и чтобы прийти в ярость.
В бараке было холодно, свитские мёрзли на улице. Беседу решили продолжить вечером, до обеда и после него. На штабных авто, предоставленных с согласия Алексеева, мать и сын со своими ближними отправились в губернаторский дом, где были отведены покои вдовствующей императрице. По пути Мария Фёдоровна вспомнила вдруг, что не видела среди встречающих графа Фредерикса и его зятя Воейкова. Она спросила об этом Ники.
\"Мы говорим о моей дочери, Мэгс!\"
– Алексеев упросил меня немедленно удалить их из Ставки, – извиняющимся тоном пробормотал Николай. – Он сказал, что в противном случае не гарантирует безопасности от солдатского бунта… Почему-то Воейков вызывает здесь особенную ненависть…
– Но, Ники… – только и произнесла Мария Фёдоровна.
\"Я знаю, Кэри. Я не хотела тебя обидеть. Просто… Ты застала меня врасплох, милая\".
Покои, отведённые в губернаторском доме, не понравились своей простотой вдовствующей императрице. Они навевали на неё тоску и уныние. Когда она вышла к завтраку, накрытому в царской столовой, то и его простое меню, отнюдь не аристократическое, её также удивило.
\"Извини, что потревожила\", – сказала Кэри.
После трапезы, прошедшей в молчании, словно поминки, вдовствующая императрица решила вернуться в свой поезд и квартировать в нём до отъезда.
К вечернему чаю, который на этот раз царь пил в одиночестве, был приглашён Алексеев. Когда чайная церемония была окончена, Николай взял со стола конверт, вынул из него голубой телеграфный бланк и передал его генерал-адъютанту.
\"Не говори так. Мне жаль, Кэри. Пожалуйста, не бросай тру…\"
– Михаил Васильевич! – обратился он к Алексееву твёрдым голосом. – Это – моя телеграмма Родзянке! Поскольку моего брата также заставили отречься от престола, я беру назад своё отречение в его пользу и передаю корону, как и следует по Закону, моему сыну…
Кэри бросила трубку. Мэгс перезвонила через несколько секунд, но она сбросила. Потом пришло сообщение, но Кэри его не открыла, а просто оттолкнула телефон от себя.
– Но, Ваше Величество, в Петрограде царствует смута, там идёт борьба между Временным правительством и Советом… – решил возразить наштаверх. – Ваше отречение, потом отречение Михаила Александровича разожгло противостояние ещё больше…
Она залпом допила остатки воды и пошла к шкафчику, где хранилась наполовину полная бутылка \"Гленливета\". Она не прикасалась к ней больше месяца, и изменения были налицо: она стала лучше спать, лучше себя чувствовать, даже лучше выглядеть.
– Я прошу передать мою телеграмму Родзянке незамедлительно!.. А также иметь в виду её содержание здесь, в Ставке! – повторил ещё раз Государь и отвернулся к окну, давая понять, что аудиенция окончена.
Но сейчас все это было неважно. Она откупорила бутылку, налила стакан до краев, поднесла к губам и сделала маленький глоток. Потом еще один. А когда телефон зажужжал, оповещая о новом смс от Мэгс, она одним махом осушила стакан.
– Хорошо, Ваше Величество! Будет исполнено, Ваше Величество! – откланялся Алексеев. Но думал он при этом совершенно другое: «Как бы не так, господин полковник Романов! Никуда я вашу телеграмму посылать и не буду, а спрячу её подальше от всех! Не ровен час, узнают о ней в верных вам войсках, так они всю мою Ставку поднимут на штыки за Наследника Цесаревича да за вас! Слава Богу, здесь я рассылаю телеграммы и приказы, а вас скоро увезут в Петроград под арест!..»
90
Кэри проснулась от звука рингтона Рэя на телефоне, и сначала не поняла, где она. Бледные лучи солнца пробивались в щель между занавесками. Голова гудела. В конце концов она сообразила, что лежит а полу в гостиной рядом с диваном – вероятно, она свалилась с него ночью.
В тот самый час, когда Государь сделал попытку законным образом, без крови, вернуть трон Цесаревичу, не определяя пока, кто же будет регентом при нём, и встретил глухое, вязкое сопротивление главного генерала-предателя, к Могилёвскому вокзалу подходил первый пассажирский поезд из Петрограда, выпущенный после некоторого перерыва в сообщениях. В нём было много офицеров, обретавшихся в столице за разными надобностями, в отпусках по ранению, по высокопоставленным связям. Теперь они все бежали от солдатско-рабочего мятежа и расправы победившей в Петрограде черни в свои части действующей армии, где пока ещё царила дисциплина. Многие из них для сохранения своей шкуры нацепили на себя красные банты и розетки, но большинство всё же презрело модную мимикрию.
Она потянулась к телефону. Часы показывали 06:08. Пить она начала в начале третьего утра и отключилась вскоре после этого. Получается, она проспала три с половиной часа. Неплохо.
Среди таковых был и полковник граф Лисовецкий. В сопровождении своего вестового Чайковского молодой полковник с белым Георгиевским крестом на шинели и Георгиевским оружием в портупее вышел из вагона. Его вестовой тоже привлекал к себе внимание полным Георгиевским бантом на груди.
На привокзальной площади полковник с вестовым погрузились в санки извозчика и велели везти в гостиницу «Франция», где бывали свободные номера для офицеров. По дороге Пётр увидел, что революционная волна не успела докатиться до Могилёва.
\"Алло\", – тихо сказала она в телефон, боясь услышать собственный голос.
В городе было тихо и пустынно, как прежде. Никаких полотнищ, словно напитанных кровью, покрывших собою почти все фасады и толпы в Петрограде, здесь ещё нигде не было видно. Солдаты и офицеры, попадавшиеся навстречу, были опрятны и подтянуты.
Всё же, когда устроились в своих номерах и вышли потом на улицу, Пётр велел вестовому побродить по городу и разведать ситуацию. Сам он пошёл в штаб с надеждой увидеть там полковника Лебедева. Генштабист оказался на своём рабочем месте.
\"Ты одета?\" – спросил Рэй. Его голос заполнил всю ее голову и вынудил стиснуть зубы.
Друзья крепко обнялись. Приближалось время обеда, и Лебедев пригласил Петра в Офицерское собрание.
По дороге Пётр рассказывал о том, что он видел и пережил в Петрограде, не упомянув о своём приключении в Царском Селе, о преступной бездеятельности Беляева, Хабалова, других генералов и Протопопова.
\"А что?\"
В ответ Лебедев поведал ему, что для многочисленного могилёвского гарнизона события совершенно непонятны, а противоречивые и вздорные слухи, доносящиеся из Петрограда, начинают волновать и раскачивать солдатскую массу. В глубину народа проникают убеждения о том, что «господа царя предали» и скоро будет всё можно… Свобода, значит! Офицеры тоже сбиты с толку, многие уже слышали об успешном заговоре Алексеева, Лукомского, Рузского и ждут, что найдётся волевой генерал, верный присяге, который организует вооружённую поддержку Государя… Но такового пока не видно и на горизонте, поскольку вся армейская верхушка заражена гучковским нигилизмом в отношении Государыни и Государя…
\"А то, что я буду у тебя через десять минут\", – сказал он. \"У нас новая зацепка в деле Сары Калдуэлл\".
– Знаешь, Иван, я хочу повидаться с Николаем Александровичем… – выслушав рассказ Лебедева, открылся ему Пётр. – Ведь царь сейчас в Могилёве?
\"Откуда?\"
– Да, второй день, – подтвердил генштабист и добавил: – Сегодня к нему приехала из Киева вдовствующая императрица…
– Так это её короткий состав я заметил у особой платформы… – уточнил Пётр.
\"Чики заговорил\".
Иван немного подумал и сообщил другу:
– Ты знаешь, наверное, это будет трудно сделать… Алексеев и Лукомский негласно изолировали Государя от всех внешних контактов… К тому же приезд Марии Фёдоровны может тебе помешать встретиться с ним… Кстати, я слышал, что весь сегодняшний вечер Государь проведёт вместе со своей Maman в её поезде… Постой, постой! – вдруг пришло что-то на ум Лебедеву. – Завтра, в воскресенье, в десять утра будет обедня в соборе. Николай Александрович, разумеется не пропустит её… В самом храме за Государем будут наблюдать тысячи глаз… Значит, надо встретить Николая Александровича либо по пути в собор, либо когда он пойдёт обратно в губернаторский дом!.. Так мы и сделаем!.. Пойдём вместе, если кто-то попытается тебя остановить, я отвлеку их внимание!..
…План друзей вполне удался. После обедни, когда Император в окружении значительно поредевшей свиты и нескольких конвойцев вышел из собора и направился к своему дому, из толпы зевак, столпившейся у забора, решительно выступил навстречу царю полковник-кавалерист. Двое господ в штатском, по выправке – явно офицеры, хотели помешать ему, но Генерального штаба полковник Лебедев, успевший снискать уважение всей Ставки, резко окликнул их и потребовал предъявить документы. Когда господа отказались, генштабист выразительно похлопал по кобуре, и они смирились.
Глава двадцать первая
Николай Александрович и Пётр встретились глазами, и царь улыбнулся кавалеристу. Полковник вытянулся перед ним по стойке «смирно», царь протянул ему руку для приветствия и сказал:
Пятнадцать минут спустя Кэри сидела на пассажирском сидении в машине Рэя, следила взглядом за бегущей под колесами разметкой, вдыхала прохладный утренний воздух и надеялась, что все это поможет ей сдержать рвоту.
– Здравствуйте, «корнет Петя»! Какими судьбами в Могилёве?!
– Здравия желаю, Ваше Величество! – рявкнул Пётр и добавил много тише: – Я только что из Петрограда…
\"Поговорим?\" – спросил Рэй.
– А-а… – заинтересованно протянул Государь, – приглашаю тебя сейчас ко мне завтракать…
– Спасибо! – Полковник-кавалерист тут же занял место среди свиты. Полковник-генштабист еле заметно помахал ему рукой.
\"О чем?\"
Император и свитские вошли в дом. Толпа, насладившись зрелищем живого, хотя и отрёкшегося монарха, стала расходиться…
\"Об Эви. Хиллман мне все рассказал\".
Не успел Пётр сбросить свою шинель, как его пригласили в кабинет Государя. Царь стоял прямо за дверью и нетерпеливо ждал гостя.
– Ты видел Александру Фёдоровну? – живо спросил он.
\"Рэй, я не могу\", – сказала Кэри, глядя в окно на проносящиеся мимо дома. \"Пока нет\".
– Да! И привёз Вашему Величеству письмо от Её Величества!
Пётр достал из кармана мундира светло-сиреневый маленький конвертик, протянул его Государю. Николай Александрович тут же раскрыл его.
\"Ладно. Можем поговорить о чем-нибудь другом\".
– Это первое Её письмо после моего отъезда из Могилёва неделю тому назад! Спасибо, Петя! Извини, присядь… Я сейчас только пробегу его глазами… – впился царь в знакомый и любимый почерк жены.
Пётр из того же кармана достал ещё один маленький конверт, от графа Келлера, но не стал вручать, ожидая, когда Николай Александрович кончит читать письмо царицы. Государь выглядел таким обрадованным, получив наконец весточку из дома, что грех было его перебивать.
\"Например?\"
«Мой любимый, бесценный ангел, свет моей жизни!.. – наслаждался Николай ласковыми словами Аликс. – Моё сердце разрывается от мысли, что ты в полном одиночестве переживаешь все эти муки и волнения и мы ничего не знаем о тебе, а ты не знаешь ничего о нас. Теперь я посылаю к тебе двух офицеров, даю каждому по письму и надеюсь, что по крайней мере хоть одно дойдёт до тебя… Молодые люди расскажут тебе о б о в с ё м, так что мне нечего говорить тебе о положении дел…
\"Хиллман сказал, что ночью ты вела себя очень странно. Он волнуется за тебя \".
Родзянко притворялся, что не знает, почему тебя задержали. Ясно, что они хотят не допустить тебя увидеться со мной прежде, чем ты не подпишешь какую-нибудь бумагу, конституцию или ещё какой-нибудь ужас в этом роде. А ты один, не имея за собой армии, пойманный, как мышь в западне, что ты можешь сделать? Это – величайшая низость и подлость, неслыханная в истории, – задерживать своего Государя… Может быть, ты покажешься войскам в Пскове и в других местах и соберёшь их вокруг себя? Если тебя принудят к уступкам, то ты ни в к а к о м с л у ч а е не обязан их исполнять, потому что они были добыты недостойным способом…»
Кэри вздохнула и обернулась к нему. Он был уже без шейного корсета, и глаза его были не такие красные, как ночью. Физически он был в норме, но брови его были нахмурены, а губы – плотно сжаты. Кэри ему посочувствовала: он очень старался выяснить, что с ней, но боялся сказать что-то не то.
«Аликс словно предчувствовала, как это всё происходило во Пскове», – с уважением подумал царь о жене и продолжил чтение, хотя и сознавал, что это очень невежливо по отношению к Петру. Но мальчик с таким теплом смотрел на него, что неловкость Николая прошла.
\"Я почти уверена, что у меня сотрясение после наезда. Вдобавок, я… закрылась, после того, как они уехали. Так что собеседник из меня был так себе\".
«Мы все целуем, целуем тебя без конца. Бог поможет, поможет, и твоя слава вернётся. Это – вершина несчастий!.. Я не могу ничего советовать, только будь, дорогой, самим собой. Если придётся покориться обстоятельствам, то Бог поможет освободиться от них. О, мой святой страдалец! Всегда с тобой неразлучно твоя Жёнушка».
Радость от письма, печаль от того, что в нём говорилось, – всё смешалось в душе Николая. Он даже прикрыл на минуту глаза, чтобы не смущать своим состоянием Петю. Когда он снова открыл их, то увидел, что молодой полковник деликатно смотрит в сторону, но в руке держит ещё один конверт. Пётр тоже понял, что Государю теперь можно вручить послание графа Келлера. Он протянул его царю.
\"А сейчас тебе лучше?\" – скептически спросил Рэй.
– От кого? – коротко осведомился Николай Александрович.
\"Сравнительно. Почему ты спрашиваешь?\"
– От моего корпусного командира графа Келлера, – доложил полковник, – граф хотел предупредить Вас об измене в Ставке… Наверное, оно устарело… Я выехал с ним из Ясс девятнадцатого и немного не успел до Вашего отъезда из Царского Села…
– Я знал о заговоре, но не о его масштабах… – печально сказал Николай Александрович. – Но всё равно, передай мою благодарность графу Келлеру, когда ты его увидишь… Что происходит в Петрограде? Что думает кавалерия, действующая армия обо всей этой истории? – задал царь мучивший его вопрос.
\"Потому что от тебя несет, как с винодельни\", – откровенно ответил он.
В ответ Пётр чётко и ясно, с выводами о совершенной профессиональной непригодности российского генералитета в большей его части, рассказал о событиях в Петрограде и Царском Селе, которым был свидетель, о неорганизованности верного царю офицерства в Ставке. Он пересказал сведения, имевшиеся у Лебедева, о том, что Алексеев даже от офицеров своего штаба скрыл ответы командующего Гвардейской кавалерией Хана Нахичеванского и командира 3-го конного корпyca графа Келлера, возражавших на циркуляр наштаверха об отречении Государя. Оба выразили полную поддержку Государю и готовность умереть за Него.
– Как ты думаешь, мой мальчик, – ласково обратился Николай Александрович к Пете, и у молодого полковника от такого семейного обращения заныло сердце, – как ты думаешь, найдётся ли здесь, на Ставке, генерал, который мог бы связать воедино все нити сопротивления изменникам и веско сказать своё слово Родзянке и Алексееву?
Она смерила его уничижительным взглядом. Он продолжил.
– Здесь я мало кого знаю, но граф Келлер, я уверен, готов хоть сегодня по первому знаку Вашего Величества выступить в поход! – пылко отреагировал Пётр. – Хотя, может быть, вашему Величеству следовало бы отправиться к нам в Яссы или в штаб Румынского фронта, где, я уверен, Вы окажетесь посреди верных Вам войск и где можно опереться на военную силу!
– Я уже пытался опереться на Северный фронт… – с сожалением тихо сказал Государь. – А главное, Третий корпус и Румынский фронт очень далеко от Могилёва.. Я думаю, что мой поезд изменники не пропустят даже до Киева, не то что до Ясс… Вырваться из Ставки верхом, с тобой и верной сотней казаков, – значит снова очутиться в пустоте, стать беглецом, а не оставаться Императором, отцом Цесаревича, которому отныне принадлежит корона… Это недостойно!.. К тому же в руках петроградских террористов и черни – мои Жена и Дети… Родзянко уже угрожал мне репрессиями против Них, а Петроградский Совет – ещё более разнузданные мерзавцы-социалисты…
\"Я просто хотел убедиться, что ты готова\".
Николай на мгновенье остановился, а затем продолжал размышлять вслух:
\"Я даже не знаю, к чему\", – напомнила она ему.
– Если конный корпус графа Келлера пойдёт на Могилёв походным порядком, не по железной дороге, которой владеют изменники бубликовы, а изменники в штабе Ставки не отдадут ему приказа на выдвижение, может начаться гражданская война, которой я всеми силами пытаюсь избежать… Я мог бы начать такую войну ещё в Пскове, отдав приказ арестовать Рузского и Данилова… Я ждал результатов экспедиции генерал-адъютанта Иванова и прибытия полков с Северного фронта к Царскому Селу… И не дождался… – печально закончил царь.
\"Я же сказал тебе, что получил наводку от Чики\".
– Как, Ваше Величество, разве не Вами были отданы приказы Николаю Иудовичу ждать встречи с Вами, ничего не предпринимая, были отозваны назад к Двинску два полка Северного фронта и отменена посылка войск в Петроград с Западного фронта? – удивился Пётр.
– Какие приказы? – в свою очередь искренне изумился царь. – Я таких приказов не отдавал…
\"И как же тебе удалось развязать ему язык?\" – спросила Кэри, приподнимая брови.
– Значит, и здесь генералы Вас обманули!.. – горестно сказал Пётр. – Мой друг здесь, в Могилёве, сказывал мне, что видел копии этих телеграмм в папке у Алексеева…
– Вот мерзавцы!.. – вырвалось у Государя, его лицо приобрело несвойственную ему жёсткость. – Бог даст, доберусь ещё до них!
– Ваше Величество, граф Келлер направил меня в Ваше распоряжение… – напомнил полковник Государю. – Чем я могу быть полезным Вашему Величеству?
\"Я не могу об этом говорить\".
Николай ласково, по-отечески взглянул на Петра и задумчиво сказал:
– Я несколько дней останусь ещё в Могилёве… Потом поеду в Царское Село, к Семье… Львов, Родзянко и Алексеев обещали мне вместе с Семьёй свободный проезд в Англию, к родственникам… Это означает изгнание… Но я хочу остаться в моей милой России, ради которой я готов пожертвовать всем, не только властью… Однако прежде чем окончательно на что-либо решаться, я хочу внимательно изучить обстановку в Петрограде, на Северном и Западном фронтах, на юге России… А тебя прошу, – Император подошёл к сидящему на стуле Петру и положил ему руку на плечо, словно посвящая его в рыцари, – числа до десятого побудь здесь, в Ставке, и посмотри, кому можно верить… Я собираюсь ещё написать прощальный приказ по армии и флоту… Потом я жду тебя в Царском Селе…
\"Серьезно? Ты мне не скажешь?\"
91
\"Тебе лучше не знать, Кэри. Тогда ты сможешь сказать правду, когда тебя будут допрашивать в отделе внутренних расследований\".
Прошло две недели с того дня, когда Николая Александровича привезли в качестве арестанта в любимый и такой покойный прежде Александровский дворец. Алексеев, как оказалось, лгал относительно истинного положения Государя, объявив ему в последнюю минуту перед отходом царского поезда из Могилёва о приказе Временного правительства арестовать бывшего Императора. Четыре депутата Государственной думы[153], оказывается, прибыли в Ставку не для почётного сопровождения его в Царское Село, как обманно утверждал начальник штаба, а как тюремные надзиратели. Алексеев лгал потому, что боялся прозрения Государя и его приказа верным солдатам и офицерам поднять на штыки изменников. Такая возможность существовала вплоть до самого отъезда Николая из Ставки.
\"Господи, Рэй – внутренние расследования? Что ты натворил – сломал ему второй локоть?\"
Особенно острая ситуация возникла в тот день, когда Император написал буквально кровью сердца прощальный приказ по армии и флоту и должен был прийти к офицерам Ставки для того, чтобы поблагодарить их за совместную работу и попрощаться. Алексеев боялся, что это сердечное обращение к доблестным войскам может настолько возбудить их монархические и патриотические чувства, что они откажутся повиноваться генералам-предателям и самостоятельно задавят бунтовщиков в столицах. С ведома Гучкова он скрыл прощальное слово Верховного Главнокомандующего, не опубликовав его и не разослав по войскам.
Он не ответил, и они просидели две минуты молча. Никто не возражал. Они не злились друг на друга. Тишина была даже успокаивающей. В конце концов Рэй сказал:
Во время последней встречи в большом зале управления дежурного генерала Ставки возбуждение и нервный подъём офицеров были столь велики, что казалось, дай только Государь знак или скажи он резкое слово в адрес изменников – и генералов-предателей немедленно растерзают. Николай Александрович почувствовал это. Он понимал, что другого такого момента, когда главные заговорщики стояли малой кучкой против двух сотен крепких, наэлектризованных его сторонников, может никогда не повториться. Но он не мог переступить через свою незлобивость и нежелание видеть кровь, брать грех убийства на свою душу. Сохранить власть, не представлявшую для него самоцели, ценой смерти нескольких генералов, которых ещё десять дней тому назад он любил и уважал, Государь совсем не желал. Он прервал свою речь и вышел из зала…
Алексеев тоже всё понял. Наштаверх сделал всё, чтобы к середине того же дня царь был отправлен под охраной добровольных тюремщиков-думцев в Царское Село.
\"А мы идеальная пара, правда?\"