Сара Пекканен, Грир Хендрикс

Безымянная девушка

© Greer Hendricks, Sarah Pekkanen, 2018

© Новоселецкая И., перевод, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019

Часть 1

Приглашаются женщины в возрасте от 18 до 32 лет для участия в исследовании нравственно-этических принципов, которое проводит известный нью-йоркский психиатр. Щедрое вознаграждение и анонимность гарантируются. Подробности по телефону.



Легко судить других. Мать, что орет на своего ребенка в магазине, катя тележку с упаковками сухих завтраков и печенья «Орео». Водителя за рулем дорогой машины, подрезавшего не столь быстрый автомобиль. Женщину, что громко смеется в мобильный телефон, сидя в тихом кафе. Мужа, изменяющего жене.

А если б вы знали, что орущая мать в тот день потеряла работу?

Что если водитель обещал сыну быть на школьном спектакле с его участием, а ему по настоянию начальника пришлось задержаться на совещании, которое было созвано в последний момент?

Что если женщине из кафе позвонил ее возлюбленный – мужчина, разбивший ей сердце?

Что если жена неверного мужа постоянно шарахается от его прикосновения?

Лен Дейтон

У каждого из нас есть свои причины поступать так или эдак. Даже если мы скрываем эти причины от тех, кто, по их мнению, хорошо нас знает. Даже если эти причины погребены столь глубоко в нашем сознании, что мы сами их не можем распознать?

В Париже дорого умирать

Глава 1

Глава 1

16 ноября, пятница

В небе бесцельно летали птицы. Такой уж это был денек — предвестник скорого конца лета. Некоторые кружились аккуратными стайками, другие — тучами, а в самой вышине — одиночки, не любящие коллектив.



Я отвернулся от окна. Мой посетитель из посольства продолжал жаловаться на жизнь.

Многие женщины стремятся предстать перед окружающими в определенном образе. И я их преображаю, за сорок пять минут. Это моя работа.

— Париж живет в прошлом, — насмешливо говорил курьер. — Мане в опере, Дега на балете. Эскофье готовит, Эйфель строит, слова Дюма, музыка Оффенбаха. О-ля-ля, наш Париж веселится, месье, отдельные кабинеты гарантируют конфиденциальность, а Шлиффен ничего не планирует.

По окончании сеанса мои клиентки – совсем другие женщины. Посвежевшие, более уверенные в себе. Пожалуй, даже более счастливые.

— Они не такие, — возразил я. Несколько птиц подлетели к окну, решая, склевать или не склевать зернышки, которые я насыпал на подоконник.

Но я могу предложить лишь временное преображение. Люди всегда возвращаются к своим основам.

Инструментов, которыми владею я, недостаточно, чтобы произвести подлинную перемену.

— Все, кого я встречал, именно такие, — заявил курьер. Он тоже перестал смотреть на горбатые крыши и, отворачиваясь от окна, заметил кусочек белой штукатурки на рукаве. Курьер стряхнул кусочек с таким раздражением, будто это сам Париж посягнул на него. Он одернул аккуратный жилет с широкими лацканами, а затем сел на стул, предварительно осмотрев сиденье. Как только он отошел от окна, птицы вернулись и принялись клевать насыпанный мной корм.

* * *

Я пододвинул курьеру кофейник.

Пятница, без двадцати шесть вечера. Час пик. Зачастую именно в эту пору у кого-то возникает желание прихорошиться, соответственно, это время я обычно вычеркиваю из своего личного расписания.

— Настоящий кофе, — прокомментировал он. — Похоже, французы нынче пьют только растворимый.

Поезд метро прибывает на станцию «Астор-плейс», двери вагона раздвигаются, и я первой выхожу на платформу. Правая рука, в которой я несу тяжелый черный чемоданчик с принадлежностями для макияжа, как всегда, буквально отваливается к концу долгого рабочего дня.

На сем, удовлетворившись соблюденным мной этикетом, он расстегнул лежавший на коленях портфель. Это был большой черный портфель с кучей документов, один из которых он протянул мне.

Чтобы вместе с чемоданчиком протиснуться в узкий проход, руку со своей ношей я завожу за спину. Машинально, поскольку сегодня уже в пятый раз преодолеваю турникеты. Потом торопливо поднимаюсь по лестнице.

— Прочтите в моем присутствии. Я не могу вам это оставить.

По выходе на улицу я достаю из кармана кожаной куртки мобильный телефон и проверяю в нем свое расписание, которое «БьютиБазз» обновляет как минимум раз в день. Я указываю часы, в которые могу работать, и мне присылают заказы.

— Секретные сведения?

— Нет, ксерокс сломался, так что это единственный экземпляр.

Сегодня мой последний рабочий визит должен состояться в районе Восьмой авеню и Нью-Йоркского университета. Запланирован полуторачасовой сеанс, то есть мне предстоит обслужить двух клиенток. Мне известны адрес, фамилии и контактный телефон. Но я понятия не имею, кого увижу перед собой, когда постучу в дверь.

Я прочел бумагу, оказавшуюся обычной докладной, и вернул курьеру.

— Полная чушь, — сказал я. — Извините, что вам пришлось тащиться ко мне с этой ерундой.

Правда, незнакомых людей я не боюсь. Опыт показывает, что остерегаться нужно знакомых: нередко они куда опаснее.

Он пожал плечами:

Я запоминаю точное местоположение нужного мне дома и затем направляюсь к нему, по пути обходя мусор, вывалившийся из переполненной урны. Прохожу мимо частного магазина, на окнах и дверях его владелец с громким лязгом и скрежетом опускает решетки. Миную трио студентов с рюкзаками на плечах, которые в шутку пихают друг друга.

— Зато появился повод уйти из конторы. К тому же совершенно ни к чему, чтобы люди вроде вас все время ходили в посольство.

За два квартала до дома, где живут мои клиентки, звонит мой телефон. На дисплее высвечивается номер мамы.

Этот курьер был новеньким. Все они так начинают. Крепко сбитые молодые люди с настороженным взглядом, старающиеся доказать свою полезность. А еще всяческим образом демонстрирующие, что Париж им безразличен. Ближайшие часы пробили два и распугали птиц.

Я отвечаю не сразу – смотрю на маленькое круглое фото моей улыбающейся мамы.

— Романтика, — сказал курьер. — Не понимаю я, что в Париже романтичного, кроме парочек, целующихся на улице, потому что город перенаселен и им больше некуда податься. — Он допил кофе. — Кофе превосходный. Ужинаете сегодня в городе?

Через пять дней я поеду домой на День благодарения и увижу ее, напоминаю я себе.

— Да, — ответил я.

Но не ответить на звонок мамы я не могу.

— С вашим приятелем-художником Бирдом?

Как всегда, я ощущаю тяжкий груз чувства вины.

Я одарил курьера взглядом, которым англичанин одаривает англичанина. Курьер неловко поерзал.

– Привет, мам. Все хорошо? – спрашиваю я.

— Послушайте… Вы только не подумайте… то есть… вы не… ну, это…

– Все замечательно, родная. Просто хотела услышать твой голос.

— Да не оправдывайтесь вы, — сказал я. — Конечно, я под наблюдением.

Я представляю ее в кухне дома на окраине Филадельфии, где я выросла. Она помешивает на плите подливку – они ужинают рано, и в пятницу меню всегда одно и то же – жареное мясо с картофельным пюре, – потом откупоривает бутылочку «Зинфанделя», собираясь побаловать себя бокалом вина, который она неизменно выпивает вечером в выходные.

— Я просто вспомнил, как вы говорили, что всегда ужинаете по понедельникам с Бирдом, художником, заметил у вас на столе отложенную книгу Скиры по искусству и предположил, что вы собираетесь вернуть ее Бирду.

— Правильная догадка, — кивнул я. — Вам следовало бы работать на моем месте.

Курьер, улыбнувшись, покачал головой:

Маленькое окошко над раковиной занавешено желтыми шторами, на ручке духовки висит кухонное полотенце с изображением скалки, на которой написано: «Катай и радуйся». Цветастые обои в некоторых местах отходят по швам; в нижней части холодильника вмятина: отец пнул с досады, когда «Орлы»[1] проиграли в решающем матче.

— Вряд ли. Пришлось бы постоянно общаться с французами. Хватит с меня и того, что вечером приходится вращаться среди них.

— Французы хороший народ, — заметил я.

Он у меня страховой агент, и к его возвращению домой с работы ужин будет готов. Мама чмокнет его в щеку. Они позовут к столу мою сестру Бекки, помогут ей нарезать мясо.

– Сегодня утром Бекки сама застегнула молнию на куртке, – сообщает мама. – Без посторонней помощи.

— Вы сохранили конверты? Я принес раствор йодида калия.

Бекки на шесть лет моложе меня, ей двадцать два.

– Фантастика, – комментирую я.

Я протянул ему полученные за предыдущую неделю почтовые конверты. Он достал флакончик и аккуратно обработал конверты.

Порой я жалею, что живу далеко от отчего дома и не имею возможности помогать родителям. А иногда я думаю об этом с облегчением, и мне ужасно стыдно за себя.

— Заклеены повторно с помощью крахмала. Каждое чертово письмо. Слишком тщательная работа, чтобы быть случайностью. Будьте осторожны.

– Послушай, давай я позже перезвоню? – продолжаю я. – На работу бегу.

Он убрал в портфель конверты с проступившими в результате химической реакции коричневыми пятнами.

— Не стоит оставлять их тут.

– О, тебя наняли еще на одно шоу? – мгновенно оживляется мама.

— Не стоит, — ответил я и зевнул.

— Не понимаю, чем вы занимаетесь целыми днями, — сказал курьер. — Как находите себе занятие?

Я медлю с ответом.

— Ровным счетом ничем, разве что варю кофе тем, кто интересуется, чем я весь день занимаюсь.

Я не могу сказать ей правду и потому выпаливаю:

— Ага, ну что же, спасибо за ленч. Старая грымза отлично готовит, хоть и вскрывает над паром вашу корреспонденцию. — Он подлил нам обоим еще кофе. — Для вас есть работа. — Он добавил в кофе нужное количество сахара и протянул чашку мне. — Речь идет о человеке по фамилии Датт, который заходит сюда, в «Пти-Лежьонер». Это тот самый, что сегодня во время ленча сидел напротив нас.

– Да, только это небольшая постановка. Скорее всего, даже не получит освещения в прессе. Но грим там довольно сложный, нешаблонный.

Повисла пауза, затем я спросил:

– Я горжусь тобой, – говорит мама. – Жду не дождусь, когда услышу обо всем на следующей неделе.

— И что вы хотите о нем узнать?

Она хочет, я чувствую, еще что-то добавить, но я завершаю разговор, хоть еще и не прибыла на место – в студгородок Нью-Йоркского университета.

— Ничего, — ответил курьер. — Мы ничего не хотим о нем узнать, мы хотим передать ему информацию.

– Поцелуй за меня Бекки. Я люблю вас.

— Напишите адрес и отнесите на почту.

* * *

Курьер кисло улыбнулся.

Для себя я установила определенные правила, которым начинаю следовать еще до того, как непосредственно приступаю к работе.

— Он должен быть уверен в полной достоверности этих сведений.

Своих клиентов я оцениваю с первой секунды встречи – отмечаю, что брови будут смотреться лучше, если их сделать темнее, а нос с помощью разных оттенков пудры нужно подкорректировать, чтобы визуально он казался тоньше, – но я знаю, что и клиенты оценивают меня.

— Что за сведения?

Первое правило: форма одежды. На работу я хожу во всем черном, что избавляет меня от необходимости каждое утро компоновать новый наряд. К тому же черный цвет придает мне более авторитетный вид. Я выбираю удобную одежду из комфортных тканей, которые годны для машинной стирки и в семь часов вечера выглядят столь же опрятно, как и в семь часов утра.

— Информация о выпадении радиоактивных осадков, начиная со взрыва в Нью-Мехико до самых последних испытаний. Здесь также отчеты из госпиталя в Хиросиме и о пострадавших при бомбардировке, и различные сведения о воздействии радиоактивных осадков на клетки и растения. Для меня все это слишком сложно, но вы можете с ними ознакомиться, если ваши мозги в состоянии это переварить.

Поскольку личное пространство исчезает, когда я колдую над лицом клиентки, мои ногти всегда коротко пострижены и закруглены, дыхание мятное, волнистые волосы собраны на затылке в нетугой пучок. Я никогда не отступаю от этого стандарта.

Я обрабатываю руки антисептическим гелем «Germ-X», сую в рот мятный леденец и звоню в квартиру № 6D. За пять минут до начала сеанса. Это еще одно правило.

— А что мы с этого будем иметь?

— Ничего.

На лифте я поднимаюсь на шестой этаж и иду по коридору на звук громкой музыки – песни «Рев» в исполнении Кэти Перри. Иду на встречу с клиентками. На одной – банный халат, на второй – футболка и шортики. Мой нос улавливает признаки их недавних косметических манипуляций – запахи краски для мелирования волос девушки по имени Мэнди и лака, сохнущего на ногтях помахивающей руками Тейлор.

— Мне необходимо знать, сколько времени уйдет на вычленение дезы. Эксперт увидит за минуту? Экспертная комиссия за три месяца? Раз уж мне предстоит подложить эту бомбу, я должен знать длину запала.

– Куда собираетесь? – спрашиваю я.

— Нет никаких оснований сомневаться в подлинности этой информации. — Он щелкнул замком портфеля, будто подтверждая сказанное.

На вечеринке освещение наверняка будет более ярким, чем в клубе; а для романтического ужина требуется более мягкий макияж.

— Ну и хорошо, — сказал я. — Кому Датт ее передаст?

– В «Светильник».

— Это не по моей части, старина. Я ведь всего лишь мальчик на побегушках. Я отдаю досье вам, вы передаете его Датту, позаботившись при этом, чтобы он не узнал, откуда оно. Можете прикинуться, что работаете на ЦРУ, если хотите. Вы человек новый, за вами ничего нет, так что все должно пройти гладко.

Заметив мой непонимающий взгляд, она добавляет:

Курьер побарабанил пальцами, показывая, что ему пора уходить.

– Это в районе мясников[2]. Дрейк была там вчера вечером.

— Ну и что мне делать с этой кипой бумаг? Положить ему на тарелку за обедом?

– Круто, – комментирую я.

— Не волнуйтесь, об этом позаботятся. Датт будет знать, что бумаги у вас, свяжется с вами и спросит о них. Ваша задача дать ему возможность их забрать. Но очень неохотно.

Мой взгляд скользит по разбросанным на полу вещам – зонтику, скомканному серому свитеру, рюкзаку, – потом на низком столике я сдвигаю в сторону упаковки из-под попкорна и полупустые банки «Ред Булл» и ставлю на него свой саквояж. Расстегиваю его. Бока раздвигаются, как гармошка, появляются поддоны с косметикой и кисточками.

— Меня что, внедрили сюда шесть месяцев назад именно ради этого дела?

Пожав плечами, он положил на стол кожаную папку.

– Какой образ предпочитаете?

— Это настолько важно? — поинтересовался я. Курьер молча направился к двери, резко распахнул ее и словно огорчился, обнаружив, что никто не подслушивает у замочной скважины.

Некоторые визажисты жадничают, стараясь за день обслужить как можно больше клиентов. Я же в своем расписании выделяю время на то, чтобы задать кое-какие вопросы. Одна женщина хочет дымчатый макияж глаз и естественные губы, другая воображает себя с алым ртом и чуть тронутыми тушью ресницами. Тратя несколько минут на разговоры в начале встречи, я существенно экономлю свое рабочее время.

— Чертовски хороший кофе, — проговорил он. — Впрочем, он всегда хороший.

Снизу доносилась звучащая по радио поп-музыка. Потом музыка смолкла, сменившись фанфарами и жизнерадостной рекламой шампуня.

Но я также доверяю собственному чутью и своим наблюдениям. Когда эти девушки говорят, что они хотят выглядеть сексуально, в пляжном стиле, я понимаю, что на самом деле их привлекает образ Джиджи Хадид: ее фото – на обложке журнала, что валяется на диванчике.

— Это «Радио Джанни», ваша любимая волна, — провозгласил ведущий.

– Какая у вас специализация в университете? – любопытствую я.

Стоял отличный день для работы пиратских радиостанций, находящихся на кораблях: пригревающее солнце и три мили спокойного синего моря давали право на беспошлинные сигареты и виски. Я добавил это к длинному списку работ, что были лучше моей. Я услышал, как хлопнула входная дверь. Курьер ушел. Затем я вымыл чашки, налил Джо свежей воды и дал поклевать ракушку моллюска, прихватил документы и пошел вниз чего-нибудь выпить.

– Коммуникативные системы. Обе хотим заниматься рекламой, – голос у Мэнди скучный, словно ей надоело докладывать назойливым взрослым теткам, кем она мечтает стать, когда вырастет.

Глава 2

– Интересно, – говорю я, ставя стул с прямой спинкой на самое яркое место в комнате, прямо под потолочный светильник.

«Пти-Лежьонер» представлял собой отделанный пластиком амбар с зеркалами, бутылками и пинбол-машинами. Постоянными клиентами, приходящими сюда обедать, были местные бизнесмены, клерки из ближайшего отеля, две девушки-немки, работающие в бюро переводов, парочка музыкантов, каждый день спавших допоздна, два художника и некто Датт, которому я и должен был всучить результаты исследований по радиоактивным осадкам. Еда тут была вкусной. Готовил лично мой домовладелец, известный в округе как Голос — бестелесный голос, чей рев доносился без всяких усилителей аж до шахты лифта. Как поговаривали, Голос некогда владел рестораном на бульваре Сен-Мишель, где во время войны собирались члены Национального фронта. Он едва не получил сертификат, подписанный лично генералом Эйзенхауэром, но когда американцы прознали о его политическом прошлом, то вместо этого ресторан был объявлен запрещенным для посещения, и на протяжении года его еженедельно трясла военная полиция.

Начинаю с Тейлор. За сорок пять минут я должна создать образ, который она желает увидеть в зеркале.

Голос терпеть не мог, когда заказывали «хорошо прожаренный бифштекс с колбасной нарезкой» как основное блюдо или половинку порции чего бы то ни было. Постоянные клиенты получали увеличенные порции. А также постоянные клиенты получали льняные салфетки, пользоваться которыми, однако, предстояло как минимум неделю. Но сейчас обеденное время уже кончилось. Из глубины кафе доносились голоса — визгливый моей домовладелицы и мягкий месье Датта, говоривший:

– У вас потрясающая кожа, – отмечаю я. Еще одно правило: найти во внешности клиентки достоинство, заслуживающее похвалы. В случае Тейлор это не представляет труда.

— Вы совершаете большую ошибку. На авеню Анри Мартен вы заплатите сто десять тысяч франков и больше никогда не получите их обратно.

– Спасибо, – благодарит она, не поднимая глаз от телефона. И принимается комментировать фотографии, которые видит в ленте «Инстаграма». – Кто еще не насмотрелся на фотографии маффинов?

— И все же я рискну, — заявил мой домовладелец. — Выпейте еще коньяку.

– У Жюль и Брайана снова любовь. Фу…

Месье Датт заговорил снова низким вкрадчивым голосом, явно взвешивая каждое слово:

– Романтический закат, ну-ну… рада, что ты так обалденно проводишь пятничный вечер на своем балконе.

— Радуйтесь тому, что есть, мой друг. Не ищите легких денег, которые подорвут вашу репутацию. Довольствуйтесь меньшим, и это приведет вас к успеху.

Работая, я постепенно отвлекаюсь от болтовни девушек, которую я теперь воспринимаю как отдаленный шум – вроде жужжания фена или гула городского транспорта. Мое внимание сосредоточено на лице клиентки: на область подбородка я наношу разные оттенки основы, чтобы подобрать тон, идеально соответствующий цвету ее кожи; смешиваю медный и песочный пигменты, оттеняющие золотистые крапинки в ее глазах; растушевываю на щеках бронзер…

Звонит ее мобильный.

Я перестал подслушивать и прошел мимо бара к моему обычному столику снаружи. Легкая дымка, обычно предвещавшая очень жаркий парижский денек, исчезла. Теперь стоял невыносимый зной. Небо приобрело цвет застиранного синего рабочего комбинезона, и на нем виднелись едва заметные штрихи перистых облаков. От жары асфальт раскалился, и красиво расположенные зеленщиками на лотках фрукты с овощами добавляли свой аромат к запахам летнего дня. Официант с морщинистыми руками тайком потягивал холодное светлое пиво, а расположившиеся на террасе старики грели свои старые кости. Собаки весело задирали лапы, а юные девушки с едва заметным макияжем на лицах облачились в свободные легкие платья и скрепляли волосы эластичными лентами.

Тейлор перестает набивать на дисплее сердечки и вытягивает телефон в руке.

Через дорогу юноша аккуратно прислонил мотоцикл к стене общественной бани, достал баллончик красной краски, встряхнул и написал через всю стену: «Читайте сегодняшнюю „Юманите“». Затем оглянулся и добавил огромные серп и молот. Вернувшись к мотоциклу, он уселся на него верхом и оглядел написанное. С заглавной «Ю» вниз текла толстая красная струйка. Парень подошел обратно к стене и аккуратно промокнул тряпкой лишнюю краску. Еще раз огляделся по сторонам, но никто не собирался на него орать, так что он тщательно подрисовал одну букву, завернул баллончик в тряпку и убрал в корзину. Потом нажал на стартер, из выхлопной трубы вырвался клуб синеватого дыма, мотор затарахтел, и парень на своем мотоцикле поехал куда-то дальше по бульвару.

– Засекреченный номер. Ответить?

– Конечно! – восклицает Мэнди. – Вдруг это Джастин.

Я уселся за столик и махнул старому Жану, чтобы тот принес мне «сюз», как обычно. Пинбол-машины сверкали огоньками в стиле поп-арта, позванивали и жужжали, когда металлические шарики касались флипперов, набивая очки. Зеркальный интерьер создавал ложное впечатление о размерах кафе, и солнечная улица отражалась до самой глубины темного помещения. Я открыл папку с документами, закурил и принялся читать, потягивая «сюз» и наблюдая за жизнью квартала. К наступлению часа пик, когда автомобильное движение начало расти, я уже осилил девяносто три страницы и почти понял прочитанное. Я отнес документы к себе и спрятал. Пришла пора навестить Бирда.

Тейлор морщит носик.

Я жил в семнадцатом округе. Волна модернизации, прокатившаяся по авеню Нёйи и изрядной части западных районов Парижа, миновала грязный квартал Терн. Я дошел до авеню Гранд-Арме. Триумфальная арка венчала площадь Звезды, и машины отчаянно старались протолкнуться на площадь. Тысячи красных огоньков сверкали, как кровавые звезды в теплой дымке выхлопных газов. Стоял теплый парижский вечер, в воздухе витал аромат сигарет «Голуаз» и запах чеснока, а люди и машины двигались в той слегка истеричной манере, которую французы называют «élan».

– Вот скажи, кто отвечает на звонки в пятницу вечером? Пусть сообщение оставляет.

Я вспомнил разговор с человеком из Британского посольства. Похоже, он сегодня расстроился, довольно подумал я. Я не хотел его обидеть. Никого из них не хотел обидеть, коль уж на то пошло. Нет никаких оснований полагать, что это не подлинники. Я громко фыркнул, привлекая к себе внимание. Должно быть, прохожие подумали, вот еще один идиот-англичанин. И эта история с Бирдом. Откуда они узнали, что я собирался поужинать с ним сегодня? Бирд, подумал я, книжка по искусству Скиры… Полная чушь. Я Бирда едва знал, хоть он англичанин и завсегдатай в «Пти-Лежьонер». В прошлый понедельник я с ним ужинал, но никому и словом не обмолвился, что собираюсь поужинать с ним снова нынче вечером. Я профессионал. Я бы и родной матери о своих планах не рассказал.

Несколько мгновений спустя она все же нажимает клавишу «громкой связи», и комнату заполняет мужской голос.

Глава 3

– Это Бен Куик, ассистент преподавателя-психиатра. Я подтверждаю, что доктор Шилдс ждет вас на прием в эти выходные: завтра и в воскресенье с восьми до десяти утра. Место встречи то же: Хантер-Холл, комната 214. Я встречу вас в вестибюле и провожу до кабинета.

Тейлор закатывает глаза, и я спешу отвести руку с тушью для ресниц.

Уже начало темнеть, когда я наконец миновал уличный рынок рядом с жильем Бирда. Дом был серым и обшарпанным, впрочем, как и большинство домов на этой улочке. Да и, вообще-то говоря, почти во всем Париже. Я нажал ручку. В вестибюле лампочка в двадцать пять ватт тускло освещала ряды маленьких почтовых ящиков. На некоторых ящиках имелись визитные карточки, на других фамилии были написаны наискось шариковой ручкой. В глубине холла толстые кабели тянулись в двадцатке деревянных ящиков. В случае поломки обнаружить место разрыва тут будет довольно-таки проблематично. В самом конце за дверью виднелся внутренний дворик. Каменный, серый и сверкающий от воды, капавшей откуда-то сверху. Унылый дворик из тех, что всегда ассоциировались у меня с британской тюрьмой. Во дворе стоял консьерж и взирал на меня с видом, явственно выражавшим «вот только попробуй пожаловаться». Если тут вспыхнет мятеж, то начнется он с внутреннего двора. Студия Бирда находилась на самом верху скрипучих узких ступенек. Там царил хаос. Не такой, как после взрыва, а из тех, на организацию которого требуются годы. Разбрасывайте вещи, рассовывайте их по углам лет пять, добавьте сломанные предметы, затем еще года два не стирайте пыль, чтобы она спокойно улеглась толстым слоем, — и вы получите студию Бирда. Единственным чистым местом тут было огромное окно, сквозь которое закатные лучи освещали помещение мягкими розовыми тонами. Повсюду валялись книги и миски с затвердевшей глиной, стояли ведерки с грязной водой и мольберты с незаконченными картинами. На продавленной софе валялись номера английских воскресных газет, не читанные и не развернутые. Здоровенный пластиковый стол, который Бирд использовал как палитру, был весь заляпан краской, а одну стену целиком занимал лист картона в пятнадцать футов высотой, на котором Бирд рисовал панно. Я зашел прямиком в студию — дверь тут вечно была открыта настежь.

– Пожалуйста, сидите спокойно, – прошу я.

— Ты мертва, — громко заявил Бирд, стоявший на стремянке — он рисовал одну из фигур на самом верху панно.

– Простите. Мэнди, и чем только я думала? Завтра утром я ведь даже глаза не смогу продрать от похмелья.

— Да я все время забываю, что мертва, — ответила ему натурщица. Обнаженная девушка в неловкой позе лежала на каком-то ящике.

– Так забей.

— Просто не шевели правой ногой, — велел ей Бирд. — А руками можешь двигать.

– Ага. На пятьсот баксов? Это ж целых два свитера «Rag & Bone».

Голая девица с видимым удовольствием потянулась.

При этих словах я на мгновение отвлекаюсь: пятьсот долларов я зарабатываю за десять сеансов.

— Так нормально? — поинтересовалась она.

– Уфф. Забудь. Черта с два я поставлю будильник на ранний час ради какого-то тупого тестирования, – принимает решение Тейлор.

— Ты чуть сдвинула колено, да что за чертов… А, ладно, назовем это чертов день. — Он прекратил рисовать. — Одевайся, Анни.

«Красиво живут», – думаю я, глядя на скомканный свитер в углу.

Девушка оказалась высокой, лет двадцати пяти на вид. Темненькая и симпатичная, но не красавица.

Потом, поддавшись любопытству, спрашиваю:

— Я могу принять душ? — спросила она.

– Тестирование?

— Боюсь, вода не очень горячая, — сказал Бирд. — Но попробуй, может, уже согрелась.

Тейлор пожимает плечами.

Девушка набросила на плечи махровый мужской халат и сунула ноги в шелковые шлепанцы. Бирд очень медленно спустился по стремянке, на которой доселе торчал. В помещении пахло льняным маслом и скипидаром. Бирд протер кисточки тряпкой. Большое полотно было практически закончено, хотя отнести его к какому-либо стилю представлялось несколько затруднительным. Возможно, ближе всего к манере Кокошки или Сутина, но более утонченное, менее живое, чем у них. Бирд постучал по лесам, к которым была прикреплена стремянка.

– Один преподаватель психологии проводит исследование и набирает для тестирования студентов.

— Сам сделал. Неплохо, а? Не смог найти ничего похожего во всем Париже и вообще нигде. А вы любите мастерить?

Интересно, что там за вопросы? Как в типологическом тесте Майерс-Бриггс?

— Предпочитаю, чтобы это делали другие.

Я на шаг отступаю назад и внимательно смотрю на лицо Тейлор. Классическая красавица, с завидной костной структурой лица. Мне на него потребовалось куда меньше сорока пяти минут.

— Понятно, — серьезно кивнул Бирд. — Уже восемь, не так ли?

— Почти половина девятого.

– Вы собираетесь веселиться допоздна, поэтому я сначала обведу ваши губы контуром, а потом нанесу блеск, – говорю я. – Так они дольше не потеряют цвет.

— Мне нужно выкурить трубочку. — Он сунул кисточки в расписанный цветочным орнаментом горшок, в котором торчала еще добрая сотня кистей. — Шерри?

Я достаю свой любимый блеск для губ, с логотипом «БьютиБазз» на тюбике, и наношу его на полные губы Тейлор. После она встает и в сопровождении Мэнди удаляется в ванную, чтобы посмотреться в зеркало.

Он развязал веревки, которыми подвязывал штанины, чтобы не смазать краями огромную картину, и снова посмотрел на панно, явно неспособный оторваться от работы.

– Вот это да! – слышу я восклицание Тейлор. – Она настоящая профи. Давай сделаем селфи.

— Свет начал уходить где-то с час назад. Придется завтра переделывать этот кусок.

– Сначала мне нужно сделать макияж!

Он снял колпак с масляной лампы, осторожно зажег фитилек и подрегулировал пламя.

Я начинаю убирать косметику, которую использовала для Тейлор, а сама уже раздумываю, что мне понадобится для Мэнди. И вдруг замечаю на стуле телефон Тейлор.

— Отличный свет дают эти масляные лампы. Отличный мягкий свет.

В свой «обалденный» вечер пятницы мне предстоит выгулять моего песика Лео, нечистокровного терьера, и отмыть кисти для макияжа, – после того как я на автобусе доберусь до дома, до своей крошечной квартиры-студии в Нижнем Ист-Сайде. Я до того измотана, что, наверно, буду уже спать к тому времени, когда Тейлор с Мэнди закажут в клубе свои первые коктейли.

Он плеснул сухого шерри в два бокала, стянул необъятный свитер из тонкой шерсти и плюхнулся в потрепанное кресло. Повязал под воротник клетчатой рубашки шелковый шарф и принялся рыться в кисете так, будто что-то в нем потерял.

Я снова смотрю на телефон.

Трудно сказать, сколько Бирду было лет, ясно только, что за пятьдесят. В его густой шевелюре не имелось и намека на седину. Кожа чистая и настолько тугая, что видны были мышцы, идущие от скулы к челюсти. Маленькие плотно прижатые уши, темные блестящие и живые глаза, а при разговоре он смотрел прямо на собеседника, как бы желая подчеркнуть свою искренность. Я и понятия не имел, что он бывший морской офицер и увлекся живописью лишь восемь лет назад. Я бы скорее принял его за механика, владельца собственной мастерской. Тщательно набив трубку, он медленно ее зажег. И только после этого продолжил разговор:

Оглядываюсь на ванную. Дверь приоткрыта.

Готова поспорить, Тейлор даже не удосужится позвонить, чтобы отменить прием.

— Вообще не ездите в Англию?

– Нужно купить такой же хайлайтер, как у нее, – говорит Тейлор.

— Нечасто, — ответил я.

Пятьсот долларов – это половина месячной платы за мою квартиру.

— Я тоже. Мне нужно еще табаку, так что, как в другой раз поедете, поимейте в виду.

Расписание на завтра мне известно. Первый рабочий визит начнется не раньше полудня.

— Хорошо, — кивнул я.

– Я попрошу, чтобы она сделала мне более выразительные глаза, – говорит Мэнди. – Интересно, у нее есть накладные ресницы?

— Вот этот сорт. — Он показал мне пакетик. — Похоже, во Франции такого нет. Единственный сорт, который я курю.

Хантер-Холл, с восьми до десяти. Это я запомнила. А вот как зовут доктора и его ассистента?

У него были манеры старого вояки, локти плотно прижаты к телу, подбородок опущен. Он использовал слова вроде «родстер», и это говорило о том, что он давненько уже не жил в Англии.

Не то чтобы я решила туда пойти… Я смотрю на телефон, и вот он уже в моей руке. Еще и минуты не прошло, автоматическая блокировка не сработала. Однако мне нужно видеть дисплей, чтобы открыть голосовые сообщения, а это значит, что я должна отвести глаза от двери.

— Я намеревался сегодня откланяться пораньше, — сказал он. — Завтра трудный день. Анни, завтра начнем пораньше! — крикнул он натурщице.

Я нахожу в телефоне последнее сообщение, прижимаю аппарат к уху.

— Хорошо! — откликнулась она.

Дверь ванной начинает открываться, в проеме показывается Мэнди. Я резко оборачиваюсь, сердце едва не выскакивает из груди. Мне не удастся незаметно положить телефон на место.

— Можем перенести ужин на другой день, — предложил я.

Бен Куик.

— Нет необходимости. Вообще-то, откровенно говоря, я его с нетерпением ждал. — Он почесал крыло носа.

Объясню Тейлор, что телефон упал со стула и я его подняла, лихорадочно соображаю я.

— Вы знакомы с месье Даттом? — спросил я. — Он обедает в «Пти-Лежьонер». Крупный седой мужчина.

— Нет, — ответил Бирд. И хмыкнул. Он отлично умел выражать таким способом свое отношение. В этот раз его хмыканье было легким и едва различимым. Я сменил тему, уходя от разговора о человеке с авеню Фош.

– Стой, Мэнд!

Бирд пригласил на ужин еще одного художника. Тот пришел около половины десятого. Жан-Поль Паскаль был красивым стройным мускулистым юношей, имевшим эдакий ковбойский вид, столь любимый французами. Его высокая сухощавая фигура резко контрастировала с плотной коренастой статью Бирда. Загорелый, с идеальными зубами, он был одет в дорогой синий костюм и галстук с вышивкой. Сняв темные очки, он убрал их в карман.

Доктор Шилдс… С восьми до десяти утра…

— Английский друг месье Бирда, — повторил Жан-Поль, пожимая мне руку. — Приятно познакомиться.

– Может, попросить ее, чтоб попробовала накрасить мне губы потемнее?

Его рукопожатие оказалось мягким и застенчивым, словно ему было стыдно за свой вид кинозвезды.

Ну же, давай, подгоняю я телефон, – чтобы быстрее проигрывал сообщение.

— Жан-Поль не говорит по-английски, — сообщил Бирд.

Хантер-Холл, комната 214.

— Он такой трудный, — сказал Жан-Поль. — Я немножко говорю, но не понимаю, что говорят мне.

– Может быть, – соглашается Мэнди.

— Именно в этом и вся суть английского, — заметил Бирд. — Иностранцы могут донести до нас информацию, но англичане могут по-прежнему спокойно беседовать между собой без опаски, что их кто-то поймет. — Физиономия его оставалась серьезной, но он натянуто улыбнулся. — Но Жан-Поль все равно свой человек — художник. — Он обратился к парню: — Как прошел день, Жан-Поль?

Я встречу вас в вес…

— Работал, но не сказать, чтобы много сделал.

Я прерываю сообщение и роняю телефон на стул в ту самую секунду, как Тейлор делает свой первый шаг в комнату.

— Главное, не ленись, мой мальчик. Ты никогда не станешь великим художником, если не приучишь себя стараться.

— Ой, ну каждый идет своим путем, продвигается со своей скоростью, — возразил Жан-Поль.

Она положила телефон экраном вверх или вниз? Пока я пытаюсь вспомнить, Тейлор уже стоит возле меня.

— Твоя скорость слишком мала, — провозгласил Бирд и протянул Жан-Полю бокал шерри, даже не спрашивая, чего тот хочет. Жан-Поль обратился ко мне, желая объяснить свою кажущуюся лень.

Она смотрит на телефон, и у меня сжимаются все внутренности. Я перепутала. Теперь мне припомнилось, что телефон лежал на стуле экраном вверх. Я неправильно его положила.

— Трудно начать картину — и это факт! — потому что стоит только провести одну линию, и ты обязан подгонять все последующие мазки под нее.

Я сглатываю комок в горле, пытаясь придумать, что сказать в свое оправдание.

— Чушь, — сказал Бирд. — Начать проще всего, несколько сложней, хотя вполне терпимо, продолжать, но трудно — чертовски трудно! — закончить.

– Послушайте, – обращается ко мне Тейлор.

— Как любовную связь, — заметил я. Жан-Поль рассмеялся, Бирд вспыхнул и почесал нос.

Я медленно поднимаю веки, встречаясь с ней взглядом.

— Ай, работа и женщины несовместимы. В молодости женщины и свободный образ жизни весьма привлекательны, но с возрастом женщины лишаются красоты, а мужчины остаются без должной квалификации. Результат — нищета. Поинтересуйтесь об этом у вашего приятеля месье Датта.

– Мне нравится. Но, может, вы попробуете наложить блеск более темного оттенка?

— Вы друг месье Датта? — удивился Жан-Поль.

Она снова плюхается на стул, и я медленно выдыхаю.

— Я его едва знаю, — ответил я. — Расспрашивал Бирда о нем.

Я дважды переделываю ей макияж губ – первый раз накладываю вишневый блеск, затем возвращаюсь к первоначальному варианту. При этом мне приходится левой рукой поддерживать правый локоть, чтобы дрожащие пальцы не смазали контур. К тому времени, когда я наношу завершающий штрих, пульс мой уже выровнялся.

— Не задавайте слишком много вопросов, — предостерег Жан. — Он очень влиятельный человек. Поговаривают, он граф Перигор, из древнего рода, могущественный человек. И очень опасный. Он врач и психиатр. Говорят также, что широко использует ЛСД. Его клиника — самая дорогая в Париже, но он также закатывает и самые скандальные вечеринки.

Наконец работа выполнена, я ухожу от клиенток – без чаевых, довольствуясь одним лишь их рассеянным «спасибо». Однако решение уже принято.

— О чем это ты? — спросил Бирд. — Объясни.

Я ставлю будильник в телефоне на 7:15 утра.

— Ну, ходят разные слухи, — сказал Жан. Он смущенно улыбнулся и собрался было промолчать, но Бирд сделал нетерпеливый жест, и Жан-Поль продолжил: — Ходят слухи об игре на деньги, о высокопоставленных людях, у которых начались крупные финансовые проблемы, и в результате они… влипли.

* * *

17 ноября, суббота

— Влипли… означает умерли?



— Это означает попали в неприятности. Жаргон, — объяснил мне Бирд по-английски.