Как скоро генерал Лассий достиг берегов Вислы, то явилися к нему начальники противной Станиславу партии и объявили, что готовы выполнить по желанию российской императрицы в рассуждении выбора короля. Настоящее выборное место, называемое Вола, находилось на той стороне реки, где Варшава лежит. Но как другая партия вскоре после ухода Станислава все мосты сняла и времени терять не можно было, то обряд избрания совершен на том самом по сию сторону Вислы находящемся поле, на котором в шестнадцатом столетии Генрих де Валуа был избран, и тут в пятый день октября нового стиля единогласно утверждена за вышеупомянутым курфюрстом польская корона.

Во время сего происшествия оставшиеся в Варшаве конфедераты известили российского и саксонского министров, дабы они из города выехали, и как сии того не сделали, то по прошествии назначенного срока разграбили дом первого, а к квартире другого, подвезши пушки, стреляли ядрами. Но когда на сем приступе убито у них от тридцати до сорока человек, то ярость их укротилась и находящиеся в доме саксонского посланника люди истребовали капитуляцию, по силе которой предоставлена им свобода перебраться в дом императорскаго посланника Вельцега, где за несколько дней пред сим оба вышеупомянутые министры прибежище свое имели.

По объявлении королем польским Августа III и по построении новых мостов, приказал генерал Лассий армии своей переправиться чрез Вислу, оставя несколько полков в городе, из которого поляки в самой скорости убежали.

Дабы скорее восстановить тишину, императрица повелела, чтобы другой знатный корпус из Украины вступил в Польшу. С другой стороны вошла туда саксонская армия, и когда сия овладела Краковым, то новоизбранный король тамо и коронован.

При всем том состояние дел приходило час от часу в большее замешательство: неприятельская сторона все еще полагалась на помощь Франции и о другом короле, кроме Станислава, слышать не хотела. Причем весьма трудно было сию кочующую и все места опустошающую толпу усмирить, ибо она нигде на одном месте не останавливалась и прежде рассеяна, нежели побита быть могла.

Для лучшей в сем деле успешности необходимо требовалось, чтобы паче всего стеснить и заключить самого Станислава и его сообщников, почему к генералу Лассию прислан указ, оставя токмо гарнизон в Варшаве, приступить с остальными войсками к упомянутому городу. Он поспел туда уже поздно в осени, содержал его некоторым образом в блокаде, но, за недостатком в сильнейших понудительных пособиях, не мог ничего больше предпринять.

Между тем прошла зима и наступил уже февраль месяц 1734 года, а Гданьск ни на какие предложения не соглашался. Обер-камергеру показалось сие весьма медлительно. Он изведал расторопность и предприимчивость отца моего во многих случаях, и так ненависть принуждена была уступить необходимости и отец мой сверх ожидания получил главную команду над армиею в Польше, равно как и управление над осадою Гданьска. Он отправлен был весьма поспешно и скрытно, и в двенадцать дней приехал под прусским прикрытием в лагерь, расположенный под означенным городом. Тут нашел он корпус, состоящий из двенадцати тысяч человек регулярного войска, из которых, однакож, едва восемь тысяч человек в состоянии были службу свою нести. Потребной для осады тяжелой артиллерии совсем там не находилось, а притом и нельзя было ожидать оной из российских гаваней прежде как в июне месяце.

Город Гданьск укреплен регулярно, снабжен хорошею внешнею фортификациею и многими вокруг лежащими шанцами, с одной стороны был он неприступен по причине потопленной земли; гарнизон в городе, к которому польская коронная гвардия и новоучрежденной маркизом де Монти драгунский полк принадлежали, состоял по крайней мере из десяти тысяч человек регулярного войска. Все укрепления прикрывались достаточным количеством исправных пушек. В военной амуниции не имелось никакого недостатка, а хлеба в купеческих анбарах находилось столько, что жители купно и с гарнизоном несколько лет продовольствие иметь могли. Если при сем взять еще во уважение присутствие короля, знатнейших особ государства и французскаго посланника, который именем своего государя обещивал городу не токмо скорую помощь, но также полное за убытки возмездие, то не может показаться странным, что магистрат и граждане расположены были охотнее все вытерпеть, нежели оставить дарованное покровительство от такого государя, который доверие свое возложил на их верность.

На другой день по приезде отца моего послал он во Гданьск письменное объяснение такого содержания, что он имеет повеление огнем и мечом разорить город, если обыватели оного чрез одни сутки не решатся признать Августа своим королем и Станислава купно с его сообщниками выдать. Но ответ на сие гласил, что они почитают Станислава законным королем своим и до последней крайности обороняться станут.

По получении сего отзыва неприятельские действия начались неукоснительно. Наступление сделано на первое предместие, Шотландом именуемое, где находились городские войска, и, по сильном сражении, на котором около ста человек с неприятельской стороны убито, россияне овладели оным. Очередь вскоре дошла потом до некоторых шанцев, которые тож российскими войсками заняты, но к городу еще нельзя было приступить формально, за недостатком в потребной для осады артиллерии.

Невеликий понесенный в людях урон при завладении упомянутых шанцев возбудил в отце моем желание отнять у неприятеля один известный укрепленный пригорок, с которого весь город под пушечным стоял выстрелом. Сей пригорок называется Гагельсберг, который имеет столь выгодное положение, что если б удалось его взять, то бы всеконечно вскоре за сим и сдача Гданьска воспоследовала. В ночи на 28 число апреля старого стиля все нужные к тому приготовления были сделаны. План атаки был такой, чтобы три тысячи человек, к которым в подкрепление присоединены еще пять тысяч человек, наступили на означенный пригорок со слабейшей стороны. Назначенные для приступа войска скрытно и в наилучшем порядке подведены уже были почти к подошве укреплений, и нападение одной колонны с столь хорошим произведено успехом, что некоторые гренадеры вошли уже на вал и завладели одною батареею. Но как по несчастию предводители двух других колонн убиты неприятелем, войска пришли в беспорядок и чрез то атаку по предписанному плану произвесть было невозможно, то по сей причине предприятие сие не имело надлежащего успеха, и с нашей стороны убито великое множество людей потому наиболее, что ожесточенные солдаты лучше желали погибнуть на месте, где сильнейший огонь производился, нежели отступить и жизнь свою спасать; даже оставшиеся в живых послушалися не прежде, пока подоспевший туда генерал Лассий их не уговорил.

Потеря от девятисот до тысячи человек не могла бы за великое почесться при осаде, подобной производившейся под Аилем во Фландрии, где в 1708 году безуспешный приступ стоил шести тысяч человек гренадеров, но в толь малочисленной армии, какая под Гданьском стояла, означенная потеря тем чувствительнее была при дворе, что тут ни к каким неприятным известиям не приобыкли, и потому уныние распростерлось столь великое, что думали, будто отец мой со всем своим корпусом прогнан и разбит гданьскими войсками. Напротив того, сей, будучи затруднениями больше раздражаем, нежели устрашен, не лишился бодрости своего духа, но начатые для осады приготовления, как-то окопы и рвы, продолжал с обыкновенного прозорливостью своею безостановочно.

Обретающиеся в Гданьске войска вскоре после означенного происшествия многократные и сильные делали вылазки, но по причине хороших к отражению их сделанных распоряжений всегда возвращались обратно в город без всякого успеха.

Столь же безуспешно было предприятие поляков войти в Гданьск, а именно: корпус из восьми до десяти тысяч конных поляков, преданных Станиславу, имея помышление под предводительством кастеллана Терского присоединиться к войскам в Гданьске, приблизился уже на несколько миль к городу, и некоторые форпосты принуждены были назад отступить, но когда отец мой отрядил против них генерала Лассия, то упомянутый кастеллан возвратился вспять прежде, нежели Лассий навстречу им вышел.

Тотчас после неудачного наступления под Гагельсбергом отец мой искал силу свою увеличить частью многими назад возвращенными деташаментами и частью некоторыми из Варшавы по высочайшему повелению к нему присоединившимися полками. Також между сим временем получил он двести бомб купно с четырьмя мортирами, присланных к нему скрытно от короля Августа из Саксонии на почтовых колясках и под названием багажа герцога Вейссенфельского. Прибытие оных было для отца моего тем паче приятно, что он по необходимости принужден был приказать выстреленные из города ядра собирать и оными опять заряжать свои пушки.

Но в рассуждении осады, невзирая на показанное новое пособие, оставалось все в прежнем положении, и знатнейшими обещаниями непрестанно обольщаемые жители Гданьска меньше всего помышляли о том, чтобы сдаться; маркиз де Монти заступал там не токмо место посланника, но также и полководца и, следовательно, входил во все потребные к защищению города распоряжения. Он дал своему двору уверение, что если к нему не больше как две тысячи французских войск прислано будет, то он надеется с оными и с находящимся в городе гарнизоном принудить россиян осаду оставить. Почему французское министерство и отозвалось мнением своим, что нужно повелеть три баталиона в Дюнкирхене на суда посадить и отправить в Гданьск.

Коль скоро отец мой о сем известился, то предприял он сему вспомогательному войску пресечь путь к городу посредством сильного ретраншамента. Упомянутые три баталиона вскоре потом приплыли в устье реки Вислы. Командующий ими бригадир де ла Мот, разведав положение мест, усмотрел невозможность овладеть ретраншаментом и сим путем пробраться в город, почему с своими войсками сел он опять на суда и отправился обратно в Зунд. Но французский посланник при датском дворе господин Плело, молодый и вспыльчивый человек, не хотел поверить донесению старого и опытного бригадира в рассуждении найденных им препятствий, а объявил ему, что оное предприятие, чего бы ни стоило, необходимо в действо произвесть должно, на каковой конец он, посланник, вознамерился сам принять команду над вышеизображенными тремя баталионами. Бригадир де ла Мот отвечал, что он в сем случае не отречется состоять под его командою и следовать за ним, куда он ни пожелает.

Между тем отец мой получил сверх вспомогательного войска от трех до четырех тысяч человек из Варшавы, еще несколько пушек с принадлежащим к тому припасом из Ревеля чрез Пилавский и Елбингский порты.

Немного спустя французы прибыли опять на Гданьскую рейду, вышли на берег и расположились лагерем под шанцем при устье реки Вислы. Новый полководец их граф Плело не терял ни мало времени, но на другой же день повел их прямо к ретраншаменту. Ретраншамент был вышиною в полтора человека и со внешней стороны выложен бревнами наподобие стены. Напереди его сделан засек из вырубленных дерев и сучьев. Французы, несмотря на сильной против них производимой огонь, пробрались сквозь означенной засек с удивительною бодростию. Дошед до крутизны ретраншамента, господин Плело усмотрел поздно, что тут делать нечего, но, не имев еще времени раскаяться в своей предускорительности, убит пучешным ядром. После чего господин де ла Мот приказал бить тревогу для отступления и по потере около двух сот человек отошел опять к устью реки Вислы, где не долго мешкав перебрался на близлежащий песчаный остров и расположился тут лагерем.

Упомянутое наступление по сделанному условию долженствовало быть подкреплено сильным нападением из города, но последнее воспоследовало не прежде, как уже французы отступили, и, следовательно, тем легче оное отразить было можно.

Известие, полученное при дворе о сей одержанной над неприятелем победе, развеселило паки обер-камергера, опечаленного последнею неудачною под Гагелсбергом атакою. Он не мог воздержаться, чтобы не открыться мне искренно, что отец мой сим достохвальным подвигом приобрел паки всю его доверенность. Некоторые кресты ордена Св. Людовика, снятые с убитых офицеров и в Петербург присланные, показывали здесь за редкость с великим величанием каждому при дворе.

Два дня спустя после упомянутой небольшой победы прибыл в лагерь к отцу моему герцог Иоганн-Адольф Саксен-Вейсенфельсский с корпусом, состоящим из десяти тысяч человек саксонского войска. В то же почти время явился наконец на Гданьской рейд и российский флот, состоящий из семнадцати линейных кораблей, четырех фрегатов и двух бомбардирных галиотов с давно ожидаемою и для осады потребною артиллериею.

Напротив того, стоявшая в сих водах с нарочитого времени французская эскадра исчезла. Она состояла из трех военных кораблей под командою преискусного морского офицера, по прозванию Бараля. Сей, конечно, не мог бы столь легко убежать от российского флота, если бы о приближении оного не уведомился от одного по неведению вперед забежавшего фрегата, которым он овладел, не учинив ни единого выстрела. Капитан на упомянутом фрегате был один известный из французской в российскую службу вступивший офицер, по прозванию Фремери. Сей, не имея в своей инструкции ни малейшего извещения о разрыве мира с Франциею, был столь неосторожен, что по приглашению господина Бараля, старого своего знакомца, взошел на его корабль, и не успел лишь тут оглядеться, как его фрегат окружен тремя линейными кораблями и с угрозами потопления всех людей принужден был сдаться.

По прибытии флота бомбардирные галиоты расположились неукоснительно насупротив песчаного острова, где французы судьбины своей ожидали и вскоре принуждены были сдаться на следующей капитуляции, чтобы они из своего лагеря со всеми воинскими снарядами выступили и на российском флоте отправились в один на Восточном море лежащий, но неименованный порт; а после, коль скоро прибудут нужные для их перевоза суда, во Францию обратно отпущены быть имеют По подписании сей капитуляции, отец мой переправился на остров для обозрения оного, принял от них приличествующие фельдмаршалу почести присланием к нему знамен и после того дал приказ посадить их на суда.

По привезении тяжелой артиллерии, по прибытии саксонского корпуса, також по занятии устья реки Вислы и после неудачного покушения французов, равно как и после нескольких учиненных проб новопривезенными трехсотшестидесятифунтовыми бомбами, несчастные обыватели Гданьска начали напоследок к мирным склоняться расположениям.

Они просили перемирия на одну неделю, в чем, однакож, им отказано. Между тем двое прусских агентов работали (то в российском лагере, то опять в городе) открыть путь к примирению. Наконец магистрат получил также дозволение прислать нескольких депутатов в главную квартиру при Оре для переговоров. Предложенные от отца моего за основание оных условия были следующие: Станислава, примаса государства, маркиза де Монти, купно со всеми в городской службе состоящими войсками и чужестранными офицерами, выдать государственными военнопленниками; королю Августу III учинить в верности присягу; от императрицы российской, чрез отряженных из первых членов совета депутатов, испросить прощение в их непокорливости; за убытки заплатить один миллион двести тысяч рублей и сверх того выдать артиллерии выкупу — за звон в колокола во время осады — триста тысяч голландских червонных.

Во время сих переговоров случилось происшествие, которое понудило обременить обывателей Гданьска тягчайшими условиями. Сие был побег Станислава. Сей, судьбою то возвышаемый, то паки низвергаемый государь, услыша, что требуют выдачи его особы, решился тайным образом убежать из города. На сей конец переоделся он в крестьянское одеяние и с одним провожатым генералом Штейнфлихтом, севши в рыбачью лодку, переехал чрез потопленную часть Гданьской области и по шестидневном странствовании, на котором его вольность и жизнь в не прерывной опасности находились, добрался наконец до прусского местечка Мариенвердера.

Магистрат не упустил, чтобы тем же часом не сообщить об оном происшествии к отцу моему известия и по чести и совести засвидетельствовать, что никто другой, кроме маркиза де Монти, не знал о побеге Станислава. Ответ отца моего гласил тако: «Буде бы оказалось, что магистрат самомалейшее в сем побеге принимал участие, то платежные штрафные деньги еще на один миллион рублей увеличены быть имеют».

Гданьск нарочитое время колебался сомнением, согласиться ли или нет на толь обременительные и поносные условия. Маркиз де Монти написал также к отцу моему письмо, в котором, упираясь на народное право, возражал он на требуемое задержание его особы; но напротив того в ответ ему сообщено, что привилегии его звания не могут больше быть совместны с его лицом потому, что он в продолжение осады вместо должности блюстителя мира отправлял должность неприятельского предводителя. Причем и магистрату обозначено, что буде маркиз де Монти тем же часом не сдастся, то неприятельские действия неукоснительно начаться имеют.

Большая часть польских знатных в городе находившихся особ просили равномерно о даровании им вольности и обещали короля Августа признать законным государем своим. Им сказано в ответ, дабы они ожидали прибытия короля Августа.

Между тем от французского посланника получено другое письмо, в котором он всеми святыми заклинался, что магистрат ни малейшего сведения о побеге Станислава не имел, но что он один о том знал и все распоряжения к тому сделал, почему охотнее соглашается отдаться в суровейший плен, нежели допустить, чтобы для одной его персоны новая искра вражды воспалилась.

Когда затруднение сие прекратилось и город на все прочее согласился, то наконец в седьмой день июля 1734 года заключен договор и немедленно у одних городских ворот поставлен российский караул.

Первее всего к исполнению приведенные статьи были обезоружение набранных для Станислава войск и отправление взятого под арест маркиза де Монти. Двести тысяч рублей купно с тридцатью тысячами червонных за звон в колокола обязан был город заплатить на месте, а остальная сумма расположена на срок, и до совершенной уплаты всего долга устье реки Вислы, занятое саксонскими войсками, задержано вместо залога. В рассуждении же отпущения миллиона рублей за побег Станислава указано магистрату с просьбою своею отнестись прямо к российскому двору. Польским знатным особам дозволено до прибытия короля остаться в городе. Но как примас, несмотря на многоразличные изъявленные ему и всему его дому знаки милости от императрицы, преимущественно способствовал к выбору Станислава, а притом и не хотел отнюдь признавать короля Августа, то он за сие, равно как и маркиз де Монти, арестован и впредь до указа отправлен в Елбинг.

После упомянутых распоряжений отец мой в провожании герцога Вейсенфельдского и всего российского и саксонского генералитета поехал в город, где после благодарственного молебствия учинена королю Августу в верности присяга.

Немного дней спустя прибыл король в находящийся в недальности от Гданьска монастырь Оливский и принимал тамо торжественные изъявления знаков приверженности как от города, так и от обретавшихся в нем во время осады польских вельмож. Последние представлены от отца моего, который, по благосклоннейшем от монарха приеме и по донесении ему обо всех доселе для приступа к городу учиненных распоряжениях, имел честь угостить его в своей квартире обеденным столом, к которому с лишком сто человек приглашены были.

По недолговременном пребывании король отправился в Варшаву и, прощаясь с отцом моим, повторил уверения свои в признательности и пожаловал шпагу и трость, драгоценными каменьями осыпанные, в подарок.

Сим образом кончилась четырехмесячная и судьбу двух королей разрешившая осада города Гданьска.

Российский флот с тремя французскими полками как бы с добычею возвратился обратно в Кронштадт. Тридцать или сорок человек шведских офицеров, находившихся при обороне города, несмотря что явного разрыва мира с их нациею еще не было, отправлены на галиоте в Стокгольм при письме, а отец мой, назначив места и порядок для отшествия состоящих под его командою войск, поехал сам прямо в Санкт-Петербург.

Тут, хотя он, по-видимому, принят благосклонно, однако в самой вещи не так, как ожидал и как оказанные им услуги требовали. Причиною тому было родившееся в обер-камергере подозрение, будто отец мой за знатную от французов полученную сумму денег потакнул побегу Станислава. Не что другое, как одно лживое письмо от легкомысленного офицера, посыланного для приема денег в Гданьск и утвердившегося на речах двух тамошних ремесленников, показалось подозрительному любимцу нарочито убедительным документом. Но за неимением ясных доказательств, оставил он все сие дело при одном подозрении, и никогда не имел бодрости об упомянутом обвинении объясниться отцу моему, который, без сомнения, стал бы требовать удовлетворения за оскорбление своей чести.

Еще до возвращения его приехали гданьские депутаты в Санкт-Петербург и имели публичную при дворе аудиенцию, на которой бургомистр Вален приличную и весьма трогательную говорил речь. Они имели в просьбе своей такой успех, что другой наложенный на них миллион был им отпущен. Но остаток первого обязаны они были, в сходствие капитуляции, взнести в годовой срок.

В происходившее при дворе по сдаче Гданьска торжество явились ввечеру на бал господин де ла Мот с двумя полковниками маркизами де Беллефоном и де ла Люцерном. Причем имели они честь допущены быть к руке императрицы, которая также их приветствовать изволила.

Упомянув о сих французских чиновниках, не могу оставить, чтобы не приобщить здесь еще следующаго: когда они обще с своими войсками сдались на таком условии, что имеют быть отвезены в который-либо порт в Восточном море для отправления их оттуда на транспортных судах обратно во Францию, то вместо того, чтобы идти в Зунд, как они думали, повезены они прямо в Кронштадт. Причина сего поступка была тогда же объявлена бригадиру де ла Моту, дабы он сообщил о том к двору своему, и именно следующая: что императрица отнюдь не желает постановленной с ними капитуляции нарушить, но как французская эскадра без предварительного объявления войны взяла в плен один российский пакетбот купно с двумя галиотами и еще фрегат, «Митава» именуемый, и последний отвела даже во Францию, то ее величество за нужное находит равное употребить задержание, доколе с французской стороны упомянутый фрегат, купно с прочими судами, с полным их снарядом, не будут возвращены и сданы в котором-либо российском порте, и что между тем задержанные офицеры и войска имеют получать все потребное для своего содержания. В сходствие чего, коль скоро они на сухой путь высажены, то и отправили их в лежащее между Санкт-Петербургом и Нарвою местечко, где, будучи снабжены всеми съестными припасами изобильно, стояли в лагере до того, как требованное возвращение воспоследовало и как пришли суда для отвезения их во Францию.

Между тем о Станиславе учинилось гласным, что он пребывание свое утвердил в Кенигсберге в Пруссии и обнародованным для поляков манифестом увещевал, дабы они не поколебались в верности к нему при обещании сильнейшего от французского двора вспоможения. Означенный манифест подействовал столько, что даже некоторые сенаторы, кои привергнулись к королю Августу в Гданьск, опять к нему обратились, а другие, как-то: воевода киевский Потоцкий и воевода люблинский Тарло, в различных местах продолжали свои грабительства и опустошения, но когда последние от россиян разбиты, а французскаго вспомогательного войска к ним не пришло, то как вышепоименованные, так и другие непокорливые вельможи искали с королем по возможности своей примириться.

Весною 1735 года отец мой вторично послан в Польшу не столько для прекращения тамошних беспокойств, сколько для распоряжения войсками к выступлению из Польши, где пребывание их было уже не нужно, и для приведения их в движение к новым военным операциям.

Император Карл VI ради Станислава навлек себе войну со стороны Франции и неукоснительно просил от российского двора обещанной по силе трактатов помощи. В сходствие чего генералу Лассию дан указ, дабы он выступил к Рейну с двенадцатью тысячами человек войска и соединился с армиею принца Евгения, но лишь токмо он в назначенное место пришел, то заключен мир между обеих держав, и, следовательно, принужден был со своим корпусом назад возвратиться.

Прежде нежели окончу я рассказывание мое о судьбе Станислава, за нужное нахожу упомянуть об одном происшествии, которое другой цены не имеет, кроме только что относится к одной из моих сестер. Когда Станислав, оставя всю надежду к получению польского престола, изданным от двенадцатого числа мая 1735 года манифестом предписал привязанным к его стороне польским подданным оружие низложить и его судьбу Провидению Божиему предоставить, то предпринял он возвратный путь свой чрез Берлин во Францию. На сем пути проезжал он чрез небольшое прусское местечко, Ризенбург именуемое, где мой зять, тогдашний подполковник Буденброкского кирасирского полка барон Малцан, стоял с одним эскадроном в гарнизоне. Как скоро он спроведал, что упомянутого подполковника жена была дочь фельдмаршала графа Миниха, то тем же часом приехал к ней на посещение и кофею откушать. Первый вопрос его был тот: какие она известия об отце своем имеет? И как она отвечала, что с нарочитого времени никаких сведений не получала да и не знает, где он ныне обретается, то он и предложил, что если она к нему писать хочет, то бы вверила ему свое письмо, а он надежно его доставит, потому что имеет еще весьма хорошее знакомство в Польше.

Отец мой, как выше сказано, отрядив корпус войска под командою генерал-аншефа Лассия к Рейну, пошел сам с остальными в Польше расположенными войсками в Украину, дабы там составить против турок и татар две армии, одну под собственною своею, и другую под командою упомянутого генерала.

Тогдашняя многочисленная и военными опытами искусившаяся российская армия привела императрицу в состояние ощутительным образом отмстить известным разбойническим соседям. Сии соседи были крымские и кубанские татары, которые, с некоторых лет частые на пограничные провинции чиня нападения, множество тысяч людей увозили с собою в невольничество. Какие ни были на то деланы Порте Оттоманской представления, но всегда понапрасну, и непрестанный отзыв от нее гласил так: что она сама не в состоянии татар обуздывать. Когда же сия отговорка казалась нелепою потому наиболее, что доказательно было, что в лежащих при устьях Днепра и Дона крепостях Очаков и Азов непрестанно турецкие войска стояли и, следовательно, упомянутые татары без воли и ведома Порты насильствий в Россию производить не могли, то и положено обоих, укрывателей и воров, атаковать и главнейшим разбойническим гнездом, а именно Крымом, овладеть.

Для облегчения сего завладения за нужное почли начало сделать осадою Азова. К сему предприятию назначен был новопожалованный фельдмаршал и от римского императора в графское достоинство возведенный генерал Лассий. Но как он еще не возвратился, то между тем временем отец мой еще в марте месяце 1736 года, взявши несколько в окрестности Азова стоящих войск, напал с оными на турок нечаянно и в ночное время завладел на острове в Дону лежащим и город прикрывающим шанцем Литтиком. При сем, может статься, покажется некоторым примечательно, что в самый тот час, как он дал повеление к упомянутому нападению, случилось на небе лунное затмение. Но можно ли сие почитать каким-либо предзнаменованием, о том оставляю судить другим, только знаю я заподлинно, что в старину ни единый прорицатель не усумнился бы в подобном случае из такого явления заключить, что тому народу, который, как турки, в своем гербе луну имеют, несчастнейшая война предвозвещалась. Когда потом приказал он некоторые посты занять, различные редуты для прикрытия войск сделать и город с сухопутной стороны совсем заключить, то и препоручил до прибытия фельдмаршала графа Лассия главную команду генералу Левашеву, а сам отправился паки в Украину для нужных распоряжений к крымскому походу.

Крым отделяется от Украины пространною степью, в ширину и длину с лишком сто верст содержащею. На сей степи растет хорошая и высокая трава, но водою столь недостаточна, что во многих местах на двенадцать или пятнадцать миль ни одного ручейка не попадается. Упомянутая трава такое имеет свойство, что летом высыхает совершенно и легко загорается, так что от того великое пространство степи в кратчайшее время выгореть может. В сию степь как самый прямый и кратчайший путь в Украину приезжают татары, когда захотят зимою напасть на российские провинции, где производят свои насильствия с тем большею способностию, что сами живут довольны одною горстью снега, а напротив того, их лошади приобучены разрывать передними ногами снег и, доставая из-под него траву, оною и кормятся.

Из сего описания само по себе оказывается, коликой опасности регулярная армия может зимою или летом подвергаться на сей степи, если бы поход ее лежал чрез оную. По сей причине отец мой предпочел дать круг, пустился сперва вдоль здешнего берега реки Днепра до небольшого расстояния от Крыма, потом, поворотя влево, шествовал прямо на Перекопскую линию.

Сей сухой ров, пересекающий Крымский перешеек и содержащий в длину семь верст или одну немецкую милю, простирается от Черного даже до Азовского моря, ширина оного содержит двенадцать и глубина — семь сажен. На нем находится один токмо каменный мост, и на той стороне моста лежит крепость Ор, иначе Перекоп именуемая.

Как скоро, в сходствие вышеупомянутого, российская армия от Днепра сюда поворотила, то татары вышли уже к ней навстречу, отведать своего счастия многократными нападениями, но вскоре от полковых пушек отступили они на такое расстояние, что их стрелы мало или совсем ничего не действовали. Когда же они и тут долго мешкали, то начали бросать в них из мортир бомбы, от которых они, как прах от ветру, засеялись.

Между тем армия при ежедневных почти встречающихся вылазках подступила к самой линии, позади которой вся татарская сила стояла под Перекопом. Отец мой, дабы раздражить их, приказал неукоснительно бросить несколько бомб в упомянутую крепость и в наступающую ночь дал повеление войскам протянуться вдоль линии, а на другой день пред рассветом посчастливилось ему со всею армиею перейти чрез помянутый глубокий и крутой ров, чего татары совсем не воображали. Они не в дальности оттуда числом около восьмидесяти тысяч человек под предводительством их хана покоились в приятном сне и отнюдь не думали, чтобы так скоро и в темную ночь переправиться было можно.

Наутро, как скоро свет наступил, отец мой намерен был атаковать ханский лагерь, но неприятели, увидя столь близкую и неизбежную гибель свою, обратились в бегство с такою поспешностию, что никоим образом нельзя было их достичь, выключая, что донские казаки, нагнавши, некоторых побили и других в полон взяли. Между добычею, полученною упомянутыми казаками при сем случае, находилась коляска татарского хана на двух колесах, красным сукном обитая, да еще его зрительная трубка. Сия была английской работы и столь хорошая, что отец мой сторговал ее за деньги у казаков и в следующих походах никакой другой кроме сей не употреблял.

По обращении татар в бегство российское войско того же дня приступило к крепости Перекопской, и по нескольких выстрелах гарнизон оной, состоящий из трех или четырех сот янычар и нескольких татар, сдался. Тамошний магазин найден с худым запасом, но что касается до артиллерии, россияне получили в добычу шестьдесят пушек, между которых иные имели российские клейма и попали сюда в прошлом еще столетии после несчастного похода в Крым под предводительством князя Василия Васильевича Голицына.

За два дня до приезда курьера, от отца моего отправленного с известием об одержанной победе в Санкт-Петербурге, императрица соизволила послать меня в Варшаву с орденом Св. Андрея к королю Августу. В прочем, касательно сего возложенного на меня препоручения, ничего иного приметить не имею, кроме только, что король пожаловал мне бриллиантовый перстень ценою в одну тысячу двести рублей и еще тысячу червонных в подарок.

Но прежде, нежели я намерен был предпринять возвратный путь свой, прошли почти три недели, в течение которых мирный сейм в Варшаве продолжался, и, между прочим, решена также судьба Курляндии, к удовольствию российского двора.

Курляндское дворянство за девять лет до того пользовалось правом, оспариванным республикою до сего последнего сейма. В 1727 году, хотя Фердинанд, последний герцог Кетлерского поколения, в живых еще находился, но как за старостию лет нельзя было ожидать от него наследников, то упомянутое дворянство единогласно положило избрать ему наследника, и сей выбор пал на Морица, графа Саксонского, побочного сына короля польского Фридриха-Августа. Как скоро сие известным учинилось, то республика отправила туда депутатов с таким повелением, чтобы новый герцогский выбор объявить недействительным и курляндцам обозначить, что их земля после смерти герцога Фердинанда на воеводства разделена и к польскому королевству приобщена быть имеет. Я не намерен вступать здесь в описание происшествий, воспоследовавших касательно сего в правление императрицы Екатерины I, а именно: что российские войска, в Курляндию вступив, изгнали графа Саксонского и что князь Меншиков домогался, дабы новый герцогский выбор на него пал, — поелику обо всем оном в разных периодических сочинениях подробнейшие содержатся известия.

В сем положении находились дела даже до вышеупомянутого последнего сейма. Но как обер-камергер Бирон увидел, что король польский, которому он личные оказал услуги, на престол нарочито утвердился, а притом также многомощнейших вельмож польских разными обещаниями склонил он на свою сторону, то почел сей самый случай за удобнейший, предоставя курляндцам право выбора открыть самому себе путь к герцогскому достоинству. Почему российскому министерству при польском дворе графу Кейзерлингу препоручено наисильнейше домогаться на помянутом сейме, чтобы раздел Курляндии отменить и право выбора тамошнему дворянству предоставить.

Признательность короля, равно как и вельмож польских, и соображение следствий, могущих произойти в случае отказа на желание толь высокомощной заступницы, какова была императрица российская, произвели, что в последнем собрании часто упоминаемого сейма положено и утверждено торжественнейше предоставить курляндскому дворянству толико желанную вольность избирать себе государя по своему произволению.

В самое то время, как дело сие решилось, находился я в совершенной готовности к отъезду, почему и имел случай принесть первый обер-камергеру столь важное и радостное известие.

По возвращении моем в Санкт-Петербург, услышал я не токмо о взятии города Азова, но еще, что отец мой, беспрепятственно продолжая свой поход даже до Козлова[48] на западном берегу Крыма лежащего порта, овладел сим местом, от всего гарнизона и большой части жителей оставленным.

Прежде, нежели он туда отправился, отряжен генерал-поручик Леонтьев с несколькими тысячами человек войска под Кинбурн — укрепленное место, лежащее при устье Днепра насупротив Очакова. Леонтьев овладел сею крепостью с небольшим трудом, а притом получил еще богатую добычу, состоящую из лошадей, рогатого скота и баранов, которых татары для безопасности своей туда пригнали.

Из Козлова простирался поход, при провожании беспрерывно окружающего армию неприятеля, в Бахчисарай, столицу татарскаго хана. Сей город найден почти совсем опустошенным, и, сверх некоторых старых людей, никого другого там не было, как трое или четверо католических патеров, один французский консул и несколько жидов. Какие ни обретались в домах пожитки и приборы, отданы солдатам в добычу, и все строения выжжены. Дворец хана равномерно в целости не оставлен. Он построен на турецкий вкус весьма красиво. Столы и скамьи в комнатах были опрятные, цветами обмалеванные, другие опять позолоченные или вылакированные. На среднем дворе стояла баня мраморная, в которой самая чистая вода фонтанами била. Все сие толь великолепное здание в несколько часов разграблено и в пепел обращено. Любопытнейшие и позолоченные украшения с кровлею отосланы от отца моего в Санкт-Петербург.

Акмечеть, обыкновенное место пребывания так называемого Калга-султана или полководца татарского, подобной участи была подвержена. Неприятель устрашился российских войск до того, что, скрывшись в горах, показывался оттуда армии не иначе как малыми толпами и притом издали. Почему отец мой не имел великих затруднений пробраться до Кафы, величайшего и богатейшего города в Крыму, и оным завладеть. Но к чувствительнейшему его прискорбию от жаров и суши тамошнего воздуха происшедшие в армии болезни усилились столько, что и половины здоровых не находилось, да и сии от бессилия едва ходить могли. Сей ради причины нашелся он принужденным назад поворотить, и сей отступ совершен без всяких со стороны неприятеля препятствий.

Перекоп, равно как и Кинбурн до основания разорены, находившаяся в обоих сих городах артиллерия купно с пленниками увезена, и армия после похода, около двух месяцов продолжавшегося, расположилась в Украине на зимних квартирах.

Поелику из опытов изведано, что в нездоровой и от самих жителей в различных местах опустошенной земле, чем многочисленнее бывают войска, тем более болезни между ими распространяются (к тому же как по всем получаемым известиям подтверждался слух, что турки делают великие к войне приготовления), то при дворе положено и определено в наступающем году главную армию обратить против сих последних, а татар занимать в их земле посредственным токмо корпусом.

Карл VI, невзирая, что он в недавнем еще времени от веденной с Франциею войны освободился, обязан был по требованию России, за данное ему в прошлом году в походе к Рейну вспомогательное войско или лучше сказать, дабы впредь в случае нужды сильнейшее получить пособие, новую с турками предпринять войну. Сколь с начала обе императорские армии, по-видимому, ни были согласны, что каждая должна будет порознь действовать против неприятеля, однакож вскоре между них в рассуждении операций толикое произошло несогласие, что они во всю войну мало пособия одна другой подавали. С римско-императорской стороны представляли, что великий визирь с отборнейшим корпусом турецкого войска против них выступил и потому требовали, чтобы двадцать или тридцать тысяч человек российского войска прислать к ним на помощь. Напротив того, со стороны России отзывались, что по приступе к одной или другой на сей стороне лежащей крепости, как-то Очакова или Бендер, развяжутся у них руки, то есть что великий визирь принужден будет знатный корпус от своего войска отделить и чрез то силу свою ослабить. Но каждая сторона при своем мнении оставалась, а упрекам и укоризнам не было конца.

Если бы первое представление отца моего от двора было одобрено, то многотрудные и опасные марши чрез степи были бы отвращены. Ибо мнение его с самаго начала было, чтобы сперва атаковать турок в Молдавии и к тому концу взять кратчайшую и способнейшую дорогу, а именно чрез южные провинции Польши. Но сие представление опровергал обер-камергер Бирон, который, до избрания своего герцогом Курляндским и до признания в сем достоинстве от республики, нужным почитал поберегать поляков и ни в каком случае не наносить им отягощения. При всем том нельзя сказать, чтобы отец мой равномерно не признавал за нужное первее всего овладеть Очаковым, дабы отнять чрез то у неприятеля способ атаковать с тылу действующую в Крыму вторую армию. Что я упомянул о маршировании войска чрез степи, оное относится, собственно, токмо до похода в 1738 году. Но в нынешнем походе, о котором теперь говорить стану, необходимо требовалось держаться путем сих опустошенных мест, поелику переправа чрез протекающую там реку Буг нигде не бывает столь удобна, как токмо не в дальнем от устья оной расстоянии.

И так начертанный к сему походу план состоял главнейше в том, чтобы овладеть лежащею при устье Днепра и Черного моря крепостью Очаковым, потом, буде в сем предприятии посчастливится, посадить несколько войск на суда и вдоль берегов отправить в Белград[49], дабы сие гнездо буджакских татар истребить. Для исполнения последнего предприятия назначена построенная в Брянск и определенная для перевоза потребных к осаде орудий флотилия.

В конце апреля 1737 года, когда армия на той стороне Днепра насупротив Переволочны собралась, отец мой пошел прямым путем в степь, между Днепром и Молдавиею и от польской границы даже до Черного моря простирающуюся. Естественное качество сей обширной страны сходствует с вышеописанною крымскою степью. Трава на ней растет столь высокая, что достает по самое брюхо лошадям, и притом весьма питательна. Грунт земли вообще плодоносен так, что произрастает не токмо лучшую спаржу и разные огородные и целительные травы, но также вишни довольно вкусные и некоторый род диких персиков, растущих малыми кустами. Дичины, как-то: зайцев, рябчиков, куропаток и перепелов, находится там превеликое множество и к ловле столь не приобычны, что солдаты нередко, окружив зайца, хватали руками. Напротив того, нигде не видно там дровяного лесу, кроме небольших кустарников, да как и сии встречаются изредка и не везде, то часто раскладывали огонь для варения пищи из лошадиного навоза и сушеной травы. Недостаток в воде есть главнейший порок в сих в прочем толико приятных местах. Ибо хотя многие реки, как-то: Буг, Днестр и иные небольшие впадающие в них ручьи, протекают в оных, однако расстояние пространства земли между упомянутых рек и ручьем столь обширно, что во многих местах случается ехать по целому дню, пока от одной реки до другой добраться можно.

Собранная к сему походу армия состояла от пятидесяти до шестидесяти тысяч человек регулярного войска и из десяти до двенадцати тысяч донских, запорожских и украинских казаков, не включая притом погонщиков и других в обозе служащих людей.

Сей многочисленный народ целые полгода питать в пустыне не трудно, статься может, показалось бы израильскому полководцу Моисею, но отцу моему причиняли потребные к тому распоряжения тем больше труда и докуки, что те самые люди, на которых возложено доставлять провиант в армию, поступали с превеликою и безответною нерадивостию, и потому нужный запас для армии никогда в надлежащую пору не привозили. В Украине закупил он от сорока до пятидесяти тысяч волов, дабы на них везти полугодовой запас съестных припасов купно с разными полевыми приборами вслед за армиею. К последним принадлежали также многие порожние бочки, которые распределены по всем провиантским фурам по одной на каждую; в сих бочках везли воду, когда расстояние пространства земли между рек попадались обширные, и в потребном случае можно было употребить их также для настилки понтонных мостов, поелику тут стоило токмо несколько бочек под навьюченную фуру веревками подвязать, чтобы из того сделать часть плавучего моста.

Причем упряжка волов доставляла еще и ту не меньше важную выгоду, что коль скоро провиант на них везомый изойдет, то после били волов и говядину разделяли между солдат.

Сим образом обеспечено было содержание войск. Но дабы толь великий запас прикрыть и беспрепятственно продолжать марширование, на котором каждодневно надлежало опасаться, чтобы не быть окружену от разъезжающих белградских и липканских татар, подвигалась армия в виде баталиона каре, в средине коего находился провиант, артиллерия и весь обоз. Почему когда татары со всех сторон встречали копьями рейтаров и полевыми пушками снабженный фронт, то не долго против оного стояли, а обыкновенно отходили после небольших стычек с расположенными по углам баталиона каре гусарами и донскими казаками. Сверх того, для отвращения опасности настоящей в том, чтобы от загорания травы не учинился вред провианту и пороховому магазину, равно как и людям и скоту, повелено и накрепко подтверждено, чтобы с той стороны, куда огонь распространяться начнет, немедленно копать широкие рвы, кроме что в каждом полку имелось в готовности известное число метел и деревянных лопат, которыми солдаты помянутый огонь тушить обязаны были.

Когда армия, маршируя около двух месяцев, достигла расстоянием на три мили по сю сторону от Очакова, то в первый раз показались тут турки. Они, частию спаги, частию же босняки и арнауты, числом до шести тысяч человек, выступили все на лошадях навстречу армии российской, желая оную разведать, а притом и показать опыт храбрости своей. Коль скоро они приблизились, то высланы против них гусары и донские казаки, которые по кровопролитном сражении принудили их возвратиться в город. Один взятый при сем случае в плен татарский мурза объявил, что трехбунчужный сераскир-паша за несколько дней туда приехал, что гарнизон в городе состоит с лишком из 20 тысяч человек и что вскоре ожидают туда еще нарочитого вспоможения.

После сего отец мой представлял состоящим под его командою генералам, что хотя еще не подоспели потребные к осаде орудия, везомые Днепром, однако он мнением своим полагал, что необходимо нужно город замкнуть и чрез то пресечь путь приближающемуся вспомогательному войску. В сходствие чего армия, подвинувшись далее, в первый день июля имела Очаков в своем виду.

Очаков лежит на углу, который составляется от устья Днепра, именуемого в сем месте лиманом, и от берега Черного моря. Грунт земли тамошней содержит весьма твердую иловатую породу, и на полторы мили в окрестности ни единого стебелька травы не видно. Крепостные укрепления состояли из восьми нерегулярных полевых камнем одетых болверков и из двойнаго сухого рва. На валах стояли металлические пушки числом около ста. Съестные припасы можно было беспрепятственно туда привозить по Черному морю, доколе российская флотилия не пришла. В городе находились один сераскир, семь пашей и двадцать тысяч отборного войска, а пред лиманом стояли также на якоре несколько турецких галер.

Как скоро упомянутый многочисленный гарнизон увидел российскую армию, то большая часть оного, выступи из крепости как бы напоказ, расположилась в боевый строй. Напротив того отец мой приказал своей армии стать в линию в образе полумесячия и, положа ружья на плеча, с музыкою идти против них и прямо к городу. Тут сераскир, не желая вступить в сражение, отступил назад в город неукоснительно. Российская же армия, прогнав всех турок из их редутов, которые в окрестных садах города находились, остановилась при наступающей ночи расстоянием на один пушечный выстрел от города.

Еще в ту же самую ночь начали рвы копать, равно как и бомбы бросать в город. Последние произвели столь хороший успех, что в городе, наполненном тесным деревянным строением, в разных местах вскоре сделались пожары; и когда на рассвете продолжали бомбардирование сильнее прежнего, то не токмо весь город пламенем был объят, но и пороховый магазин с преужасным треском взорван.

Сии печальные обстоятельства побудили сераскира выслать одного депутата и просить перемирия на двадцать четыре часа. Ответ на сие был, чтобы он со всем гарнизоном своим отдался в военный плен, и на размышление дано ему не больше времени, как один час с таким напоминанием, что если он прежде исхода часа не решится, то ни единый человек пощажен не будет. Но как после проведали, что сераскир обретался на той стороне крепости у берега моря и с несколькими людьми покушался убежать в галерах, то за ним в догоню посланы гусары и казаки; а армия в то же время сделала нападение на неприятеля, который, оставя огнем пожираемый город, бросился в покрытую дорогу. При сем случае отец мой изъявил столько усердия и мужества, что сам пеший командовал баталионом Измайловской гвардии, знамя оного собственными руками водрузил на гласисе[50]. Сражение было весьма кровопролитное и с обеих сторон упорнейшее. Турки стояли, до самой головы покрытые за палисадами, и стреляли очень метко, потому что ружья свои могли прислонять к палисадам. Сколь часто ни летали вокруг ядра, но отец мой, не устрашась оных, не сходил со своего места и не прежде уговорили его оставить оное, пока не показали, что его шляпа в двух местах и складки на мундире по обеим сторонам прострелены. Принц Брауншвейгский Антон-Ульрих, обретавшийся на сем походе волонтером, находился беспрерывно при нем, и оба, по счастию, ни на один волос вреда не получили, невзирая что подле них стоящий паж упомянутого принца застрелен и его адъютант-подполковник Геймбург двумя пулями ранен. Наконец сел он на лошадь, дабы посмотреть, что в других местах происходило. Но и тут не меньшей подвергался опасности, ибо не токмо лошадь под ним в голову ранена и чепрак прострелен, но сквозь сюртук его, который, по счастию, был расстегнут и несколько от тела сдвигнут, пролетела в самый шов на спине пуля, не причинив ему ни малейшего вреда. Куда ни обращался он, всюду усматривал преужасное поражение от сильного огня неприятельского. Храбрый генерал Левендаль ранен в руку, а генерал Кейт в колено.

Напоследок после отчаянной обороны с лишком два часа и когда неприятели за недостатком в порохе бросали в окрест топорами, крючьями и лопатами, вломились наши в покрытую дорогу. Тут убивство еще не прекратилось, поелику яростный и неукротимый солдат российский никому не делает пощады, турки с отчаяния новую получили бодрость и, обороняясь саблями и длинными ножами до последней капли крови, многих победителей с собою во гроб унесли.

Около двух тысяч человек турок, убежавших, как выше упомянуто, к морскому берегу, спаслись удачливо на своих галерах. Но почти столько же народа, плывучи к оным, пребедственно потонули, ибо все суда, коль скоро стрелять в них стали, подняв якори, отвалили от берегов с величайшею поспешностию.

После толь ужасного поражения из тридцати тысяч человек, частию воинов и частию обывателей, находившихся за несколько часов в сем несчастном месте, спасли жизнь свою не более как пять тысяч человек, считая жен и детей. В числе пленников был также и сераскир, — именуемый Аггия-паша, человек разумный, благонравный и собою статный. Он был зять отрешенного великого визиря Али-паши и во время управления его государственными делами находился обер-шталмейстером при султане.

Из семи пашей, состоявших под упомянутым сераскиром, остался токмо один в живых, а именно комендант крепости Очаковской, а между других пленников иного знатного чиновника не было, кроме Осман-бея, сына погибшего паши герцеговинского. Сей, имея от роду не больше тринадцати лет, командовал уже тремя тысячами человек босняков. Приятный его вид и веселый нрав побудили отца моего взять его к себе, по возвращении своем в Санкт-Петербург представить императрице, которая, по прекрещении его в христианский закон, возвысила в дворянское достоинство с проименованием воина и, пожаловав ему земли, определила пажом ко двору. Добыча, полученная при завоевании Очакова, была весьма знатная, не смотря, что многое огнем истреблено, так что солдаты понесли с собою полные шляпы турецких червонцев. Отец мой выкупил у них множество драгоценных вещей, как-то: золотых и бриллиантами осыпанных саблей, кинжалов, конских приборов и часов для поднесения императрице, королю польскому и обер-камергеру Бирону в подарок, что после и исполнено.

На другой день после взятия Очакова, или паче после сражения, отправлено благодарственное молебствие на гласисе крепости. Армия выступила вся в строй и произвела обыкновенный троекратный беглый огонь. После сего повели сераскира мимо всего фронта в шатер отца моего, который пригласил его к своему столу. Пришед сюда, вопросил его отец мой, как российские войска ему кажутся? Он отвечал, что лучших во всю жизнь свою не видал. И как первый на сие сказал, что господин сераскир, по мнению его, не имеет причины пожаловаться на их храбрость, то сей дал в ответ: «Если б они не столь храбрые люди были, то не уповательно, чтоб я в сей день имел честь свидетельствовать мое почтение российскому господину генерал-фельдмаршалу».

С известием о сей важной одержанной победе отправил ко двору отец мой своего тогдашнего генерал-адъютанта и родного племянника подполковника Вильдеманна, который произвел тамо чрезвычайную радость, ибо там вовсе не знали еще, что армия под Очаков пришла. Придворные не оставили отцу моему приложить известное речение: «Veni, vidi, vici», то есть: «Пришел, увидел, победил». Вестник пожалован от императрицы полковником и получил две тысячи рублей в подарок. Что до меня касается, я награжден, в день отправления при дворе торжества о сей победе, камергерским ключом, которого семь лет дожидался.

Сколь ни велико было отца моего желание предпринять еще какое-либо важное действие против неприятеля, однако невозможно было иначе приступить к неприятелю, как либо пойти под Бендеры, на что долговременное по степи странствование требовалось; либо, высадя войска на берегах Черного моря, искать его далее внутри земли. Первое почиталось неудобным, как за неполучением еще потребной к осаде артиллерии, так равно и по причине описанного в сие время года случающагося загорания иссохшей травы, а на другое надлежало бы употребить флотилию, но суда оные столь плохо были построены, что по учиненным опытам нельзя было на них ходить, а кольми паче действовать на Черном море. Почему отец мой, учинив все нужные распоряжения для починки Очаковской крепости, заложив вне оной множество редутов и оставя тут генерал-майора Бахметева с шестью тысячами человек войска, с полугодовым провиантом и нарочитою амунициею, принужден был решиться с остальною армиею предпринять возвратный поход в Украину. На сем походе, где многие кровопролитные происходили сшибки с высланными из Бендер для разведывания турками, приказал он для свободнейшей коммуникации не токмо заложить большой шанец неподалеку от того места, где Буг в Днепр впадает, но еще поделать несколько редутов вдоль большой дороги даже до российских границ.

Едва токмо войска на зимних квартирах расположились, как пришло известие, что корпус турок и татар числом до сорока тысяч человек под предводительством Гензия-паши, приблизясь к Очакову, приступил к осаде оного. Возвратиться туда с армиею было невозможно по причине наступившей зимы и за чрезмерною отдаленностию. Почему наилучшее средство оставалось токмо единое: чтобы в самой скорости отправить туда по Днепру, на котором судоходство еще открыто было, сильное вспоможение на подкрепление гарнизона в Очакове. Отец мой сделал было уже все нужные к тому приготовления и намеревался сам туда поехать, как получил от храброго генерал-майора Штоффеля, который незадолго пред сим вместо генерал-майора Бахметева туда переведен, радостное донесение, что неприятель, осаждая две недели крепость без всякаго успеха и по потере нескольких тысяч людей, принужден был, оставя свое предприятие, отступить назад, покинув на месте почти всю свою амуницию.

Сие происшествие заслуживало тем большего уважения, что от усилившихся болезней, к которым и язва даже присоединилась, из всего гарнизона не больше как полторы тысячи человек в состоянии были носить оружие. Отец мой особенную имел причину радоваться сему случаю, ибо таковое неудачное неприятельское покушение ясным служило доказательством, что завоеванное им место немаловажно для турок или и не простое гнездо было. Приехавшего к нему с сим известием курьера, сына генерал-майора Штоффеля, отправил он неукоснительно в Санкт-Петербург, да и сам туда же отъехать приготовился. Двор, как казалось, доволен был нынешним его походом. От императрицы принят он весьма благосклонно, а обер-камергер Бирон, новоизбранный герцог Курляндский, не преминул обласкать его всеми признаками почести.

Учрежденный в Немирове, небольшом местечке в Подолии, конгресс[51] по желанию турок разъехался опять без всякого успеха, а римско-императорские войска, имевшие сначала счастливый в Венгрии поход, окончали оный столь неблагополучно, что фельдмаршал граф Секендорф отозван в Вену к отчету. И потому необходимо нужно было со стороны России принять наиудобнейшие меры к открытию нового похода.

Граф Остейн, римско-императорский министр, равно как и нарочно для того отправленный в Санкт-Петербург генерал-поручик маркиз де Ботта, настояли, чтобы к их армии в Венгрию отправить корпус вспомогательного войска. Но когда о сем деле предложено к рассуждению, то отец мой утверждал, что полезнее для России неприятеля в двух различных местах атаковать и чрез то понудить его большую часть силы своей от австрийцов отвлечь, нежели здешнюю армию отделяемым от нее корпусом ослабить. Мнение его принято и определено воинские операции не токмо в Крыму продолжать, но также обратить оные против Молдавии, а чтобы кратчайшую и способнейшую взять туда дорогу, и именно чрез Польшу, оное для некоторых частных видов на сей раз еще не дозволено, но надлежало, по примеру израильтян, пустынею проходить в обетованную землю, то есть поход предпринять туда чрез обширную степь.

Прежде нежели я приступлю к описанию сего похода, за нужное считаю вкратце упомянуть о том, что в сие время с самим мною происходило.



Родившаяся во мне склонность к придворной фрейлине баронессе Анне Доротее Менгден довела меня до того, что я просьбою своею утруждал монархиню о милостивом дозволении взять ее себе в замужество, и вскоре потом приключившаяся со мною болезнь от простуды заставила меня проситься на теплые воды в Аахен. Как первое, так и другое разрешено от императрицы всемилостивейше, и отец мой, давно уже желавший видеть меня супругом, в рассуждении первого был чрезвычайно доволен и рад.

Немного дней спустя потом отец мой отправился в Украину, а я остался на несколько еще недель в Петербурге и выехал не прежде как в исходе февраля 1738 года. Откланявшись монархине, получил я у себя на дому две тысячи рублей на дорогу в подарок.

Что касается до похода в сем году под предводительством отца моего, имею объявить, что войска шли при всех прежних и вышеописанных распоряжениях вторично чрез степь и прямо к Днестру. На той стороне Днестра и неподалеку от Бендер собралась многочисленная турецкая армия с намерением воспрепятствовать переправе российских войск. По долговременном походе, на котором частые и сильные, особливо при некоторых забираниях фуража, стычки с неприятелем происходили, достиг отец мой берегов упомянутой реки. Но запорожские казаки, которые одни на ту пору проводниками были, вели его по незнанию своему так дурно, что он не токмо встречал весьма неудобные дороги, но и вышел прямо на глаза расположившегося на другой стороне реки лагерем неприятеля. Тамошний берег в длину на несколько миль простирался, сплошь весьма крутой и каменистый; а турецкий лагерь прикрывался из камня высеченным ретраншаментом, и сверх того многочисленною снабжен был артиллериею.

Когда за сим казалось невозможно иметь здесь какой-либо успех в предприятии, то отец мой, после нескольких для виду в ретраншамент учиненных пушечных выстрелов, поворотил вправо и подвинулся вдоль реки повыше. Намерение его было, чтобы, частию встретив узкое место для переправы и частию заманить неприятеля, перебраться чрез реку и вступить в сражение. Последнего ожидал он с тем большим основанием, что нарочно сделал вид, будто бы поход свой прямо к Хотину направил. Но думать должно, что турки на сей раз не имели охоты драться; ибо без всяких дальних предприятий следовали они за российскою армиею на другом берегу, пересылая на сию сторону одних токмо татар для обеспокоивания наших войск. Однажды толпа янычар в ночное время отважилась на маленьких судах чрез реку переехать и при выступлении армии в поход атаковать арьергард, однако столь хорошо от сей приняты, что, по потере нескольких сот человек, едва успели остальные кое-каким образом убраться на другую сторону.

Сим образом отец мой, почти до самого Хотина подвинувшись и не находя никакого средства цели своей достигнуть, к тому ж при наступившей осени болезни между солдат день ото дня умножались, рассудил он за благо поход сей окончить. Но как неловко было чрез степь возвратиться, потому наиболее, что татары во множайших местах траву на ней выжгли, то решился он свою армию разделить на колонны, из коих последнюю себе оставил, и сопроводить ее чрез часть польского владения к российской границе. Хотя коронный гетман граф Потоцкий и делал на то возражение от имени республики, но в ответ ему сообщено, что нужда закон изменяет, что в проход армии все припасы за наличные деньги покупаемы будут, и что, в случае причиненного какого-либо вреда, за весь убыток заплачено быть имеет.

Так кончился поход 1738 года, и хотя на оном никаких новых завоеваний не приобретено, однако российский солдат, при славе своей за приобретенную храбрость и при спокойном духа расположении, сохранен и сей раз совершенно.

С операциями австрийских войск в Венгрии происходило в сем году не счастливее, нежели в прошлом. Ибо, кроме что они на многих сражениях редко победителями отходили, потеряли еще крепость Орсову со всею находившеюся в ней артиллериею и наконец в пребедственном состоянии возвратились на зимние квартиры.

В сих оставляю я на время об армии, дабы упомянуть вкратце о моей свадьбе и об употребительных при сем в тогдашнее время обрядах при дворе российском.



Когда придворная фрейлина выходит замуж, то получает она от двора не токмо приданое деньгами, смотря по службе ее, но также подарную постель со всем прибором, кусок серебряного глазету на платье под венец, два куска богатого штофу на другие платья и тысячу рублей на полотно и кружева. Свадебный стол, а купно и бал, дает императрица своим иждивением при дворе. За день пред тем гоф-фурьер приглашает к оному как статс-дам и придворных чинов, так и иностранных министров и всех знатных обоего пола особ первых четырех классов, считая от фельдмаршала до генерал-майора. Но великих княжон обязан сам жених просить, дабы они удостоили своим присутствием его свадьбу. В назначенный день утром в десять часов собираются упомянутые гости во дворце и, пока невеста наряжается, к каковому наряду императрица обыкновенно жалует собственные алмазные вещи, то известные к тому назначенные особы в разных придворных каретах в шесть лошадей ездят в женихов дом, и знатнейший из сих провожатых сажает жениха подле себя в карету и отвозит во дворец. После сего сопровождают невесту, шедшую тогда между двух великих княжон, из покоев императрицы для венчания. Сие происходит либо в соборной, либо в придворной церкви. Буде в первой, то шествие бывает следующим порядком: впереди едут верхами придворные трубачи и литаврщики, за ними гофмаршал с жезлом в руке в открытой коляске, потом все приглашенные мужеска пола особы по двое в карете в шесть лошадей и, наконец, жених с тою самою особою, которая за ним в дом приезжала. После сего следуют дамы попарно в каретах, и заключение делают великие княжны с сидящею насупротив их невестою. По обвенчании таким же порядком возвращаются во дворец. Но когда бракосочетание совершается в придворной церкви, то хотя тут меньше пышности происходит, однако ход в церковь открывается всегда игранием на трубах и литаврах, которые один из гайдуков несет на спине своей по залу. Как скоро все гости из церкви возвратятся, то каждый садится по чину за большой и великолепный стол. Среднее место занимает жених с невестою, по правую руку невесты сидят великие княжны и так далее прочие дамы, а по левую руку жениха садится знатнейший из всех мужеска пола особ и за ним другие, каждый по чину. Во время стола играет инструментальная и вокальная музыка и при питии за здравие всех на трубах и литаврах. Бал начинается пополудни в пять часов и продолжается обыкновенно до девяти часов вечера. Заключение бала составляет старинный, из немецкой земли перенятый танец, в котором гофмаршал с жезлом в руке предшествует; оный состоит из толикого числа пар, сколько замужних особ находится. Когда сим образом трижды протанцуют или паче пройдут, то жених с невестою подходят к императрице для принесения своей благодарности, и после того все пары, с музыкантами впереди, проходят чрез дворцовые комнаты и далее по лестнице до самого низу. Тут невеста садится с обер-гофмейстериною или с статс-дамою в карету, а жених с тою особою, которая утром за ним приезжала, и потом все особо приглашенные гости приезжают в дом новобрачного; здесь угощают их вечерним столом, по окончании которого молодых отводят в спальню. Но пока сии в почивальное платье переодеваются, гости пьют из бокалов разные здоровья, что и продолжается до того, как наконец жених к ним выйдет и, опростав пребольшой бокал, пожелает им доброй ночи. На другой день утром молодые ездят во дворец, где вдругорядь приносят благодарения сперва императрице и потом великим княжнам. В полдень угощают они своих родственников и друзей, а в вечеру ездят паки во дворец на бал, и наконец великолепным ужином во дворце же кончится все сие торжество.

Для моей свадьбы императрица назначила 20 день февраля 1739 года. И как отец мой за несколько недель до того из Украины возвратился в Петербург, то имел не токмо время все нужное в своем доме распорядить, но также удовольствие лично при том находиться. И так по наступлении означенного дня совершилось торжество свадьбы моей со всеми вышеописанными обрядами.

Невеста моя, фрейлина Менгден, была разубрана бриллиантами, от императрицы пожалованными наивеликолепнейше. Старший сын герцога Курляндского приезжал за мною на дом и потом венчание в присутствии монархини совершал лютеранский пастор по прозванию Нацциус в большом зале во дворце. За столом сидели великая княжна Елисавета Петровна и принцесса Анна Мекленбургская по правую сторону невесты, а подле меня по левую руку находился Антон-Ульрих принц Брауншвейгский. По окончании бала вместо первого отвозил меня упомянутый принц домой. Невеста же, за отсутствием обер-гофмейстерины, сопровождаема была туда статс-дамою. После сего ввечеру был ужин, и как за оным, так и после оного бокалы безумолкновенно вокруг ходили. На другой день отец мой дал большой обеденный стол чужестранным министрам и другим знатным обоего пола особам; ввечеру другой бал и ужин, как обыкновенно водилось, был при дворе.

В приданое получила жена моя от императрицы четыре тысячи рублей деньгами крупно с другими вышеименованными подарками. Сверх того собственных своих имела она еще наличными деньгами пять тысяч талеров альбертовых. По силе свадебного контракта отец мой утвердил за мою вотчину Ранцен в Лифляндии, купленную им за двадцать две тысячи рублей; да жене моей обязался выдать восемнадцать тысяч рублей, то есть вдвое против того, сколько она с собою принесла.



Между тем в кабинете работали уже над планом для нового похода. Несчастные два похода римско-императорских войск в Венгрии и колкие жалобы их, будто они непрестанно величайшей неприятельской силе подвержены бывают, понудили, что наконец приступлено к наиспособнейшему средству их облегчить и прямо чрез Польшу вступить в Молдавию. С таковым проектом отправился отец мой в армию и в конце апреля выступил с нею в поход.

Но прежде, нежели стану описывать военные действия сего года, нужно мне, не прервав связи оных, сказать о воспоследовавшем в сие время при российском дворе происшествии, а именно о бракосочетании принцессы Анны, племянницы императрицы Анны Иоанновны, с принцом Брауншвейгским Антоном-Ульрихом.

Сей принц — племянник императрицы римской, отозван по одобрению венского двора уже в 1733 году в Россию для сочетания браком с принцессою Анною.

Карл VI, римский император, не упуская ни единого случая от времен правления Екатерины I и Петра II, чтобы Россию вовлечь в интерес своего дома, надеялся таковым новым союзом родства положить основание к теснейшей и непоколебимейшей дружбе между обоих дворов. Судя по возрасту и по летам, надлежало бы браку сему совершиться уже ранее. Но что собственно тому препятствовало, об оном заподлинно сказать не могу. То истинно, что многие всю вину возлагали на герцога Курляндского, будто бы сей один все дело остановил с намерением старшему сыну своему, когда он надлежащего возраста достигнет, доставить толь высокую невесту.

Когда же Венский двор хотя и не начал еще недоверяться, однако уже весьма нетерпеливо взирал на таковое отлагательство, то император решился к скорейшему окончанию оного дела и притом, для придания принцу большего уважения, приступить к формальному сватовству посредством чрезвычайного посольства.

Маркиз Ботта де Адорно, находившийся тогда императорским министром при российском дворе, получил уже в марте месяце 1739 года надлежащее о том предписание. По силе данной ему инструкции препоручено также всеми мерами домогаться, дабы принцесса в день обручения или бракосочетания объявлена была наследницею престола, но герцог Курляндский Бирон умел неукоснительно на сие возразить следующим отзывом: что все дело остановиться и рушиться может, если императрице представить об избрании наследницы, поелику она сочтет, что в долговременное ее жизни сомнение имеют и что ей как будто о смерти напоминают. На представление же от брауншвейгского министра господина Крама, состоящее в том, чтобы приданое за принцессою определить и назначить, сколько она на содержание свое получать имеет, ответствовано, что при жизни императрицы ни в чем недостатка иметь она не будет, а после ее кончины все ей, то есть принцессе, достанется неоспоримо.

Некоторые полагают, будто бы они настоящую изыскали причину опровержения обоих вышепоказанных предложений, и относят оную к недоверчивости нрава любимца Бирона, который, как они утверждают, не хотел допустить, чтобы от чрезмерного усиления достоинств принцессы неограниченная поднесь власть его потерпела некоторое умаление, а потому и почитал за нужное оставить племянницу императрицы в неизвестном некоторого рода состоянии, дабы она беспрерывно ему угождала и всего будущего благоденствия своего от него одного ожидала.

Венский двор и не стал более настоять на оном, но был доволен, когда наконец довел до того, что императрица формальное изъявила соизволение на упомянутый брак. Сие происходило в апреле месяце, и бракосочетанию положено быть чрез несколько недель.

Всем придворным чинам и особам от первого до пятого класса повещено, дабы они к означенному торжеству не токмо богатым платьем, но и приличным по их званию экипажем и ливреею снабжены были.

Второго числа июля маркиз де Ботта в звании чрезвычайного посланника имел публичный въезд в Санкт-Петербург и на третий день при дворе аудиенцию. Императрица стояла на возвышенном троне, по обеим сторонам которого дамы с одной и кавалеры с другой стороны многочисленное составляли собрание; упомянутый маркиз, приблизясь к трону, взошел на одну ступень оного и остановился прямо насупротив императрицы. После сего, по старинному немецкому обычаю, надев на себя шляпу, говорил на немецком языке речь, которая главнейше относилась к сватовству от имени императора принцессы Анны за принца Брауншвейгского. Императрица ответствовала на сие на российском языке, каковой ответ содержал изъявление на то ее соизволения.

По окончании сей аудиенции императрица шествовала в украшенную галерею дворца и, ставши под балдахином, допустила к аудиенции тоже и принца Брауншвейгского, который краткою речью изъяснил о желании своем сочетаться браком с принцессою Анною, на что и получил соизволение от императрицы. Когда потом посланник туда же вошел и к императрице приблизился, то она изъяснялась ему, сколь охотное имеет желание удовлетворить волю императора римского и, вошед в другую комнату, вывела оттуда принцессу с собою и обручила их на месте в присутствии вышеименованного посланника.

По сем обручении посланник вручил принцессе-невесте от имени римского императора богатый склаваж из драгоценных камней и восточных жемчугов и после возвратился восвояси.

Четвертого числа июля, в день бракосочетания, съехались ко двору рано поутру все знатные обоего пола особы, назначенные для сей церемонии, и на улицах, чрез которые следовало шествие до соборной церкви Казанской Богоматери, стояли полки в два ряда по обеим сторонам.

Между десятью и одиннадцатью часами пред полуднем шествие восприяло свое начало. Впереди ехал отряд конной гвардии, за ним верхами придворные трубачи и литаврщики, после гоф-фурьеры, и за сими следовал гофмаршал в открытой коляске с жезлом в руках. Потом воинские и гражданские первых пяти классов особы по двое и по чинам в каретах в шесть лошадей, сопровождаемые ливрейными их служителями, которые шли пешие. Позади сих ехал обер-гофмаршал тож с жезлом в руке. Потом следовал герцог Курляндский в большой парадной карете. За сим и непосредственно пред каретою, где императрица сидела, ехали верхами камергеры и камер-юнкеры по два в ряд по старшинству. Принцесса-невеста сидела с императрицею в одной карете насупротив ее. У кареты ехали верхами обер-шталмейстер и генерал-адъютанты. За императрицею следовала великая княжна Елисавета Петровна с своим придворным штатом и потом герцогиня Курляндская в великолепнейшем экипаже, нежели как у самой императрицы. Тут ехал опять отряд конной гвардии, а за ним обер-гофмейстерина, статс-дамы, придворные фрейлины и другие знатные женского пола особы по рангам их. Наконец, все шествие замыкал третий отряд конной гвардии.

По прибытии в церковь императрица обще с принцессою невестою остановилась на царском месте насупротив алтаря. Принц Брауншвейгский, приехавший сюда за четверть часа наперед, стоял в нарочно приготовленном у стены месте по левую руку императрицы. Все прочие присутствующие расположились по обеим сторонам церкви на построенных ступенях.

После краткой приличной к сему торжеству речи, говоренной архиепископом Новгородским, совершен торжественный обряд венчания оным же архиепископом. По окончании благодарственного молебствия при пушечной пальбе с обеих крепостей и при троекратном беглом огне, от полков произведенном, весь штат возвратился обратно во дворец по прежде описанному порядку, выключая что теперь принц Брауншвейгский ехал вместе с императрицею в карете. Во дворце принимала монархиня сперва от новосочетавшихся браком и потом от всех съехавшихся знатных обоего пола особ поздравления и жаловала их к руке. В полдень императрица имела открытый обеденной стол обще с великою княжною Елисаветою Петровною, принцессою Анною и принцом Брауншвейгским. К сему столу приглашен также герцог Курляндский со всею его фамилиею. Ввечеру был бал, который не долее двух часов продолжался.

На другой день пред полуднем принц купно с супругою своею поехали в Летний дворец и имели приватный обеденный стол у императрицы. Ввечеру был в галерее бал в присутствии монархини. Во время бала приехал императорский посланник маркиз де Ботта для принесения императрице поздравления. Он нашел ее в другой комнате подле галереи, и, отдавши поклон императрице, просила она его сесть. По кратком разговоре оба встали и пошли в галерею смотреть, как танцуют, при каковом случае упомянутый посланник вступил в разговор с принцессою и наконец спустя три четверти часа уехал. Около десяти часов принцесса обще с принцом и все приглашенные обоего пола особы имели вечерний стол в большом зале, а императрица кушала в другом покое с герцогом Курляндским и его фамилиею. После стола танцы недолго продолжались, и так сей день кончился.

На третий день императрица удостоила новобрачных своим посещением и имела у них обеденный стол обще с герцогом Курляндским и его фамилиею.

Четвертого числа был день отдохновения, но пятого в Летнем дворце маскарад, из четырех кадрилей состоящий, на котором находился и маркиз де Ботта, сложивший с себя накануне сего дня звание чрезвычайного посланника. Вечерний стол был в саду под обширным шатром, и в аллеях танцевала публика.

Шестого числа представлена италианская опера.

Седьмого и последнего числа был в Летнем дворце бал и ужин, и в заключение сего торжества на Неве-реке сожжен великолепный и драгоценный фейерверк.



С военными операциями в сем году происходило следующее.

В исходе апреля отец мой вторично выступил из Украины с армиею, состоявшею от шестидесяти до семидесяти тысяч человек регулярного войска, не включая других, нерегулярных.

После удобного и спокойного марша чрез южные польские провинции отец мой остановился в местечке Синявки, на берегу Днестра.

Вода в сей реке от тогдашней сухой летней погоды стояла столь низко, что в иных местах на лошади переехать можно было. Дабы неприятеля, начинавшего показываться на той стороне реки некоторыми партиями, приохотить к сражению, приказал он неукоснительно сделать приготовления, будто желает накинуть мост. Между тем в ночи, оставя небольшую команду в лагере, выступил он со всею остальною армиею, шел несколько миль выше по Днестру, указал пехотным солдатам сесть к драгунам на лошади и на рассвете переправился в неглубоком месте чрез реку столь благополучно, что неприятель вовсе того не видел и не ведал.

В тот же самый день атакован он сильным корпусом турецкой конницы и татарами, но по жестоком сражении неприятель принужден был назад отступить.

Между тем от наступивших нечаянно дождей вода в Днестре поднялась весьма высоко так, что прошло несколько дней, пока остальная часть армии с артиллериею и багажом присоединиться к нему могла. Но как скоро сие учинено, то армия подвинулась далее против неприятеля.

После нескольких маршей в первый раз предстала взору главная турецкая армия. Но сия, не желая на сей случай делать сопротивления, отступала помалу назад так, что российская обыкновенно ввечеру приходила на то место, где турецкая армия утром стан свой имела.

Наконец неприятель решился на горе подле местечка Ставучана, неподалеку от Хотина, оградить себя ретраншаментами и дожидать российского войска.

Семнадцатого числа августа отец мой прибыл к сему месту и нашел, что турки превыгодное имеют положение. Укрепленный стан их занимал вершину горы, к которой приступ был не токмо весьма крутой, но также ограждался протекающим у подошвы небольшим ручьем. Неприятельская сила национальными турками простиралась, по извещению пленников, до семидесяти тысяч человек, а татар был толикое же число. Накануне сражения сераскир, именуемый Вели-паша, присоединил к себе пашу из Хотина почти со всем его гарнизоном.

Коль скоро неприятель усмотрел, что российская армия прямо к нему подвигается, отрядил он вперед всех татар купно с сильным корпусом турецкой конницы под командою упомянутого хотинского паши, дабы во время атаки ворваться в крыло российской армии. В следствие чего окружили они российскую армию с обеих сторон и сзади, но далее ни на что отважиться не смели по причине производимого из пушек огня так, что отец мой, не уважая сей толпы, непрерывно подвигался к горе и, не взирая на турецкую пальбу, переправился в непродолжительном времени чрез болотистый ручеек, который по его повелению хворостом и фашинником загружен был. Тут, увидя, что неприятель на левом крыле своем занимается доканчиванием работы над ретраншаментом, приказал в то время, когда для виду атакована была передняя часть горы, правое крыло протянуть к упомянутой левой стороне неприятельского стана и там настоящий учинить приступ. Турки, с своей стороны, не замешкали, как скоро армия у подошвы горы в боевой становилась порядок, на нее наступить. Несколько тысяч янычар, голыми руками держа сабли, бросились с горы прямо на нее, но тут имели они столь мало удачи, что двукратно с нарочитым уроном прогоняемы были, когда же неприятель приметил, что наступление клонится на его слабейшую сторону, то объятый страхом, обратился в бегство, покинув множество своей артиллерии, амуниции и палаток.

На сем побеге имел бы он великое поражение, если б не требовалось по причине разъезжающих около армии татар войска содержать вместе. Ввечеру вся армия взошла на гору и в неприятельском лагере расположилась. После чего и татары, видя свою немощь, ускакали прочь.

Прогнанные турки, как то вскоре от высланных лазутчиков проведано, продолжали свой побег, не отдыхая ни днем ни ночью, прямо к реке Дунаю и взятую с собою артиллерию почти всю оставили в разных местах на дороге.

На другой день после сей победы отец мой выступил к Хотину. Войска в сей крепости находилось около десяти тысяч человек, которые большею частию, как выше упомянуто, находились на прежнем сражении. Но когда турки обращены в бегство, то и они, не желая оставить своих товарищей, воспользовались сим случаем, дабы скорее возвратиться восвояси, так что паша едва мог несколько сот человек уговорить вступить опять в город.

Коль скоро отец мой приблизился к городу, то тотчас требовал сдачи оного. Паша недолго размышлял и сдался со всем малочисленным войском своим на милость.

Артиллерии найдено здесь сто пятьдесят семь медных пушек, двадцать две медных мортиры купно с великим запасом амуниции и провианта.

Между пленными находились также наложницы паши и его сын Махмет-Бей, которые однако же, по усильнейшей их просьбе, получили дозволение отъехать в Константинополь. Ибо упомянутый паша представлял, что отправление его семьи послужит единственным средством освободить его от подозрения в недостодолжном исполнении своей должности.

Из обывателей остались токмо беднейшие в городе, но богатые со всем имуществом своим убежали в близ граничащую Польшу.

На другой день по завоевании города утром рано армия, выступя из лагеря, расположилась в строй и по отпетии благодарственного молебствия выпалено изо сто одной пушки с Хотинской крепости при троекратном беглом огне от всей армии.

Потом отец мой в провожании паши, янычарского аги и других знатнейших турецких чиновников поехал, все верхами, от одного крыла на другое. При сем случае означенный паша отозвался, что хотя турецкая армия обще с татарами и составляла с лишком сто тысяч человек, однако признаться ему надобно, что невозможно было противостоять такому войску, какое он теперь видит, где толь хорошая дисциплина и послушание введены, присовокупя к тому, что огонь российской армии несравненно превосходнее турецкого.

В оный же день сей паша Калчак, то есть хромым проименованный, обще с некоторыми другими турецкими пленниками угощены от отца моего обеденным столом. Во время стола подносили им за здравие императрицы, которое запивали они, в противность заповедания от Магомета, венгерским вином из больших бокалов.

По совершенном рассеянии неприятеля надеялся отец мой прочия операции сего похода окончить с немногим числом войска. Почему и отправил он три баталиона и один эскадрон гвардии, равно как и некоторые другие полки на зимние квартиры. С сими посланы так же военнопленники, составляющие около двух тысяч человек обоего пола, а притом и победоносные трофеи, состоящие из сабли паши, нескольких серебряных командирных жезлов и из двадцати семи знамен.

После сего отец мой, оставя в Хотине достаточный гарнизон, выступил в поход и прямо пошел к реке Пруту.

Подольское дворянство, которое в случае несчастливого похода для россиян, без сумнения, намерено было соединиться с турками противу нас, за нужное почло после описанного происшествия отправить к отцу моему знатных депутатов для поздравления с одержанною победою.

О неприятеле ничего больше не слышно было, как что турки отступили весьма поспешно к Дунаю, а татары вдоль Днепра к Буджаку, так что отец мой после трех маршей пришел к Пруту, накинул чрез оный несколько мостов и со всею армиею переправился чрез него благополучно.

Название сей реки от 1711 года было весьма противное слово для ушей российских. Петр Великий в упомянутом году, преследуя турок, вспомоществовавших Карлу XII, подвинулся даже до берегов реки Прута, но за недостатком в съестных припасах пришел с своею армиею в толь худое положение, что он, будучи от неприятеля, так сказать, осажден, не мог ни в ту, ни в другую сторону отступить. Почему и не оставалось другого средства, кроме как подкупить великого визиря деньгами и заключить мир на невыгодных условиях, в силу которых половина состоящей доселе под российскою державою Украины уступлена Польше, Азов возвращен туркам и заложенный на Черном море флот, купно с таганрогским портом, истреблен и разорен до основания.

Когда отец мой чрез сию проклятую реку без всяких затруднений переправился, то сие подало ему повод написать в посланной ко двору реляции, что он поносный Прут сделал опять честным.

Сим образом российская армия вступила наконец в Молдавию.

Провинция сия есть одна из плодоноснейших и благословеннейших земель в Европе. В ней хлеба, вина и плодов произрастает в великом изобилии и наилучшего рогатого скота находится чрезвычайное множество. Жители исповедуют греческий закон, и управляет ими собственный их князь, называемый господарь, которого достоинство хотя и наследственно, однако редко пребывает в одном поколении, поелику турки за малейшее неудовольствие на поступки господаря, отреша его, возводят другого. Впрочем, на сие достоинство избирают они обыкновенно достойного и заслуженного мужа из греков.

На марше к главному городу Яссам принимал отец мой депутатов от молдавских чинов с таким предложением, что они подвергаются державе российской императрицы и просят милости и покровительства ее. Причем депутаты, между коих предводителем был князь Кантакузин, объявили, что господарь их Григорий Гика, оставленный как от турок, так и от собственного своего войска, пошел к Дунаю. Сии депутаты отправлены от отца моего с ответными письмами к чинам молдавским.

Приблизясь к Яссам, расстоянием на две версты от города, вышли к нему навстречу все духовенство, совет господаря и дворянство в предшествии митрополита. Сей, облаченный в церковных ризах и со крестом, дал благословение отцу моему и всей армии, а притом краткою речью изъяснил, сколь радостно подвергаются они достославному скипетру императрицы Анны Иоанновны, препоручая себя со всеми единоземцами под покров и благоволение сей монархини.

Отец мой удостоверил их в удовлетворении их просьбы на условии верностного и послушного поведения, и они поехали верхами за отцом моим в город до дворца бежавшего господаря, где принят он при беспрерывной музыке с пушечною пальбою и с радостным восклицанием многочисленного народа.

На третий день по прибытии его приказал он созвать чинов молдавских и сделал с ними расположение как о контрибуции, так и о поставке съестных припасов и фуража для армии.

Между тем как он, обо всем вышеупомянутом донеся как своему двору, так и римско-императорскому генералитету в Венгрии, дожидал новых инструкций, отрядил он сильные партии гусар и донских казаков частию в Буджакскую Татарию, частию же в турецкие провинции, граничащие с Валахиею и Седмиградскою землею.

Дела состояли теперь в таком положении, что не токмо наилучшие зимние квартиры для войск запасены, но уже и открытый путь предстоял атаковать неприятеля в будущем походе внутри его земель.

Но вся польза и выгода, каких можно было токмо как России, так и римскому императору от таковых успехов ожидать, разрушились заключенным при Белграде пагубным мирным трактатом, к удивлению целого света, и жалостным образом испровергнулись без возврата.

После несчастного покушения под Кроцкою римско-императорские войска пришли в такое уныние, что более не в состоянии находили себя какой-либо успех иметь в предприятиях противу турок. И как сии между тем приступили к осаде Белграда, то генерал граф Нейперг воспользовался данною ему от императора полною властию, и отъехал в турецкий стан с предложениями о мире, где находившийся французский посланник господин Вильнев столько подкреплял его, что мирный трактат чрез посредство Франции заключен на следующих условиях, а именно: чтобы многими миллионами построенную крепость Белграда и область оной, купно со всею Сербиею, уступить Оттоманской Порте, что самое в непродолжительном времени и не дожидаясь императорской ратификации исполнено быть долженствовало; что же касается до России, она равномерно в сей мирный трактат включена, но токмо условия с нею предоставлено постановить под французским же посредством колико можно выгоднейшие.

Три дня спустя по подписании вышеизображенного трактата римско-императорский генералитет получил с курьером известие о разбитии турецкого войска под Ставаслом, о взятии Хотина и о приступлении российской армии к Яссам.

Напротив того в самое то время, как отец мой, овладев всею уже Молдавиею, занимался величайшими проектами истинный вкусить плод от своих завоеваний, пришла к нему весть об оном внезапном происшествии, которое не токмо границы императора в Венгрии нарочито сократило, но и всю надежду России прекратить настоящую войну с коликою выгодою, с толикою и славою почти до конца испровергнуло.

Судя по тогдашним обстоятельствам наверное полагать можно, что Россия одна в состоянии была с турками управиться, если бы в том же году шведы, подущением Франции, не приготовились вступить в Финляндию, дабы союзникам своим туркам сделать чрез то диверсию. В следствие чего российский двор заблагорассудил на сей раз удовольствоваться одною приобретенною славою и заключить мир на следующих условиях: Азов и Очаков до основания разорить; нарочитое пространство земли как Крымской, так и на другой стороне Днепра лежащей степи присоединить к российским границам; всех в турецкой неволе находящихся российских подданных освободить и, наконец, султану признавать императорский титул российских государей. Напротив того императрица обязалась войска свои из Молдавии возвратить и всех турецких пленников, кроме принявших христианский закон, отпустить в их отчизну.

Хотя теперь упомянутые статьи вскоре после заключенного римским императором мира постановлены, однако обмен ратификаций не прежде как в конце сего года последовал, и потому отец мой с армиею оставался до тех пор в Молдавии, а выступил оттуда уже в декабре месяце.

По приезде в Украину выдал он младшую сестру мою Луизу Доротею, вдовствующую фон Логаумберг, за состоявшего тогда в российской военной службе графа Солмса вильденфельской линии, после отправился в Санкт-Петербург.



Начало 1740 года было примечательно великолепнейшим торжеством (какового никогда в России не бывало) по поводу заключенного между сею империею и турками мира.

Четырнадцатого числа февраля рано поутру съехались ко двору все знатные обоего пола особы первых пяти классов. По окончании литургии в придворной церкви архиепископ Новгородский говорил приличную сему торжеству речь, в которой не оставил приписать похвалы и отцу моему. Потом двое герольдов выступили на середину церкви, и один из них читал печатный манифест о мире. За сим началось благодарственное молебствие, по окончании которого оба герольды поехали на лошадях в знатнейшие места города для обнародования мира и там кидали в народ золотые и серебряные жетоны.

По отпетии молебствия императрица в провожании всех знатных особ шествовала в галерею и приветствовала тут краткою речью следующего содержания: что как она за частые турками и татарами производимые в ее империи насильствия и оскорбления достохвальным и мужественным подвигом обоих генерал-фельдмаршалов графа Миниха и Лассия полное получила удовлетворение, то заблагорассудила бывшим по сие время ее врагам даровать паки мир и чрез то сохранить верноподданных своих от пролития крови и лишения имущества их, и, чтобы сии чрез настоящее облегчение вкусили предварительно плоды мира, соизволяет она обыкновенный подушный сбор со всех без изъятия подданных за первые шесть месяцев сего текущего года оставить и не взимать, а те воинского и гражданского звания чины, которые в течение сей войны отличные усердием своим показали заслуги, имеют в сей же день существенные ощутить знаки всемилостивейшего ее благоволения.

В ответ на сие приветствие императрицы читал тогдашний кабинетский министр князь Черкасский от имени всего народа длинную, на шести листах кругом, речь, содержащую благодарение за материнское попечение императрицы в защищении оскорбленных ее подданных, поздравление с достославным миром и, при преданнейшем уверении в признательности за дарованное опущение полугодового подушного сбора, многие желания о высочайшем здравии и благополучном царствовании ее величества.

После сего следующие происходили пожалования: герцогу Курляндскому подарила императрица большой золотой и бриллиантами осыпанный бокал, в котором находился указ о принятии из рентереи пятисот тысяч рублей. Супруга герцога получила орден Св. Екатерины, два сына его орден Св. Андрея, а его дочь портрет императрицы — все пребогато украшенные бриллиантами. Оба фельдмаршала получили каждый по шпаге, бриллиантами осыпанной, равно как и генерал-аншефы, на турецкой войне находившиеся. Но сверх того, накануне сего дня, императрица соизволила пожаловать отцу моему драгоценную звезду и крест ордена Св. Андрея. Принц Брауншвейгский пожалован из майоров в подполковники второго лейб-гвардии полка, а отец мой в подполковники первого тож лейб-гвардии полка. Генерал-поручики Кейт, Левендаль, Бисмарк и Густав Бирон произведены генерал-аншефами, причем также пожалованы им шпаги, бриллиантами осыпанные. Орден Св. Александра Невского получили шесть человек, в числе коих и я удостоен сей высокой милости. Отцу моему определена была пенсия по пять тысяч рублей в год, а фельдмаршалу Лассию и графу Остерману по три тысячи рублей в год. Кабинетский министр Волынский получил в подарок двадцать тысяч рублей, а князь Черкасский и обер-маршал граф Левенвольде бриллиантовые перстни по цене от пяти до шести тысяч рублей. Генерал-аншефу Ушакову пожалован портрет императрицы, бриллиантами украшенный, ценою от трех до четырех тысяч рублей.

Кроме сих подарков императрица указала многим особам выдать в заем знатные суммы денег на многие годы без всяких процентов. Даже тот самый, который за любимою сучкою императрицы присмотр имел и по природе был князь, получил за ревностную свою службу три тысячи рублей в подарок, не упоминая о многих других не столь знатных пожалованиях и повышениях чинами.

На другой день пополудни было опять собрание при дворе. Как скоро императрица из своих внутренних покоев выйти изволила, жаловала она собственноручно золотые медали, на случай заключенного мира чеканенные; самые большие медали содержали весом пятьдесят, а меньшие — тридцать червонных. Все как присутствующие, так и отсутствующие знатные особы, считая от генерал-фельдмаршала до генерал-майора, равно как и чужестранные министры, получили по одной из упомянутых медалей.

После сего императрица, подошед к окну, обращенному к площади пред дворцом, приказала бросать собравшемуся многочисленному народу золотые и серебряные жетоны, а потом изволила смотреть на предивное и обычайное в России зрелище, а именно: что народ по данному сигналу бросился на выставленного на площади жареного быка и другие съестные припасы, равно как и на вино и водку, которые фонтаном били в нарочно сделанные большие бассейны.

Ввечеру был бал, на котором содержавшийся поднесь в плену сераскир Агия-паша, купно с пашою хотинским, имели честь быть представлены императрице, причем первый приносил монархине за все ощущенные высокие милости, с текущими из глаз слезами, благодарение краткою на турецком языке, но преисправно сложенною речью.

Императрица явила и сим двум мужам знаки своих щедрот, а именно: сераскиру пожаловала соболью шубу ценою в несколько тысяч рублей, а паше хотинскому — драгоценную шубу из куниц в подарок.

По окончании бала был вечерний стол и потом зажжен преогромный фейерверк, изображающий храм Януса, купно с иллюминациею.

Следующего дня представлена на придворном театре новая италианская опера. На четвертый и последний день был большой маскерад с великолепным ужином, которым и кончились увеселения сего торжества.

Девятого числа майя сего года был для нашего дома сугубо радостный день: первое — что тогда праздновал отец мой день своего рождения, и второе — в самой тот день жена моя родила первого сына. Восприемниками были герцог Курляндский с своею супругою, почему сын мой и получил имена Иоганна Готлиба.

В начале лета в здравии императрицы чувствительная оказалась перемена. Она с лишком за пятнадцать лет ощущала боль от каменной болезни, которые припадки по сие время еще сносны были. Но тут не токмо стала претерпевать ужаснейшее мучение, но и жизненные ее силы начали день ото дня умаляться и ослабевать. Между тем имела она радость при жизни своей видеть рожденного ее внука. Ибо в двенадцатый день августа принцесса Анна разрешилась от бремени молодым принцем благополучно. Восприемницею была сама императрица, а при крещении наречен он Иоанном.

Шестого числа октября императрица, севши за стол и покушав немного, вдруг сделался с нею обморок, и без памяти отнесли ее в постель.

Герцог Курляндский в то же мгновение приказал позвать к себе отца моего, двух кабинетских министров, князя Черкасского и тайнаго советника Бестужева и обер-маршала графа Левенвольда.

По приезде отца моего герцог, проливая токи слез и с внутренним от скорби терзанием, вопиял: сколь он несчастлив ныне, что толь преждевременно и неожидаемо лишается государыни, которая удостаивала его непомерною милостию и доверенностию своею; что он после кончины ее не может ничего доброго себе обещать в такой земле, где, как ему небезызвестно, имеет он больше врагов, нежели друзей, и за все оказанные им государству заслуги иного награждения не ожидает, кроме неблагодарности и ненависти; что при всем том сие в рассуждении собственной его персоны не столько прискорбия сердцу его приносит, сколько навлекает горести состояние, в котором государство по кончине императрицы находиться будет, наипаче когда он поднесь всеми силами споспешествовал к благоденствию оного; что наследник еще младенец в колыбели, не достиг и восьми недель возраста своего; что о назначении его к наследию престола по сие время от императрицы ничего гласного не вышло и потому неизвестно, как от народа, оказавшегося недовольным в прежние правления малолетных государей, новое при нынешних обстоятельствах избрание принято будет; что шведы, которые поныне не престают вооружаться, не могут благоприятнейшего желать случая атаковать Россию, как если внутренние родятся в ней несогласия; что при положении сих дел крайне важно и полезно правление государства вверить такой особе, которая не токмо достаточную снискала опытность в делах государственных, но также имеет довольно твердости духа непостоянной народ содержать в тишине и обуздании; что он хотя не может ничего сказать в предосуждение характера и свойства души принцессы Анны, матери молодого принца, но думает, что она, учинившись правительницею, по природной нежности сердца своего, неотменно пригласит в Россию родителя своего герцога Мекленбургского Карла-Леопольда и предоставит ему знатное участие в государственном правлении и что тогда опасение настоять будет, дабы упомянутой герцог, который, как не безызвестно, по крутому и своебычливому нраву своему не мог с собственными подданными в согласии ужиться, не преклонил принцессу, дочь свою, на предприятия вредные и опасные не токмо для нее, но, статься может, и для сына ее; что принадлежит принцу Брауншвейгскому, то он и того менее усматривает, чтобы государственное правление ему вверить было можно, ибо он заподлинно ведает, что тогда государство не означенным принцом, но венским посланником управляемо и, следовательно, во все раздоры австрийского дома вовлечено будет.

Не успел лишь герцог Курляндской последние слова сей речи произнесть, как оба кабинетские министры, князь Черкасский и Бестужев, вошли в покой. Сим повторил он до слова тоже самое, что отцу моему говорил, равно как и обер-маршалу Левенвольду уже наперед о том же изъяснился, но заключения своей речи он никому не делал, будучи благонадежен, что каждый мысли его легко угадать может. Князь Черкасский был первый, который начал говорить так: что он никого другого достойным и способнейшим не находит, которому можно бы было вверить правление, как герцога Курляндского, поелику сей с толиким усердием и славою трактовал дела государственные, и что личная его польза в рассуждении герцогства Курляндского с благоденствием России сопряжена теснейшими узами, и потому он думает целой империи оказать услугу, если всепокорнейше станет утруждать герцога, дабы он благоволил и впредь обратить внимание и попечение свое к пользе и славе государства.

К сему предложению тайный советник Бестужев приступил согласием своим неукоснительно. Отец мой, равно как и граф Левенвольде, предусматривая, что не токмо тщетно, но и крайне опасно будет на сие прекословить, за благо рассудили на сей случай худому последовать примеру.

Обстоятельство сие было весьма щекотливое, в каком токмо честный человек находиться может, ибо все то, что гнуснейшая лесть, как герцогу, так и его фамилии оказываемая, придумать может, оное поднесь императрица не токмо всегда попущала, но даже в угождение свое поставляла. Напротив того за малейшие оскорбления, учиненные от кого-либо сему любимцу, столь сурово взыскивала по обыкновению своему, что премножество несчастных примеров на то имелось. Хотя же медики малую к выздоровлению императрицы подавали надежду, однако ни единый из них не мог сказать заподлинно, что кончина ее близко предстояла. Почему если бы случилось, что она опять оправилась, то одной недели было бы довольно к погублению того, кто захотел бы в глаза сказать герцогу чистую правду. В сходствие чего если кто упомянутые обстоятельства сообразит благорассудительно, тому чаятельно не покажется в сем деле поступок отца моего странным и с здравым рассудком несовместным.

Когда герцог от всех вышеименованных лиц выманил желанное приветствие, то ответствовал, что учиненное предложение могло бы чрезмерно удивлять его, если б он не почитал искреннейшую любовь и дружбу их к нему единственным к тому побуждением, но что он им самим предоставляет рассудить, сколь мало участников в таковых патриотических расположениях в публике найдется, что он чужестранец, в котором империя российская не интересована; что благоволение императрицы к нему возбудило бесчисленных завистников, и что он почасту с прискорбием видел, как чистейшие его намерения гнуснейшими обезображены были толками, чего же не воспоследует, когда он верховную власть получит? сколь немногих может он сделать тогда благодарными и коликим действиям оклеветания будет он подвержен? что по сие время императрица защищала и охраняла его от всех врагов, но кто впредь станет за него стоять и способствовать к его обороне? что он милостию императрицы награжден столь богато, что в сем свете ничего другого желать ему не остается, как токмо пристойным образом отъехать в свою отчизну; что такового утешения, надеется он, не похотят лишить его и первые враги его; что если какие-либо уважения в состоянии побудить его к восприятию толь тяжкого бремени, то не находит он других, кроме признательности своей к великим благодеяниям, ощущенным от императрицы, привязанности к ее высокой фамилии и усердия, с каковым он во всякое время расположен был к славе и благоденствию Российской империи, но что он ни на что решиться не может, пока мнения Других благонамеренных патриотов не узнает, и потому считает за нужное следующего дня учредить к тому концу совет из знаменитейших особ Сената, генералитета и придворных чинов; что паче всего необходимо потребно молодого принца Иоанна объявить наследником престола и ему учинить присягу в верности, почему и советует он обо всем оном рассудить и сообразить с графом Остерманом, приложив старание в сию же ночь заготовить манифест, дабы он на другое утро от императрицы подписан и обнародован быть мог.

Хитрого графа Остермана еще в 1730 году после кончины Петра II буде неистинная, то по крайней мере притворная болезнь благополучно освободила от присутствования в том собрании, в котором тогда об ограничении самодержавной власти рассуждаемо и положение сделано было, но на сей раз действительная подагра в обеих ногах, ради чего он более пяти лет беспрерывно сидел дома, не могла избавить, чтоб не дать, так же как и другие, своего согласия на регентство герцога Курляндского. Как скоро отец мой, крупно с прочими вышеименованными особами, известил его обо всем происходившем, то он немедленно при величайших знаках усердия согласие свое изъявил, присовокупя, что если герцог Курляндский в нерешимости своей останется, то надлежит самую императрицу утруждать, дабы она преклонила его к тому.

Потом сочинили тем же часом манифест и за нужное сочли в чрезвычайный совет пригласить еще следующих особ, а именно: генерала Ушакова, адмирала графа Головина, обер-шталмейстера князя Куракина, генерал-прокурора князя Трубецкого, генерал-поручика Салтыкова и гофмаршала Шепелева.

На другой день рано поутру все прежде и теперь именованные особы съехались ко двору и собрались в комнатах герцога Курляндского. Даже сам граф Остерман не оставил туда явиться, которого принесли в креслах. Равномерно дано повеление четырем лейб-гвардии полкам того же утра собраться на площади пред дворцом.

Как скоро императрица манифест подписала, то прочтен оный в многочисленном собрании знаменитейших воинских и гражданских чинов в придворной церкви, и тут принцу Иоанну яко наследнику престола учинена в верности присяга. Во всех городских церквах то же самое совершено. Стоявшие пред дворцом лейб-гвардии полки присягали поротно.

После сего приступили к рассуждению об управлении государством: все не токмо согласились, что герцог Курляндский признается способнейшею к тому особою, но за нужное нашли о сем единогласном мнении своем письменное императрице сделать представление и утруждать просьбою, дабы ее величество, всемилостивейше одобрив оное, благоволила герцога Курляндского склонить к принятию регентства. Причем положили также для подписания поднести императрице декларацию, в которой значилось, что герцог Курляндский имеет, в звании регента, управлять всеми государственными делами до того, как молодой принц достигнет семнадцати лет возраста своего.

Граф Остерман взял на себя как то, так и другое предложить императрице, но он не мог прежде получить аудиенцию, как по прошествии двух дней.

Между сим временем созваны от сорока до пятидесяти знатнейших воинских, статских и придворных чинов, которых, представя необходимость для государства иметь регента в особе герцога, понудили согласных на то подписать свои имена.

Сколь ни великую герцог Курляндский имел власть над сердцем императрицы, но ничто не стоило ему толикого труда, как преклонить, дабы она в рассуждении будущего надлежащее обо всем сделала распоряжение. Императрица о смерти совсем слышать еще не хотела и почитала оное провозвещавшем близкого ее конца. Напоследок как она согласилась выслушать графа Остермана, то сей, убедительно представя ей о положении дел, поднес принесенные с собою бумаги. Императрица приняла их с спокойным духом и положила под свое изголовье, вещав, что резолюция от нее дана будет после.

Между тем как несколько дней никакой не выходило резолюции, то герцог начал беспокоиться и опасаться, дабы какие-либо естественные уважения императрицу от того не удержали, и потому вздумал принцессе Анне чрез известную особу, якобы посторонне, сообщить, дабы она сама решилась просить его о принятии регентства, а после и императрицу утруждать о назначении его на оное.

Ответ принцессы на сие странное предложение гласил так: что она никогда не мешалась в дела государственные, а при настоящих обстоятельствах еще менее отваживается вступать в оные; что хотя императрица, по-видимому, в опасности жизни находится, однако с помощию Божиею и в уважении ее лет может паки получить свое здравие, и потому если ее величеству представить о помянутом, то сие значит снова напоминать о смерти, к чему она, принцесса, приступить отнюдь не соглашается; что когда ее императорскому величеству всемилостивейше благоугодно было принца Иоанна избрать наследником престола, то и нельзя сомневаться, чтобы ее величество не соизволила сделать нужные и о государственном правлении распоряжения, почему все оное и предоставляет она на собственное ее величества благоусмотрение, а впрочем не неприятно ей будет, если императрица благоволит вверить герцогу регентство во время малолетства принца Иоанна.

Герцог на сие полученное ответствие никакого не делал отзыва, но тот самый, кто сие препоручение исполнил, не преминул об оном известить в совете. После чего неукоснительно положено некоторым членам совета поехать к принцессе и стараться преклонить ее на то, чего герцог желал.

Депутаты ездили к ней на другой день, но не получили иного и лучшего ответа, как и предыдущий посланный.

Итак, герцог видел себя принужденным сам по делу своему стряпать, и хотя императрица откровеннейше предостерегала его сими словами: «Я сожалею о тебе, герцог! ты несчастлив будешь!», он, однакож, до тех пор не отставал, пока императрица, позвав графа Остермана, подписала в его присутствии декларацию и приказала положить оную в стоящий подле ее постели шкаф с алмазными вещами.

Потом граф Остерман, вышед из комнаты императрицы, возвестил сие важное известие всему между страха и надежды колеблющемуся собранию.

Спустя несколько минут явился и сам герцог Курляндский и уверял всех вообще, что императрица не токмо изъявила всемилостивейшее благоволение свое на все их для пользы империи предпринятые подвиги, но также обещала им всем, буде Бог ей поможет, существенные показать знаки своего удовольствия, а для изъявления собственной своей признательности употребил он сие восклицание: «Вы, господа, поступили как древние римляне!»

Между тем императрица час от часу в худшее приходила состояние своего здоровья, но несмотря на сие принимала она почти ежедневно посещения от великой княжны Елисаветы Петровны, принцессы Анны и ее супруга и всеми вопросами и разговорами своими доказывала, что она имела еще полное употребление своего рассудка.



Семнадцатого числа октября по полудни почувствовала она, что у нее левая нога отнялась, и как ввечеру великая княжна Елисавета Петровна и принцесса Анна с своим супругом к ней вошли, то она с весьма спокойным духом с ними прощалась. В девять часов получила она конвульсивные припадки, и как потом ее духовник, придворный священник и певчие, дабы дать молитву по греческому закону, в комнату позваны, то вошел туда также отец мой, князь Черкасский и некоторые другие. Первого узнала умирающая императрица и вещала к нему: «Прощай, фельдмаршал!» — других не могла она больше различить, но спрашивала, кто они таковы, и они, быв по именам названы, сказала всем: «Прощайте!» После сего соборовали ее маслом, и по окроплении святою водою предала свой дух.

Так кончилось житие и правление одной из величайших государынь, на российском престоле царствовавших. Она была одарена хорошим разумом, имела беспримерную память и говорила на природном языке лучше, нежели статься может кто другой в России. В публичных церемониях умела она показать себя с превеличайшею важностью и приличием. Если же хотела кому-либо благоприятство свое изъявить, то знала употреблять на то выражения лестнейшие и обязательнейшие. Выговоры ее были чувствительны, но без всякой обиды. Она упоена была честолюбием и во всех предприятиях своих стремилась к славе. Хотя в правление ее пышность в строениях, домашних уборах, экипажах и одеждах несравненно превосходила великолепие всех предыдущих государей, однако при всем том расходы ее никогда не превышали обыкновенных доходов двора, но еще нарочитая сумма оставалась в запасе. За оказанные заслуги награждала она щедро. Предшественников ее подарения состояли большею частию из земель, но наличными деньгами никто не жаловал столь великие суммы, как она. Она не токмо ежедневно слушала предлагаемые ей дела с великим вниманием и терпеливостью, но не оставляла рачительно осведомляться об исполнении оных. Она любима была моими подданными, благоденствие которых, лучшее распоряжение внутреннего домоводства, приращение коммерции и умножение мануфактур составляли главнейшую заботу ее сердца, но когда желание ее не так, как должно, выполнялось, то всю вину надлежит относить частию к особенному интересу известных особ, частию же к прилеплению к некоторым худым старинным правилам. Она умножила войска нарочито и ввела в оных лучшую дисциплину и порядок, нежели прежде было: никогда армия не имела искуснейших иностранных генералов и офицеров, как в ее правление. Что касается до флота, хотя она и намерена была произвесть в нем некоторые вновь распоряжения, однако исполнение оных не удалось ей при жизни своей видеть. Дабы снабдить российскую конницу годными лошадьми, приказала она превеликое множество наилучших иностранных лошадей выписать, учредить многие конские заводы и на содержание их определить богатые деревни и земли. На сибирских железных и медных заводах для получения большей пользы от них состояли в ее правление многие искусные в горной науке мужи, выписанные из чужих земель по ее повелению, не упоминая, что к распространению означенных заводов делала она подкрепление отпуском знатных из казны денежных сумм. Для умножения алмазов и сокровищ, царских потрачены ею несколько миллионов рублей. Петра Великого недоконченные проекты старалась она в действо произвести наитщательнейше. Ладожской канал строением окончен в ее правление. На строение Кронштадтского канала и принадлежащих к тому доков отпускала она по двести тысяч рублей ежегодно. Во время ее царствования большая часть деревянных домов в Санкт-Петербурге переделаны каменными, не упоминая, что многие пустые места вновь застроены. Сколько она попечения имела о споспешествовании наукам и художествам, оное доказывают заведение Кадетского корпуса, приобщенной к Академии наук гимназии и учреждение при ней школы для живописного, резного и гравировального художеств. Словом: все, что может правительницу прославлять, оное императрица Анна Иоанновна предпринимала и частию привела во исполнение.

Даже ничто не помрачало бы сияния сей императрицы, кроме (что из многих над знаменитыми и великими особами смертных приговоров оказывалось) что она больше собственному прогневлению, нежели законам и справедливости последовала.

В приватном обхождении была она ласкова, весела, говорлива и шутлива. Сердце ее наполнено было великодушием, щедротою и соболезнованием, но ее воля почти всегда зависела больше от других, нежели от ее самой. Верховную власть над оною сохранял герцог Курляндский даже до кончины ее неослабно, и в угождение ему сильнейшая монархиня в христианских землях лишила себя вольности своей до того, что не токмо все поступки свои по его мыслям наиточнейше распоряжала, но также ни единого мгновения без него обойтись не могла и редко другого кого к себе принимала, когда его не было. Хотя недоверчивое свойство герцога Курляндского немалой требовало привязанности, однако наконец принуждение, в котором он сам чрез то находился, сделалось ему почти несносно. Весьма часто многие слыхали, как он жаловался, что для своего увеселения ни одной четверти часа определить не может. Я сам чрез целые восемь лет не могу припамятовать, чтоб видел его где-либо в городе, в беседах или на пиршествах, но дабы и других людей пример не возбудил в нем к тому охоты, императрица не токмо худо принимала, если у кого из приватных особ веселости происходили, но, называя оные распутством, выговаривала весьма колкими речами. Герцог, с своей стороны, всеми мерами отвращал и не допускал других вольно с императрицею обходиться и буде не сам, то чрез жену и детей своих всегда окружал ее так, что она ни слова сказать, ниже шага ступить не могла, чтобы он тем же часом не был о том уведомлен.

Сей неограниченный и единообразный род жизни естественно долженствовал рождать иногда сытость и сухость в обращении между обеих сторон. Дабы сие отвратить и не явить недовольного лица вне комнаты пред чужими очами, не ведали лучшего изобресть средства, как содержать множество шутов и дураков мужеска и женска пола. Должность большей части сих людей состояла более ругаться и драться между собою, нежели какие-либо смешные шутки делать и говорить. Они набраны были из разных наций и чинов. Российские князья из знатнейших фамилий должны были в сии роли записываться. Чудный и странный внешний вид, глупость или токмо косноязычество составляли достаточные качества, чтобы приняту быть в дурацкий орден. По дарованиям каждого давали соразмерное награждение, однако разум предпочитался обыкновенно телесным способностям. Одному итальянцу по прозванию Пьетро Мира, или сокращенно Петрисло (Педрилло) наименованному, посчастливилось тут столько, что он не токмо богатое имел содержание, но еще и в родину свою повез с лишком двадцать тысяч рублей.

Когда быть страшему и ненавидиму случается всегда вместе, а притом небесполезно во всякое время стараться сколько можно изведывать о предприятиях своих врагов, то герцог Курляндский не токмо в рассуждении первого достаточно был уверен, но также избыточно снабжен был повсеместными лазутчиками. Ни при едином дворе, статься может, не находилось больше шпионов и наговорщиков, как в то время при российском. Обо всем, что в знатных беседах и домах говорили, получал он обстоятельнейшие известия, и поелику ремесло сие отверзало путь как к милости, так и к богатым наградам, то многие знатные и высоких чинов особы не стыдились служить к тому орудием.

Подозрение и легковерие всегда сопряжены бывают неразрывно, почему злобным сердцам нетрудно было и безвиннейших людей замарать и оговорить. Иной, будучи накануне наиблагосклоннейше от императрицы принят, дивился, когда на другой день с величайшею холодностью с ним обращались, не ведая и не домысливаясь, отчего таковая перемена последовала.

Никогда в свете, чаю, не бывало дружественнейшей четы, приемлющей взаимно в увеселении или скорби совершенное участие, как императрица с герцогом Курляндским.

Оба почти никогда не могли во внешнем виде своем притворствовать. Если герцог явился с пасмурным лицом, то императрица в то же мгновение встревоженный принимала вид. Буде тот весел, то на лице монархини явное напечатлевалось удовольствие. Если кто герцогу не угодил, тот из глаз и встречи монархини тотчас мог приметить чувствительную перемену.

В знании и цене людей герцог подвержен был предускорительности и великим погрешностям. Пришлецами обольщался он скоро, но скоро опять ими скучал. Любимцам его и всем вообще курляндцам нередко императрица оказывала сверх меры и благопристойности отличную почесть.

Всех милостей надлежало испрашивать от герцога и чрез его одного императрица на оные решалась. Даже сердечно любимая императрицею племянница, принцесса Анна, принуждена была из опытов научиться, что без сего ходатая долги ее не будут заплачены, равно как и не могла надеяться получить прибавку на содержание свое. Ибо щедрая по природе монархиня не даривала без ведома герцога ни малейшей суммы ни своим домашним служителям, ниже иному, коего услугами она была довольна.

Род жизни ее расположен был весьма умеренно и препорядочно. Она кушала немного и самую простую пищу; обыкновенной ее напиток был не другое что, как пиво, ибо за столом пила она токмо одну или много что две рюмки старого венгерского вина. За стол садилась не позже как в двенадцать часов пополудни и в девять часов ввечеру. Часы, в которые она из комнат своих в публику выходила, во весь круглый год регулярно определены были Если дела не удерживали, то выходила она обыкновенно пред полуднем от одиннадцати до двенадцати часов, а после полудня от четырех до половины девятого часа. В десять часов вечера ложилась она опочивать, а утром вставала около шести или семи часов.

В досужное время не имела она ни к чему определенной склонности. В первые годы своего правления играла она почти каждый день в карты. Потом провожала целые полдни, не вставая со стула, в разговорах или слушая крик шутов и дураков. Когда все сии каждодневно встречающиеся упражнения ей наскучили, то возымела она охоту стрелять, в чем приобрела такое Искусство, что без ошибки попадала в цель и на лету птицу убивала. Сею охотою занималась она дольше других, так что в ее комнатах стояли всегда заряженные ружья, которыми, когда заблагорассудится, стреляла из окна в мимо пролетающих ласточек, ворон, сорок и тому подобных. В Петергофе заложен был зверинец, в котором впущены привезенные из Немецкой земли и Сибири зайцы и олени. Тут нередко, сидя у окна, смотрела на охоту, и когда заяц или олень мимо пробежит, то сама стреляла в него из ружья. Зимою во дворце в конце галереи вставлена была черная доска с целью, в которую при свечах упражнялась она попадать из винтовки.

Герцог Курляндский имел чрезвычайную охоту к лошадям и потому почти целое утро проводил либо в своей конюшне, либо в манеже. Когда же императрица никогда с терпением не могла сносить его отсутствие, то не токмо часто к нему туда приходила, но также возымела желание обучаться верховой езде, в чем, наконец, и успела столько, что могла по-дамски с одной стороны на лошади сидеть и летом по саду в Петергофе проезжаться.

В торжественные и праздничные дни одевалась она весьма великолепно, а впрочем ходила просто, но всегда чисто и опрятно. Придворные чины и служители не могли лучшего сделать ей уважения, как если в дни ее рождения, тезоименитства и коронования, которые каждогодно с великим торжеством празднованы, приедут в новых и богатых платьях во дворец.

Темных цветов как она, так и герцог Курляндский нарочитое время терпеть не могли. Последнего видел я, что он пять или шесть лет сряду ходил в испещренных женских штофах. Даже седые старики, приноравливаясь к сему вкусу, не стыдились наряжаться в розовые, желтые и попугайные зеленые цвета.

Домашние услуги не от каждого без различия она принимала, но токмо от немногих, к которым привыкла.

Я был один из тех, кои пользовались честию ей прислуживать, и никогда не имел сверх одного или двух товарищей. Как однажды отец мой просил герцога о назначении меня министром к датскому двору, то он получил в ответ, что императрица такую сделала ко мне привычку, что трудно будет склонить, дабы она отпустила меня от себя.

Она была богомольна и притом несколько суеверна, однако духовенству никаких вольностей не позволяла, но по сей части держалась точных правил Петра Великого.

Станом была она велика и взрачна. Недостаток в красоте награждаем был благородным и величественным лицерасположением. Она имела большие карие и острые глаза, нос немного продолговатый, приятные уста и хорошие зубы. Волосы на голове были темные, лицо рябоватое и голос сильной и проницательной.

Сложением тела была она крепка и могла сносить многие удручения. Судя по умеренному образу жития ее, могла бы она долговременного и здоровою наслаждаться жизнию, если б токмо каменная болезнь, подагра и хирагра, наследованные скорби, не прекратили дней ее.

Октябрь — ноябрь 1740 года

Как скоро императрица скончалась, то, по обыкновению, открыли двери у той комнаты, где она лежала, и все, сколько ни находилось при дворе, в оную впущены. Тут виден и слышен был токмо вопль и стенание. Принцесса Анна сидела в углу и обливалась слезами. Герцог Курляндский громко рыдал и метался по горнице без памяти. Но спустя минут пять, собравшись с силами, приказал он внесть декларацию касательно его регентства и прочитать пред всеми вслух. Почему когда генерал-прокурор князь Трубецкой с означенною декларациею подступил к ближайшей на столе стоявшей свече и все присутствующие за ним туда обратились, то герцог, увидя, что принц Брауншвейгский за стулом супруги своей стоял, там и остался, спросил его неукоснительно: не желает ли и он послушать последней воли императрицы? Принц, ни слова не вещав, пошел, где куча бояр стояла, и с спокойным духом слушал собственный свой, или паче супруги своей, — приговор. После сего герцог пошел в свои покои, а принцесса купно с принцем опочивали в сию ночь у колыбели молодого императора.

На другое утро на рассвете стояли уже лейб-гвардии полки в строю пред Летним дворцем, и когда около девяти часов съехались ко дворцу все воинские и гражданские знатные особы, то граф Остерман возвестил им о преставлении императрицы и прочитал декларацию о регентстве.

Потом в придворной церкви как молодому императору, так и регенту учинена присяга в верности. За сим обратились все к герцогу и приносили ему поздравление.

Герцог говорил к стоящим подле его сенаторам следующее: что он ненужным считает рекомендовать им о продолжении того усердия, с каковым поднесь подвизались ко благу империи, будучи уверен, что единое уважение нежного возраста молодого императора сильнейшим к тому побуждением служить будет; что он, с своей стороны, каждодневно и каждочасно посвящать себя будет на службу империи, почему не могут они яснейшего довода своей доверенности предъявлять, как если со всеми полезными проектами и нужными резолюциями прямо к нему относиться станут; что он наперсников у себя иметь не будет, и его двери всегда для всех честных людей отверсты быть имеют.

Возвратись в свои покои, повел он с собою отца моего, графа Остермана, князя Черкасского и тайного советника Бестужева, благодарил их за оказанную ими ревность, уверял, что он не оставит на деле доказать свою признательность, и просил о вспомоществовании ему впредь добрыми советами своими.

Того же самого утра приказал он малолетнего императора переселить а Зимний дворец, куда также и принцесса Анна купно с принцем переехали. Напротив того он сам остался в Летнем дворце и не прежде намерен был оттуда выехать, пока тело покойной императрицы не будет предано погребению.

По полудни поехал он на посещение молодого императора и его родителей и, изъявя свое соболезнование принцессе Анне, уверял, что он незамедлительно определит на содержание ее соразмерное жалованье, дабы она по приличию своей породы и звания штат иметь могла.

Отсюда поехал он к ее высочеству великой княжне Елисавете Петровне, которой присудил ежегодной пенсии по пятьдесят тысяч рублей.

В первые дни регентства своего занимался он подробнейшее снискать сведение о состоянии армии и государственных доходов.

Також старался он обласкать Сенат, лишенный в начале правления императрицы Анны Иоанновны прерогативы верховного места по учреждении Кабинета тем, что неоднократно в собраниях оного присутствовал.

Сенат, напротив того, в знак своей признательности, определил герцогу на собственные расходы по пятьсот тысяч рублей ежегодного доходу. А как и титул светлости казался низок для регента, то Сенат приложил ему величание императорскаго высочества, чего однакож герцог дотоле не принимал, пока принцесса Брауншвейгская подобней титул не получила.

Принцесса Анна по сие время имела содержание общее с императорским двором. И дабы она в состоянии была собственное хозяйство вести, то герцог обещал ей двести тысяч рублей годового жалованья.

Сия перемена доставила мне случай удостоверить принцессу на деле о всегдашней моей к ней привязанности. Ибо когда она просила регента назначить к ее двору гофмейстера, к чему мало охотников тогда отыскалось, по причине опасения, что согласие между герцогом и принцессою недолговременным полагали, то я отважился один означенного места от регента просить, которое и получил с удержанием камергерской моей должности при малолетнем императоре.

Не прошло еще и одной недели правления герцога в тишине, как начал он для подкрепления своей власти наистрожайшие употреблять пособия. Два лейб-гвардии офицеры, один капитан и другой поручик, не могли скрыть между разговоров неудовольствия своего на его регентство, причем первого видали также, что он входил и выходил от великой княжны Елисаветы Петровны.

Он приказал обоих их арестовать и под мучительнейшею пыткою допрашивать, не имели ли они какого злоумышленного на него намерения и кто тут сообщниками находятся, но они ни в чем другом не признались, как токмо что все дело в одних разговорах состояло.

Так же поступлено с одним кабинетским секретарем. Сей при сочинении декларации о регентстве показывал копию с оной у великой княжны Елисаветы Петровны и принцессы Анны и роптал, как то он сам после под пыткою признался, на нововводимую форму правления.

Но таковые насильственные поступки, вместо чтоб других устрашить, как то герцог надеялся, служили единственно к превращению ненависти в огорчение и мщение.

Между сим временем пришло известие, что римской император Карл VI, 11/21 числа октября (и, следовательно, за неделю прежде кончины императрицы Анны Иоанновны) умер. Сколько участия принимал бы герцог в распрях австрийского дома, если б он далее в регентстве пребыл, об оном мало тогда заключать было можно. Но что он намеревался гарантированную императрицею Анною Иоанновною прагматическую санкцию подкреплять, оное доказывал после падения его гласным учинившийся трактат с саксонским двором. По силе сего трактата польскому королю обещано не делать со стороны России никакого помешательства в требованиях его на австрийское наследство по праву его супруги и детей. Король, напротив того, гарантировал герцога и его наследников в спокойном владении герцогствами Курляндским и Семигальским.

Сей союз есть единый, который дозволило ему время с иностранными державами постановить.

Что касается до внутренних государственных дел, примечательного другого ничего не было, кроме что он освободил народ от четырехмесячного подушного оклада, дабы вступление в правление молодого императора или паче свое регентство ознаменовать публичным благодеянием.

По арестовании вышеупомянутых офицеров не проходило ни единого почти дня, чтобы герцогу не доносили на разного звания людей, кои по его повелению были истязуемы. Вина сих состояла токмо в некоторых соблазнительных речах.

Но вдруг открыт формальный заговор, при котором следующие были обстоятельства.

Сенатор и тайный действительный советник Михайло (Гаврилович) Головкин, по своей супруге, урожденной княгине (княжне Екатерине Ивановне) Ромодановской, и с матерней стороны двоюродной сестре императрицы Анны Иоанновны, мог похвалиться честию, что он весьма тесными сопряжен узами родства с императорским домом. Невзирая на сие, в последние годы императрица принимала его с нарочитым пренебрежением, так что уважение его при дворе чувствительно ослабилось, причиною чего, сказывают, были некоторые вольныя его речи о поступках герцога. И как он посему мало добра от нынешнего регента ожидать мог, то все его помышления стремились к тому единственно, чтобы его низринуть. Но средство, изобретенное им на то, едва его самого в величайшее не ввергнуло несчастие.

Когда он о возвышении герцога и несправедливости, учиненной чрез то принцессе Анне, многократно в разговорах изъявлял свое неудовольствие довереннейшим своим клиентам, некоторым отставным лейб-гвардии офицерам, и сии дали от себя уверение как в добром расположении своем к упомянутой принцессе, так и что большая часть офицеров из лейб-гвардии полков готовы за нее на все отважиться, то заключение сделано такое, чтобы в сем деле поступить таким же образом, как в 1730 году при восстановлении самодержавия в Москве происходило. На каковый конец и положено, чтобы в назначенный день все без изъятия к заговору приступившие пошли к принцессе Анне и у ног ее просили, дабы она избавила их от ненавистного регента и приняла на себя правление во время малолетства сына ее императора.

Предводителем в сем деле не хотел быть сам граф Головкин, но предложил на то тогдашнего кабинетского министра князя Черкасского, рассудив неосновательно, что сей столь же охотно согласится на сие, как и прежде того сделал, а именно, когда он покойной императрице подносил прошение от дворян об уничтожении аристократической формы правления. Сделав такое положение, назначен был и день, чтобы об оном предложить князю Черкасскому.

Когда означенный день наступил, то упомянутые отставные лейб-гвардии офицеры, явясь к князю Черкасскому, представили о причине своего прихода, напоминали ему о прежнем для блага отечества предпринятом подвиге и усильнейше просили, дабы он, обще с ними, пошел к принцессе и за них предстательствовал. Князь Черкасский, выслушав их весьма терпеливо, похвалил намерение их и под предлогом отправления необходимо нужных дел просил их, дабы они на другой день опять к нему пришли. Но сам, отпустя их, поехал прямо к герцогу и уведомил его обо всем, что происходило.

Чрез два часа все вышеобъявленные к князю Черкасскому приезжавшие офицеры арестованы и того же дня начали о других сообщниках их под пыткою допрашивать.

Они указали на некоторых, но ни один не объявил о графе Головкине, хотя весьма строго о том разведывали, поелику каждому известно было, что они графские клиенты. Один из уличенных был секретарь из россиян принца Брауншвейгского. Когда сего пытать стали, то он признался не токмо, что об оном деле ведал, но открыл также совсем новый заговор, к которому употреблен он с ведома и с согласия принца. По его извету намерение было такое, чтобы уговорить офицеров из того лейб-гвардии полка, в котором принц Брауншвейгский был подполковником, и как весь полк согласен будет, то приступить ко двору и взять регента со всеми его участниками. Между тем секретарь открылся дотоле одному токмо офицеру, а именно — капитану князю Путятину, и возложил на него старание склонять прочих. Путятин тож под пыткою во всем признался и показал поименно тех, которых подговаривал. Сих было числом два капитана и один поручик из означенного лейб-гвардии полка.

Теперь герцог довольные имел опыты, что его правлением публика была недовольна. Несмотря на то, отваживался он подкреплять себя строгостию, полагаясь особенно на верность двух лейб-гвардии полков, как-то Измайловского и Конного, из которых первым командовал его брат Густав Бирон, а другим — старший его сын принц Петр.

Итак, желая принцу Брауншвейгскому показать, сколь мало он его страшится, приказал он его к себе попросить, выговаривал ему в присутствии многих особ за покушение по извету секретаря, называл его неблагодарным, кровожаждущим и что он, если б имел в руках своих правление, сделал бы несчастным и сына своего, и всю империю. Даже когда принц без намерения положил левую руку на эфес своей шпаги, то герцог, приняв сие за угрозу и ударяя по своей, говорил, что он готов и сим путем, буде принц желает с ним разделаться. По долгом словопрении, на котором принц во всем запирался и уверял, что он никакого зла на него не мыслит, разошлись они друг с другом без всяких дальнейших следствий.

Но на другой день герцог препоручил дяде моему действительному тайному советнику Миниху съездить к принцу и изъясниться, что буде он желает, дабы впредь ему верили, то обязан дать за себя залог, состоящий в том, чтобы он неукоснительно отказался от своего звания генерал-поручика от армии и особливо от должности лейб-гвардии подполковника. Принц согласился на сие и послал того же дня герцогу объявить, что он должности свои низлагает, о чем тотчас при армии и лейб-гвардии полках публиковано было.

Герцог не удовольствовался таковым оскорблением, принцу нанесенным, но отправил к нему еще странное посольство с извещением, что благо и полезно для него остаться на несколько дней в своем доме, ибо опасаться надлежит, чтобы народ, огорченный за множество ради его истязанных людей, не отважился, статься может, предпринять что-либо непристойное против его особы.

В сем положении находились дела, и ежедневно ожидали, что как принц, так и принцесса или выедут из государства, или должны будут в отдаленном месте милостивым довольствоваться подаянием, как вдруг отец мой предприял все дальнейшие насильствия прекратить, и сие произвел он в действо следующим образом.



Восьмого числа ноября (1740 года) пред полуднем поехал он к принцессе, представил ей, какой опасности не токмо все верные служители императорских родителей, но также и сама она подвержены в случае, когда герцог Курляндский далее в регентстве останется, и вызвался, буде ей токмо угодно, предать герцога арестантом в ее руки, но дабы офицерам и солдатам, которых он к тому употребить намерен, придать больше бодрости, просил он благоволения присутствовать ей при том персонально. Чем меньше принцесса такового предложения ожидала, тем приятнее оно ей было, но только не могла решиться, чтобы самой туда поехать. Между тем договорено, чтобы отец мой в наступающую ночь приехал опять к принцессе, взял от нее с караула потребную команду и с оною регента арестовал. После чего отец мой, присоветовав ей никому и даже ее супругу ни слова о том не сказывать, откланялся и поехал прямо к герцогу почтение свое отдать, и что того страннее — в тот же самый день у него обедал.

После стола отец мой, возвратись в свой дом, ожидал ночи с великою нетерпеливостью. Между тем жена моя, которая столь же мало, как и я, о том ведала, обще с бароншею Менгден, своячиною моею, поехала к герцогине, ужинала у нее вместе с регентом и почти до полуночи с ними просидела. При сем случае герцог приказал чрез жену мою сказать ее свекру, а моему отцу, что как скоро погребение императрицы отправлено будет, то он повелит выдать ему нарочитую сумму денег на уплату его долгов. Когда же жена моя поздно домой приехала и считала, что отец мой уже спит, то исполнение своего препоручения отложила до другого утра.

Около двух часов пополуночи отец мой с одним токмо тогдашним генерал-адъютантом своим подполковником Манштейном, после бывшим генерал-майором в прусской службе, поехал во дворец, вошел в задние ворота, которые нарочно на то отверсты стояли, и прямо в покои принцессы. Принцесса легла уже опочивать с своим супругом, но наперед наказала жены моей сестре фрейлине Юлиане Менгден, как скоро отец мой придет, войти к ней и ее разбудить. Сия, сколько ни старалась, не могла исполнить оное так скромно, чтобы и принц от того не пробудился, но как сей вопросил у принцессы, что ей сделалось и зачем она встает, то в ответ сказала она, что ей занемоглось и чтоб он остался в постели, а она тотчас назад будет.