Джозеф Нассис

Крик ангелов

Пролог

Он смотрел на предмет, лежавший у его ног, и постепенно начинал осознавать: то, что они обнаружили, изменит мир уже безвозвратно. Это возбуждало и одновременно пугало.

Ему придется решать, что делать с этой находкой, времени было в обрез — всего несколько минут, иначе новость распространится по лагерю быстрее, чем лесной пожар, бушующий где-нибудь в горах Сьерры.

Несколько месяцев проработали они на берегах Мертвого моря, сезон почти закончился. Через неделю или две истечет и срок выданного им разрешения, а отчитываться за работу практически нечем. Так что сомнительно, чтобы в следующем сезоне финансирование работ продолжилось. К тому же беспорядки на оккупированных территориях могли привести к полному закрытию границ.

А теперь еще это…

Он обернулся к мужчине, присевшему рядом на корточки.

— Кто еще знает?..

Тот покачал головой.

— Никто. Я весь день работал в этом конце рва один. Вы первый увидели это, не считая меня.

Может, тогда у них еще есть шанс.

С минуту он сидел молча, погруженный в глубокие размышления. Потом сказал:

— Ладно, тогда сделаем вот что…



Позже тем же вечером.

Его команда быстро прошла через весь лагерь. Кругом стояла мертвая тишина, похоже, ни одна живая душа их не заметила. До рассвета оставалось около пяти часов — этого времени вполне хватит, чтобы извлечь образчик, аккуратно упаковать его и погрузить в машину, пока остальные ничего не заподозрили.

Их было пятеро. Людей этих он знал долгие годы. Каждому доверял безоговорочно. Ведь некогда они дали ту же клятву, что и он, а потому у него не было сомнений: они унесут тайну вместе с собой в могилу, если до этого дойдет.

Впрочем, он надеялся, что не дойдет. Сама мысль о том, что он должен сделать, если их застигнут при этом занятии, была ему ненавистна.

Работа предстояла непростая. Предмет по размерам невелик, чуть более семи футов в высоту. Зато в ширину в два раза больше, и он твердо вознамерился извлечь его целиком. Часа три они вытягивали его из «гнезда», где он покоился бог знает сколько столетий. Еще часа два тщательно заворачивали. Небо на востоке уже начало розоветь, когда они, вконец запыхавшись, погрузили находку в кузов полутонного экспедиционного грузовика.

Пока люди из его команды занимались всем этим, сам он залез в сеть и начал выстраивать новый, более долгосрочный план. Определился с местом, где будет храниться находка — до того момента, когда они решат, что делать с ней дальше. Затем договорился с людьми, которые должны будут встретить их после нескольких часов езды к северу. Тайно переправить груз через границу и вывезти из страны будет очень непросто, но, к счастью, он знал несколько заветных мест, где пограничники и таможенники в этот момент будут смотреть в другую сторону — за определенную сумму, разумеется. Что ж, будем решать проблемы по мере их возникновения. А на данный момент он вроде бы все предусмотрел.

Ребята из команды с ним попрощались, он забрался в кабину, сел рядом с водителем грузовика и приготовился к долгой дороге на север. Остальные члены экспедиции уже начали просыпаться, нельзя было терять время.

Они тронулись в путь, и тут вдруг он подумал, что организовал и осуществил самую большую кражу в истории свободного мира.

И, Господь свидетель, ощущение это было необычайно приятное.

Глава 1

В ПОИСКАХ МЕРТВЫХ

Под ногами захрустело стекло.

Услышав этот звук, рыцарь сержант Мэтью Райли замер — одна ступня уже просунулась в щель отворяемой двери, рука лежит на дверной ручке.

Больше — ни звука. В доме царила полная тишина.

Уже три недели прошло с тех пор, как Некромант напал на крепость, и в результате они смогли вернуть копье Лонгина. После успешного выполнения этого задания, когда стало ясно, что кризис миновал, команду «Эхо» распустили на заслуженный отдых. Все ее члены разлетелись по разным уголкам страны, где с чувством выполненного долга наслаждались честно заработанным отпуском.

Райли отправился на юг вместе со своим другом, сержантом Ником Ольсеном, их так и сжигало нетерпение. Предстояло заняться глубоководной морской рыбалкой. Они даже прихватили с собой новичка, Шона Дункана. Все трое проводили дни за этим увлекательнейшим занятием, и более грозных соперников, нежели шестидесятифунтовый тунец да белый кит, изредка проплывавший мимо и превосходящий их по скорости, у них на тот момент не было.

Вся эта идиллия продолжалась до вчерашнего утра, когда вдруг раздался телефонный звонок.

Новый Наставник Виллем Йохансон, несколько дней безуспешно пытавшийся связаться с рыцарем командиром Уильямсом, начал уже тревожиться. Ведь со дня последнего нападения на один из командных пунктов прошло всего несколько недель, трагические события были еще свежи в памяти, и мысль, что некто избрал своей мишенью лидера команды «Эхо», казалась не столь уж абсурдной. Тем более что Райли дал ясно понять это Наставнику. Но, прежде чем трубить общую тревогу и сзывать тяжелую артиллерию, следовало получить более убедительные доказательства, что некто снова затеял с ними нечестную игру. И Йохансон прибегнул к плану «Б».

План этот заключался в том, что надо было отозвать помощника рыцаря командира из отпуска и отправить его для выяснения, что же именно произошло.

Солнце уже давно скрылось за горизонтом, когда он притормозил взятый напрокат «форд-эксплорер» у ворот дома Кейда, в маленьком тихом городке под названием Уиллоу Гроув, что в штате Коннектикут. Несмотря на наступившую темноту, в доме не светилось ни одно окно.

Райли несколько раз позвонил в колокольчик. Ни ответа, ни привета. Подергал дверь.

Она оказалась не заперта.

Райли тут же встревожился.

А хруст битого стекла за дверью только подтвердил опасения.

Его командир был человеком аккуратным, любил, чтобы все стояло на своих местах. Он бы ни за что не оставил осколки на полу, если б, допустим, разбил стакан. Тут же тщательно вымел бы их.

Видимо, что-то помешало ему это сделать.

Что-то или кто-то.

Стараясь ступать как можно тише, Райли шагнул внутрь и бесшумно притворил за собой дверь.

Какое-то время он стоял в полной темноте и прислушивался, стараясь определить, где может таиться опасность. Но не услышал ни единого звука, хотя эта мертвая тишина так и давила на него и казалась особенно зловещей. Точно само здание тоже затаилось и прислушивалось.

Выждав с минуту-другую, он сделал вывод, что находится в доме один, но это служило слабым утешением. Сунув руку во внутренний карман, он достал пистолет; привычная тяжесть в ладони придала уверенности. Затем он вытянул левую руку и щелкнул выключателем на стене.

Тьма сменилась ослепительным светом, он оказался ярче, чем ожидал Райли. Словно мощность одной лампочки разом возросла в тысячу раз. Райли вынужден был отвернуться и даже заслонить глаза рукой в ожидании, когда они привыкнут к яркому освещению. На миг по спине пробежали мурашки — он осознавал, насколько уязвим и беспомощен в этот момент.

Но ничего страшного не произошло.

Глаза наконец привыкли к свету, и Райли внимательно осмотрелся. То, что он увидел, лишь усилило тревогу.

Вся комната тонула в зеркалах.

В осколках разбитых вдребезги зеркал.

Они были повсюду: на полу, на лестнице, ведущей на второй этаж, на маленьком столике у входной двери. Ни одного целого зеркала, не считая нескольких острых осколков, застрявших в рамах. Но больше всего их было на полу; впечатление создавалось такое, будто все зеркала в доме вдруг взорвались изнутри.

Вывод отсюда можно было сделать только один: Кейд отправился в очередное путешествие в потусторонний мир.

Теперь Райли уже не боялся натолкнуться здесь на вооруженного до зубов противника, но тревога не покидала его. Он опасался за друга. Быстро прошел по комнатам первого этажа, тщательно все осмотрел. В гостиной, столовой и кухне — ни единой живой души. Но везде тот же разгром, что и в прихожей, и это не добавляло радости.

Путешествия в потусторонний мир и обратно, в эту таинственную, сходную с чистилищем сферу, которая существовала за гранью реального мира, требовали невероятных затрат энергии. Сам Райли никогда там не бывал, однако раз или два наблюдал, как это делал Кейд, и был знаком кое с какими деталями, со слов все того же Кейда. И, сказать по правде, никто не мог заставить его добровольно пересечь эту черту. Достаточно было рассказов командира о том, каких чудовищных тварей видел он там, чтобы отбить всякое любопытство и охоту посетить это место. Нет уж, спасибо, не надо. Самому ему видеть такое совсем не обязательно.

Однако из рассказов Кейда он знал достаточно, чтобы понимать: каждый переход через «барьер» в потусторонний мир отнимает у странника все силы, выматывает его окончательно. А все потому, что время и расстояние по ту сторону носят совершенно иной характер и часы там превращаются в долгие дни. И если путешественник задержится в потустороннем мире, ему грозит обезвоживание, полное истощение, по возвращении он даже может постареть на несколько лет.

Особенно опасны были повторные и частые путешествия.

Из того, что Райли увидел в доме, стало ясно: его командир недавно предпринял не менее десятка путешествий в потусторонний мир или даже больше.

Это было почти равносильно самоубийству.

Может, он его и замыслил?..

Обыскав первый этаж и не найдя ни следа Кейда, Райли с тревожно ноющим сердцем стал подниматься на второй этаж.

И как только оказался наверху, почти сразу увидел командира. Тот полулежал на своей постели, в спальне, дверь ее была распахнута настежь. Как и повсюду в доме, пол перед дверью был усыпан битым стеклом.

Райли, опасаясь самого худшего, вбежал в комнату.

Да, это был Кейд. Глаза широко раскрыты, и казалось, он не дышит. Опустившись возле кровати на колени, Райли прижал пальцы к горлу Кейда, тем временем настороженно оглядывая спальню и примыкающую к ней ванную комнату — на тот случай, если некое создание из потустороннего мира вдруг решилось последовать за командиром. Хоть и не без труда, но Райли все же нащупал пульс, совсем слабый, нитевидный, что тоже не слишком утешало.

Отложив пистолет, он бегло осмотрел командира. И хотя не обнаружил на теле никаких видимых повреждений, тем не менее было совершенно очевидно, что состояние Кейда критическое. Он странно похудел, одежда висела на теле мешком. Кожа приобрела отвратительный желтоватый оттенок и так плотно натянулась на костях, точно скелет всеми силами старался прорвать ее. Райли вспомнилась мумия, виденная им однажды в Музее естественной истории.

Живой человек так не выглядит.

Впрочем, ничто в доме не указывало на прямую опасность, а потому Райли убрал пистолет в кобуру. На маленьком столике возле кровати стоял портативный телефон, и сержант решил им воспользоваться, поскольку понимал, что вряд ли сможет заменить врача. Набрал по памяти десятизначный номер, а когда на том конце линии ответили, назвался, продиктовал адрес и сообщил, что его командиру необходима срочная медицинская помощь.

Повесив трубку, он вернулся к Кейду. Бережно поднял его на руки, дивясь тому, как мало тот весит. А потом осторожно спустился с ним на руках на первый этаж; при каждом шаге под ногами противно хрустело стекло. Оказавшись в гостиной, Райли подошел к окну, стоял там и слушал, он знал, что вертолет уже вылетел. Он старался не думать о состоянии Кейда, о быстро бегущем времени. Команда медиков скоро прибудет. Остальное — в руках Господа.

Райли склонил голову и начал молиться.

Когда послышались характерные звуки приближающегося вертолета, он вдруг почувствовал, как Кейд слабо шевельнулся. Глянул на него и с удивлением обнаружил, что командир смотрит на него единственным здоровым глазом.

— Я должен был найти ее, Мэт. Должен был…

В голосе командира звучали боль и отчаяние, и сердце великана преисполнилось печали. В горле встал ком, он сглотнул его и коротко ответил:

— Знаю, босс.

Тут Кейд снова потерял сознание, и Райли это вполне устраивало. Ему не нужны были дальнейшие объяснения, он и так понял все.

Погибшая жена Кейда.

Габриэль.

Глава 2

СНОВА В СЕДЛЕ

Райли ждал в коридоре, возле палаты, куда увезли Кейда, когда прибыли его товарищи, Ник Ольсен и сержант Шон Дункан. Райли позвонил им накануне ночью, и оба рыцаря вылетели из Норфолка в Бостон первым же рейсом, а затем сели в машину и прямо из аэропорта отправились в госпиталь.

— Ну, как он? — спросил Ольсен.

Райли покачал головой.

— Не очень. Сильное обезвоживание, истощение, такое впечатление, словно тело само сжирает себя изнутри. Врач сказал, что положение критическое, все зависит от того, справится ли организм. Еще один день — и он бы уже не выкарабкался, неважно, оказали бы ему помощь или нет. Так что остается только ждать.

Далее старший сержант принялся рассказывать товарищам, как провел сутки после расставания с Кейдом в доках Каролины. Описал состояние, в каком нашел его дом, высказал также предположение, что, по всей видимости, рыцарь командир предпринял подряд несколько путешествий в потусторонний мир. Райли счел нужным доставить Кейда на ближайший командный пункт, где местный военный врач решил, что состояние его слишком тяжелое, своими силами им не справиться. Тогда было решено перевезти его в главный госпиталь ордена, в Ньюпорт, что на Род-Айленде.

Где они теперь и находились.

Все четверо, в том числе и Кейд, являлись членами Священного ордена бедных рыцарей Христовых и храма Соломонова, иначе говоря, рыцарями-тамплиерами. В четвертом веке их всех едва не уничтожили, однако тамплиеры вдруг возникли снова, вышли из укрытия во время Второй мировой войны, в самые тяжелые и решающие ее дни. Они вновь влились в лоно католической церкви, переродились под началом Ватикана в тайное военное подразделение и теперь были призваны на защиту человечества от сверхъестественных сил во всех их формах и обличиях.

Рыцарь командир Кейд Уильямс возглавлял команду «Эхо» — самый элитный и престижный боевой отряд тамплиеров, славившийся своей эффективностью и использованием нестандартных методов. Райли и Ольсен сражались бок о бок с Кейдом уже давно, видели и слышали вещи, от которых рядовой тамплиер пришел бы в смятение и ужас. Но Кейд всегда заражал своих солдат решимостью и целеустремленностью. И они были готовы идти за ним куда угодно, не задавая лишних вопросов.

Дункан же появился в команде «Эхо» всего несколько недель назад, до этого проработав немало лет в службе охраны Наставника. Но даже за столь короткое время странный и загадочный человек по имени Кейд стал для него важен. Кейд научил его пользоваться уникальным даром, которым наделила Дункана природа и который сам он прежде считал скорее искушением или проклятием. И хотя порой он не соглашался с Кейдом, частенько нарушавшим правила — устав, которому поклялся следовать каждый рыцарь, — Дункан быстро понял: этот человек может преподать ему многое.

Дункан заглянул в приоткрытую дверь палаты, где в окружении сложнейшей медицинской техники и приборов спал Кейд. Прежде такой сильный и подвижный, сейчас он не был похож на самого себя.

— Боже милостивый, зачем он это затеял? — шепотом спросил друзей Ольсен, расстроенный тем, что не может помочь другу.

— Он искал жену, — ответил Дункан, по-прежнему не сводящий глаз со спящего рыцаря командира.

Воцарилось молчание. Дункан отвернулся от двери и увидел, как рыцари уставились на него.

— Что тебе об этом известно? — спросил Райли.

По его тону Дункан сразу понял: ему здесь до конца еще не доверяют. В голосе сержанта звучало любопытство и одновременно подозрение.

Вс. С. СОЛОВЬЕВЪ

— Я видел ее, — не моргнув глазом, ответил Дункан. — По крайней мере, мне так показалось.

— Что?! Когда?

ВОПРОСЪ

— В ту ночь, когда мы нашли тело Стоуна в Оттер-Лейке.

I

Дункан вспоминал о той ночи не без содрогания. Они с Кейдом отправились на встречу с главой подразделения «Custodes Veritatis», тайного отдела в иерархии тамплиеров, отвечавшего за защиту и сохранность священных реликвий ордена. А Райли с Ольсеном обеспечивали им прикрытие, старались выяснить, нет ли слежки. Стоуна нашли убитым прямо в доме, причем было очевидно, что он подвергался жестоким пыткам и что нападение совершили некроманты, члены Совета Девяти, стремившиеся похитить копье Лонгина, одно из священных сокровищ ордена. Рыцари оказались в сложном положении, не смогли вызвать подкрепление и выжили лишь благодаря уникальной способности Кейда проникать в потусторонний мир.

Матвѣевъ сидѣлъ въ своемъ кабинетѣ у бюро и спѣшно дописывалъ отвѣтъ на дѣловое письмо, полученное имъ съ вечера. Небольшіе часы изъ темнаго мрамора, поставленные на каминѣ между двухъ старыхъ вазъ, пробили девять. Изъ окна на бюро падалъ свѣтъ блѣднаго зимняго утра и какъ бы лѣниво расплывался по всей комнатѣ. Эта комната, съ темно-сѣрыми обоями, съ мебелью, обитой полосатымъ, нѣсколько выцвѣтшимъ репсомъ, съ потертымъ ковромъ и двумя книжными шкапами, гдѣ книгъ было слишкомъ много, такъ что онѣ едва помѣщались, — производила довольно непріютное впечатлѣніе.

Из огня да в полымя, вот чем обернулось для них тогда путешествие в потусторонний мир. Ибо едва успели они открыть глаза и оказаться в странном перекрученном, нереальном мире, как подверглись жесточайшей атаке голодных и смертельно опасных призраков. Целые их полчища начали теснить рыцарей к бурному морю, и не было у них другого выхода, кроме как стать плечом к плечу и отчаянно отбиваться от мерзких тварей, имевших огромное численное преимущество.

Видно было, что человѣкъ, жившій здѣсь и работавшій, ничуть не заботился объ удобствахъ и красотѣ своей обстановки, а быть можетъ, даже совсѣмъ и не замѣчалъ ее. Одно только, среди этой унылой комнаты, бросалось въ глаза: на стѣнѣ, передъ бюро, въ дорогой рамѣ, красовался большой портретъ, писанный маслянными красками. Съ полотна очень живо глядѣло личико молоденькой женщины, прическа и нарядъ который показывали, что портретъ сдѣланъ не теперь, а лѣтъ двадцать тому назадъ.

В конце концов их спасла покойная жена Кейда. Во всяком случае, Кейду хотелось в это верить.

Самъ Матвѣевъ какъ нельзя больше подходилъ къ общему тону этого кабинета. Вся его фигура тоже говорила, что онъ не заботится о своей внѣшности, не замѣчаетъ ее. Его длинный, разстегнутый сюртукъ, вышедшій изъ моды фасонъ воротничка, наскоро повязанный галстухъ, — сразу показывали, что ему некогда или нѣтъ охоты подумать о туалетѣ. Небрежность была замѣтна и въ давно неподстриженныхъ волосахъ, неровныя пряди которыхъ ложились на воротникъ сюртука, и въ черезчуръ длинной, негустой бородѣ.

Дункан рассказал все это своим новым товарищам.

Однако, при всей этой небрежности и даже почти опущенности, Матвѣевъ все же производилъ впечатлѣніе настоящаго «барина». Ему было за сорокъ лѣтъ, но онъ казался, несмотря на какъ бы утомленный видъ его лица, а, быть можетъ, и благодаря именно этому виду, — моложе своего возраста.

— Но почему ты прежде молчал об этом? — сердито спросил Ольсен.

Матвѣевъ дописалъ письмо, заклеилъ конвертъ, взглянулъ на часы и потянулся въ креслѣ. Потомъ его взглядъ остановился на косомъ кожаномъ футлярчикѣ, лежавшемъ за большой мраморной чернильницей. Онъ приподнялся съ кресла, подвинулъ кт себѣ футляръ, открылъ его и нѣсколько секундъ съ видимымъ удовольствіемъ разглядывалъ сверкавшій на темно-синемъ бархатѣ широкій браслетъ, украшенный крупными, чистѣйшей воды брилліантами. Потомъ онъ снова заперъ футляръ и прикрылъ его бумагами.

Дункан насмешливо фыркнул.

Теперь на лицѣ его выражалось нетерпѣніе. Онъ сидѣлъ, постукивая пальцами о ручку кресла. Онъ ждалъ и прислушивался.

— Так бы вы мне и поверили! Кстати, парни, наш командир уверен в том, что именно призрак его жены спас тогда наши задницы в потустороннем мире. А я подумал: сейчас самое подходящее время, чтобы рассказать об этом.

И вотъ онъ разслышалъ легкіе шаги. Дверь отворилась. Передъ нимъ была стройная дѣвушка, вся еще розовая и свѣжая отъ умыванья, еще пахнувшая душистымъ мыломъ; но уже совсѣмъ и по-праздничному одѣтая въ новомъ, съ иголочки, платьѣ свѣтлаго, неопредѣленнаго цвѣта, въ складочкахъ, кружевцахъ и ленточкахъ. У него при ея входѣ явилось такое ощущеніе, какъ будто вся комната сразу освѣтилась.

Райли и Ольсен смотрели на него, не произнося ни слова. Из этого молчания Дункан сделал вполне однозначный вывод о том, что теперь от него требуется.

Дункан уже открыл было рот, но не успел издать и звука — прибыл новообращенный с посланием для Райли. Тот прочел записку и тихо чертыхнулся.

— Ты готовъ?! и я тоже готова… и кофе готовъ! — проговорила дѣвушка звонкимъ голосомъ.

— Что там? — спросил Ольсен.

Они трубят сбор. Команда «Эхо» получает новое задание. Через тридцать минут собирается в кабинете для совещаний.

Онъ привлекъ ее къ себѣ, и она, забывъ о томъ, что можетъ смять новенькое платье, почти упала къ нему на колѣни. Она порывисто и крѣпко обвила его шею руками и прижалась къ его щекѣ головою.

— А как же Кейд? — спросил Дункан.

II

Райли заглянул в палату, окинул взглядом неподвижное тело командира.

— За что же ты меня душишь!.. Ну, покажись… дай, я тебя поцѣлую… честь имѣю поздравить новорожденную!.. Маша, да что жъ это, наконецъ, такое?!

— Как ни прискорбно, но вынужден констатировать: пока что нам придется обходиться без него.

Но она ничего не слушала. Она все крѣпче сжимала его шею руками, все крѣпче къ нему прижималась. Наконецъ, она почувствовала, что ему, дѣйствительно, больно и почти нечѣмъ дышать. Тогда она быстро разжала руки, повернула голову и стала его цѣловать въ лобъ, въ глаза, въ щеки, громкими и частыми, совсѣмъ дѣтскими поцѣлуями.

Итак, все трое договорились встретиться в назначенном месте через полчаса и разошлись в разные стороны. Райли последовал за новообращенным по коридору, по пути задавая юноше вопросы тихим голосом. Он хотел выведать, в каком настроении пребывает Наставник. Ольсен пошел в казармы, сообщить всем остальным о состоянии Кейда и о том, что их всех срочно вызывают к Наставнику.

И въ то же время, какъ бы по какому-то чутью, одинъ круглый, темно-сѣрый глазокъ ея, опушенный длинными рѣсницами, такъ таки прямо и остановился на футлярѣ, полуприкрытомъ бумагами. Матвѣевъ сейчасъ же замѣтилъ это.

Дункан остался один. Он был новичком, а потому никаких действий от него сейчас не требовалось, кроме как вовремя явиться на совещание.

— Ахъ ты, лиса! — воскликнулъ онъ веселымъ, совсѣмъ молодымъ голосомъ:- ужъ почуяла… ну, бери, бери.

Он огляделся. Коридор был пуст. Отворив дверь палаты, где лежал Кейд, Дункан вошел внутрь.

Маша не заставила ждать: она вспрыгнула и, во мгновеніе ока, не только футляръ былъ у нея въ рукахъ, но и браслетъ оказался надѣтымъ на ея тонкую, розовую руку.

Здесь полная тишина нарушалась лишь гудением вентилятора, изредка тихо попискивали разнообразные приборы с мониторами, фиксировавшие состояние Кейда. Несколько долгих минут Дункан стоял у койки Кейда и смотрел на своего начальника, раздираемый самыми противоречивыми чувствами и мыслями. Уже не однажды доводилось ему помогать раненому командиру, вытягивать его буквально с того света. Однако он помнил приказ Кейда: ни за что и ни при каких обстоятельствах к нему не прикасаться.

— Папочка, папочка! — почти вздыхала она отъ восторга, разглядывая браслетъ:- папочка!.. я знала, что ты подаришь мнѣ что-нибудь такое… я знала, что ты былъ у Фаберже… но это… нѣтъ, это такая прелесть!.. А брилліанты! Господи, я никогда такихъ и не видывала!.. Папочка! это даже слишкомъ… слишкомъ хорошо… право!..

Она опять повисла у него на шеѣ.

«Ты можешь его исцелить».

Мысль эта явилась сама собой, и прогнать ее он был уже не в силах. Но Дункан не хотел лгать самому себе: на самом деле он подумывал об этом еще до того, как зашел в палату.

Но ей надо было еще хорошенько полюбоваться чудеснымъ подаркомъ. Она оставила отца, подошла къ окну, подняла руку и, склонивъ голову, полуоткрывъ сочныя губки и немножко прищуря глаза, глядѣла, какъ переливаются огни брилліантовъ.

«Это же просто. Не требует особых усилий».

Матвѣевъ не спускалъ съ нея глазъ. Потомъ онъ мгновенно поблѣднѣлъ и перевелъ взглядъ на большой портретъ надъ бюро. Онѣ, дѣйствительно, въ эту минуту были очень похожи другъ на друга… Онъ поблѣднѣлъ еще больше и закрылъ лицо руками.

Все верно, чистая правда. Все, что он должен сделать, — это положить руки на тело Кейда и думать, усердно думать о том, что раны исчезают, испаряются, словно их не было вовсе.

«Ты делал это и прежде, и раненые даже о том не подозревали».

Маша кинулась къ нему.

И это тоже правда. В прошлом, в далеких заморских странах, он исцелил тысячи незнакомых ему людей. Но потом поклялся никогда больше не использовать свой дар.

— Папочка… милый… что съ тобой?!

«Но ведь ты уже нарушил эту клятву, разве нет? Исцелил сержанта Ольсена, сильно пострадавшего во время падения вертолета. А уж этого человека незнакомцем никак не назовешь, он один из твоих командиров».

Она силою развела его руки и увидѣла, что все лицо его въ слезахъ, что слезы, одна за другою, такъ и катятся по щекамъ и бородѣ. Маша совсѣмъ растерялась; она тоже поблѣднѣла, опустилась передъ нимъ на колѣни, не зная, что сказать, что сдѣлать. Она никогда не видала отца такимъ, и даже ей въ голову не приходило, что онъ можетъ плакать.

Дункан принялся расхаживать взад и вперед возле постели больного, нерешительность причиняла ему почти физические муки. Однажды опозорившись в Китае, он решил, что дар — это скорее проклятие, нежели благословение Господне. И поклялся никогда больше не прибегать к той таинственной силе, что жила у него внутри. Тогда на протяжении нескольких месяцев внутренний голос так и подталкивал его, ныл, жаловался, убеждал, но он оставался верен клятве, ему удавалось побороть искушение.

— Тебѣ… тебѣ сегодня восемнадцать лѣтъ… и ей тогда было восемнадцать, — едва слышно прошепталъ онъ. — Дѣвочка моя… жизнь моя!

Вплоть до сегодняшнего дня.

Онъ порывисто, почти безумно охватилъ руками Машину голову и зарыдалъ.

Маша совсѣмъ замерла, даже дышать боялась, и тоже плакала.

Дункан вздохнул, понимая, что более не в силах противиться.

Но онъ быстро очнулся, самъ всталъ и поднялъ Машу.

— Нѣтъ… прошло… зачѣмъ!.. — растерянно и бодрясь проговорилъ онъ. — Пойдемъ пить кофе…

Под гул вентилятора и попискивание монитора, на котором отражалась сердечная деятельность Кейда, Дункан опустился на колени посреди палаты и начал молиться.

Онъ слабо улыбнулся, тряхнулъ головою и вышелъ изъ кабинета. Маша робко и смущенно пошла за нимъ, украдкой вынимая платокъ и стараясь незамѣтно вытереть свои слезы.

— Святой Отец всемогущий, с тяжелым сердцем обращаюсь к тебе я…

Спустя какое-то время он принял решение.

III



Он спал.

Они прошли довольно большую залу съ роялемъ, высокими цѣльными зеркалами и легкой мебелью, крытый малиновымъ штофомъ; потомъ маленькую гостиную, нарядную, и кокетливую, больше похожую на будуаръ, чѣмъ на гостиную. Французскій коверъ нѣжнаго рисунка во всю комнату, низенькая мягкая мебель, всевозможнаго рода хитро расшитыя подушечки и пуфы, душистые гіацинты въ жардиньеркахъ, всюду красивыя бездѣлушки. Видно было, что въ этомъ уголкѣ не то, что въ кабинетѣ, что здѣсь о красотѣ и удобствѣ очень заботятся, что здѣсь распоряжается балованная хозяйка.

И видел во сне холодное серое море, волны которого лизали серый песок пляжа, видел серый шар солнца, что медленно опускался к серому горизонту. Он стоял возле самой кромки воды, обозревал унылое серое пространство, ждал. Хотя и осознавал, что ждать больше нельзя. Но в сердце ожила надежда, хоть он и понимал, насколько неуместна она в таком мрачном месте. Надежда возникла вопреки всему, и игнорировать ее было нельзя. Он пришел сюда, в это время и место, как бы оно там ни называлось, с целью… встретить кого-то?.. Что-то увидеть?..

— Какъ сильно пахнетъ цвѣтами… черезчуръ… это даже вредно! — сказалъ Матвѣевъ, останавливаясь.

Он не знал.

Маша встрепенулась и, съ нѣсколько напускной веселостью, воскликнула:

Но чувствовал: оно уже близко.

— Да, вѣдь, ты самъ велѣлъ вчера перемѣнить всѣ гіацинты и еще прибавить! А это… посмотри-ка, что за прелесть!

Знал это твердо, как свое собственное имя.

Она подбѣжала къ столику, вынула изъ воды большой букетъ ландышей и, впивая въ себя опьяняющій запахъ, поднесла къ отцу.

И вот он стоял на этом необычном берегу. Стоял, надеялся и смотрел, как серое солнце заваливается за горизонт и вокруг сгущается всепоглощающая чернильная тьма.

— Вѣдь, это мои любимые цвѣты… какъ пахнетъ! Совсѣмъ будто лѣто… и лѣсъ… Понюхай! чудо!

А он все ждал.

— Откуда-же это?

Все смотрел.

— Не знаю… съ полчаса, какъ принесли, а отъ кого — не сказали. Принесъ посыльный, отдалъ и ушелъ.

Вдруг где-то вдалеке, среди темных неприветливых вод, блеснул лучик света, такой живой, яркий, обнадеживающий, что сердце его забилось в радостном предвкушении.

Если бы Матвѣевъ былъ внимательнѣе, онъ сейчасъ же бъ увидѣлъ по глазамъ Маши, избѣгавшимъ встрѣчи съ его взглядомъ, что она лжетъ, что если она даже и не знаетъ навѣрное, то, во всякомъ случаѣ, догадывается, кто это прислалъ ей ея любимые цвѣты. Но Матвѣевъ ничего не замѣтилъ. Онъ разсѣянно понюхалъ ландыши и прошелъ въ столовую.

Но, увы, время его истекло.

Тамъ, за чайнымъ столомъ, приготовляясь разливать въ чашки кофе, сидѣла очень ужъ пожилая и тучная дама. Лицо у нея было добродушное, красное, но въ то же время чѣмъ-то, видимо, сильно озабоченное; каріе глаза то и дѣло моргали. Ои торопливо поднялась съ мѣста и пошла съ протянутой рукой ьъ Матвѣеву.

Где-то позади, за спиной, раздался в ночи ужасающий злобный рев невидимого существа, который тут же подхватили другие. Их были дюжины, и зловещий вой, казалось, заполнил собой все пространство ночи.

— Поздравляю, Александръ Сергѣевичъ, съ новорожденной, — сказала она и, при взглядѣ на него, голосъ ея дрогнулъ.

Он инстинктивно потянулся к мечу, что висел за спиной в ножнах.

— Спасибо, Настасья Петровна, и васъ тоже поздравляю.

Он узнал этот вой и визг, слышал его достаточно часто во время своих путешествий в потусторонний мир. Знал, что издает его стая псов-призраков, учуявших близкую добычу.

Онъ крѣпко сжалъ ея пухлую руку и они обмѣнялись мгновеннымъ, взаимно благодарнымъ взглядомъ, а затѣмъ оба невольно перевели глаза на Машу.

И он развернулся и бросился им навстречу, размахивая мечом.

Настасья Петровна заторопилась съ кофе. Маша подобралась къ ней и молча показывала свой браслетъ.

Они показались из тумана — стая мчалась вперед по каменистому берегу. Теперь, когда они собрались вместе, потребность в призывном вое отпала. И псы в зловещей тишине летели прямо на него.

Настасья Петровна шепнула:

Первую тварь Кейд встретил без колебаний — не успела она вцепиться ему в горло, как он отступил на полшага в сторону и рассек ее тело мечом ровно на две половинки. Точно так же поступил и со второй, затем вонзил острие в грудь третьей. Чтобы выдернуть меч, потребовалось немалое усилие, пришлось даже наступить ногой на обмякшее костлявое тело.

— Прелесть! Я ужъ его видѣла, — а сама въ это время думала:- «вѣдь, еще вечеромъ отъ Фейна должны были вина и сигары прислать, и вотъ до сей поры нѣтъ и нѣтъ!.. Люди всѣ заняты… Ивана послать, нечего и думать… прачка негодяйка дома не ночевала… Лиза у Машеньки убираетъ… кучеръ съ нами — вернемся въ первомъ часу… и вдругъ у Фейна забыли… Ну, ужъ денекъ!..»

И тут на него набросилась вся остальная свора.

Разговоръ не вязался. Но вотъ Маша, допивъ свою чашку, обратилась къ отцу:

— Папа, а, вѣдь, мы сейчасъ ѣдемъ къ обѣднѣ, въ Казанскій?..

Он крутился и вертелся, размахивал сверкающим мечом, уничтожал тех тварей, что подбирались к нему на опасно близкое расстояние, держался на одной лишь ярости и силе духа. У ног его собралась уже целая гора трупов, но псы-призраки не переводились, из тумана вылетали все новые, перепрыгивали через трупы своих собратьев, пытаясь добраться до него.

— И я бы поѣхалъ съ вами, да нельзя. У меня сегодня докладъ въ половинѣ одиннадцатаго.

Они все напирали и напирали, и у него не было другого выхода, кроме как начать отступление к воде. Он медленно двигался спиной к морю, все внимание было сконцентрировано на озлобленных призраках, заполонивших собой, казалось, все пространство. Выставил перед собой меч, словно чудодейственный талисман, и отходил, ощущая в воздухе солоноватый привкус крови. Вот он уже почувствовал, как ног коснулась холодная вода…

Онъ только сейчасъ вспомнилъ объ этомъ докладѣ и усиленно соображалъ, всѣ ли бумаги въ порядкѣ… «Все же пересмотрѣть надо… А то опять: „не кажется ли вамъ, добрѣйшій Александръ Сергѣевичъ, въ этой фразѣ какъ бы нѣкая неточность?..“ Ему представилась розовая, сіяющая лысина, двѣ звѣзды на форменномъ фракѣ и длинный отшлифованный ноготь, указывающій на „нѣкоторую неточность“.

И тут вдруг твари остановились.

Онъ взглянулъ на часы.

Они носились по пляжу у самой кромки воды, завывали мерзкими голосами, от звука которых содрогалась его душа, но в воду не входили. Эта кромка стала своеобразным барьером, который они не хотели или просто не могли преодолеть и бесновались от собственного бессилия.

— Если ѣдете, то вамъ бы ужъ и пора… ты, вѣдь, еще сколько будешь сбираться!

«Интересно, — подумал Кейд, — что же скрывают эти темные глубины, что или кто отпугивает кровожадных и мерзких тварей?» И едва эта мысль успела промелькнуть в голове, как чьи-то ледяные руки ухватили его за лодыжки и рывком утащили под воду.

— Нѣтъ, я сейчасъ, мнѣ только теплыя ботинки и шляпку, — сказала Маша, встала, взяла обѣими руками голову отца, крѣпко и громко поцѣловала его въ лобъ, и скрылась изъ столовой.

От неожиданности он вскрикнул и тут же набрал полный рот воды. И не успел опомниться или предпринять что-либо, как почувствовал — его тащат с непостижимой скоростью, затягивают в самые глубины моря.

Вслѣдъ за нею поднялась и Настасья Петровна. Она, было, остановилась, видимо, желая что-то сказать Матвѣеву; но, искоса взглянувъ на него, ничего не сказала. Несмотря на свое многолѣтнее пребываніе въ домѣ и неизмѣнную доброту Матвѣева, она его, неизвѣстно почему, упорно боялась. Ей такъ все и казалось, когда она сама чѣмъ-нибудь тревожилась: „А вдругъ онъ разсердится? А вдругъ будетъ непріятность?“ Поэтому она и теперь не рѣшилась сообщить ему своего все усилившагося безпокойства относительно Фейна. Она-бъ еще собралась съ духомъ и сказала, если-бъ онъ къ ней обратился; но онъ ея не видѣлъ, не замѣчалъ ея присутствія. Онъ сидѣлъ, понуря голову, безсознательно кроша хлѣбъ и потомъ собирая крошки.

Кейд начал бешено брыкаться и изворачиваться всем телом, стремясь вырваться, высвободиться. Он понимал: остаются считанные секунды до того момента, как кончится кислород в легких и он потеряет сознание.

IV

Но невидимые руки вдруг отпустили его, и он вырвался на поверхность, захлебываясь, жадно глотая воздух. Потом огляделся и увидел, что находится в нескольких десятках ярдов от берега. Меч куда-то пропал, призраки гончих продолжали носиться по пляжу. И снова никакого выбора у него не было. Надо плыть к берегу, решать проблемы по мере их поступления. Оставаться в воде… об этом не может быть и речи.

Домой вернулся Матвѣевъ около четырехъ часовъ, и уже совсѣмъ въ иномъ настроеніи. Онъ усталъ, сильно проголодался, а главное, его охватило неизмѣнное чувство, вотъ уже восемнадцать лѣтъ испытываемое имъ при возвращеніи домой: онъ хотѣлъ скорѣе, какъ можно скорѣе, увидать Машу. И она, какъ почти всегда это дѣлала, заслыша звонокъ, въ которомъ никогда не могла ошибиться, выбѣжала навстрѣчу. Матвѣевъ восторженно, почти благоговѣйно, оглядѣлъ ее и почувствовалъ, что ему тепло, хорошо и весело.

Он набрал в грудь побольше воздуха, приготовился плыть и тут вдруг почувствовал: ледяные руки вновь ухватили его за лодыжки и потянули вниз.

— Папа, слава Богу, что ты такъ рано вернулся, — сейчасъ-же заговорила Маша:- я очень боялась, что ты сегодня опоздаешь. Мы непремѣнно должны раньше обѣдать, и обѣдъ уже готовъ. А то намъ не справиться.

Только на сей раз рук этих была не одна пара. Он чувствовал, как чьи-то пальцы мертвой хваткой впились ему в щиколотки. Холодные и противно липкие, они сжимали ступни, лодыжки и икры, в то время как другая пара рук впилась в колени, стремясь стреножить его.

Идя за отцомъ по залѣ, она шепнула ему:

Они увлекали его все глубже, в беспросветно темные воды.

— Настасья Петровна какъ-то особенно сегодня опаздываетъ, говоритъ: поспѣю, а сама ни съ мѣста.

Однако на этот раз, перед тем как погрузиться в воду с головой, Кейд услышал голос. Голос звал его, выкрикивал его имя. Но ответить он не мог, не мог открыть рта, иначе сразу захлебнулся бы, наглотался солоноватой на вкус воды. А это привело бы к неминуемой гибели. «Ответь!» — кричал ему внутренний голос, но он поборол искушение, крепко стиснул зубы, а холодные руки тем временем не отпускали, затягивали все глубже и глубже, стальной хваткой держали за ступни, лодыжки, икры.

Вдругъ она вспомнила:

— Ахъ, папочка, вообрази, какая досада: Телепневы не будутъ вечеромъ. Сейчасъ я получила отъ Елены записку — Петя заболѣлъ и, кажется, скарлатина.

Какая-то тень промелькнула над головой, усугубив серый подводный сумрак, и мысленно он кричал ей: «Я здесь, здесь, сюда, на помощь!» Но ответили на его призыв лишь голоса голодных прожорливых мертвецов, а сам Кейд уходил все глубже под воду, шепча, что он здесь, с ними, теперь навеки. Он беспомощно шевелил поднятыми над головой руками, бешено сопротивлялся, но неумолимая сила опускала его в беспросветную темноту, где надежду сменяет отчаяние, где нет места даже проблеску света.

— Да, я слышалъ, скарлатина очень ходитъ по городу, — отвѣтилъ Матвѣевъ:- только, говорятъ, все больше самая легкая форма.

Вдруг чья-то рука ухватила его за запястье.

— Ужасно досадно, что ихъ не будетъ!

Сердце бешено билось в груди, в висках стучало, сказывалась катастрофическая нехватка кислорода, но каким-то уголком сознания он понял, вернее, почувствовал: рука эта появилась сверху.

— А ты, кажется, боишься, что на твоемъ вечерѣ мало будетъ народу? Не безпокойся… какъ-бы только помѣститься!

И тут его стремительно потянуло наружу, он поднимался на поверхность с головокружительного скоростью. Его вырвали из ледяных лап мертвецов с непостижимой легкостью. Секунду спустя он вынырнул, но тело подсказывало: слишком поздно. Мигом раньше — и все было бы хорошо. Он слишком наглотался соленой смертоносной воды, яд проник в организм, пропитал все его клетки. И теперь он заплатит за все.

Онъ остановился, оглядѣлъ залу.

— Тутъ не очень-то разтанцуешься, — сказалъ онъ.

Но голос меж тем продолжал звать его, выкрикивал его имя. Однако Кейд понимал, что проиграл это сражение, что отдал ему все свои силы, что слишком устал и нет никакого желания сражаться дальше. Над ним склонилась чья-то фигура в темном плаще с капюшоном. На миг он страшно испугался, но потом им овладело вялое равнодушие, сознание помутилось, и он, уже почти ничего не видя, позволил тьме поглотить себя целиком.

— Нѣтъ, папочка, ничего, въ тѣснотѣ не въ обидѣ, лишь бы весело было.

Именно в этот самый последний миг, до того как весь мир погас и он погрузился в забвение, перед глазами мелькнула яркая вспышка света. И он сумел увидеть в ней своего спасителя, правда, лишь мельком.

И опять онъ не замѣтилъ, какъ по ея лицу пробѣжало что-то особенное, совсѣмъ необычное, какъ она вспыхнула, и глаза ея затуманились, а взглядъ ихъ будто ушелъ далеко.

Под капюшоном длинного черного плаща возникло лицо Габриэль, его покойной жены. С мрачной и зловещей улыбкой она произносила его имя. Белые кости просвечивали сквозь глубокую рану на одной щеке — разительным и удручающим контрастом к гладкой коже на другой…

— Такъ я сейчасъ переодѣнусь, — сказалъ онъ:- а ты вели подавать на столъ.



За обѣдомъ Матвѣевъ сталъ егце веселѣе. Онъ слѣдилъ, безсознательно, но радостно, за каждымъ движеніемъ Маши, вслушивался въ каждый звукъ ея голоса, подшучивалъ надъ ея страхомъ, что никто не пріѣдетъ, надъ тѣмъ, что она ничего не ѣстъ отъ волненія. Наконецъ, онъ даже разсказалъ Машѣ и Настасьѣ Петровнѣ объ одномъ веселомъ танцовальномъ вечерѣ во время его юности.

Кейд проснулся.

В памяти остался еле слышный голос, в воздухе мелькнул и тут же растаял такой знакомый, мучительно сладкий аромат, но все это моментально исчезло, словно испарилось, когда он окончательно пришел в себя.

Это было въ очень богатомъ и гостепріимномъ домѣ, гдѣ они, еще не окончившіе курса юноши, танцовали до упаду и ухаживали за пятнадцати и шестнадцати-лѣтними дѣвочками. Одинъ разъ вся молодежь, постоянно бывавшая въ домѣ, въ одинъ и тотъ-же день получила приглашеніе на танцовальный вечеръ. Нъ десять часовъ по обыкновенію, всѣ стали собираться. Но каково-же было удивленіе гостей: въ домѣ едва зажжены лампы. Хозяйка и ея хорошенькая дочка въ домашнихъ туалетахъ. Никакого вечера не предполагали и никого не звали. А гости между тѣмъ собираются. И такимъ образомъ набралось человѣкъ пятьдесятъ. Освѣтили залу, послали за таперомъ и вечеръ вышелъ такимъ удачнымъ, какого никто изъ бывшихъ и не запомнитъ. Оказалось, что всѣ пригласительныя письма были помѣчены первымъ апрѣля. А кто сыгралъ эту шутку — такъ и осталось навсегда неизвѣстнымъ.

Он лежал в больничной палате.

Все тело болело и ныло так, словно его жестоко избивали часами, но мыслил он ясно и четко. Он помнил свои неоднократные путешествия в потусторонний мир, бесплодные поиски духа Габриэль, все нарастающее отчаяние, когда возвращался ни с чем после этих мучительных и долгих поисков. Как он попал сюда, где именно находился, он не знал, но попробовал догадаться.

Но, уже оканчивая этотъ разсказъ, Матвѣевъ почувствовалъ, что и Настасья Петровна, и Маша имъ нисколько не интересуются, да и врядъ-ли даже и слушаютъ, хотя Настасья Петровна и глядитъ прямо на него, все чаще и чаще моргая.

Стены были белые, кругом царили стерильная чистота и порядок, и из того, что лежал он в палате один, Кейд сделал вывод, что больница эта не простая городская. А это, в свою очередь, означало, что принадлежит она, по всей видимости, ордену. Но где именно она находится, оставалось загадкой. Может, вид из окна что-нибудь подскажет.

Откинув покрывала и простыни, он свесил ноги с постели и сел. Он делал это медленно, осторожно, не слишком надеясь, что у него получится. Однако получилось. Несмотря на боль, тело слушалось его.

Настасьѣ Петровнѣ было совсѣмъ не до разсказовъ. Хотя вина и сигары были уже доставлены отъ Фейна, но оставалось еще много самыхъ важныхъ вопросовъ. Главное-же, у нея было особое основаніе тревожиться за этотъ вечеръ. Любимѣйшимъ занятіемъ Настасьи Петровны, въ свободные отъ хозяйственныхъ заботъ часы, было раскладыванье пасьянса и гаданье на картахъ. Гаданье ея оказывалось такъ удачно, что знакомые даже составили ей репутацію «удивительной гадалки» и всегда обращались къ ней съ просьбой «погадать», доставляя ей этимъ неизъяснимое удовольствіе. Съ картами въ рукахъ она вся преображалась, дѣлалась важной, внушительной; даже глаза ея не такъ часто моргали. Сама-же она своимъ картамъ вѣрила свято.

Он оглядел себя. Кейд хорошо помнил, насколько истощенным, почти неживым казалось ему собственное тело, когда он стоял перед зеркалом, готовясь к последнему путешествию. А потому удивился, поначалу даже глазам своим не поверил.

И вотъ загадала она на сегодняшній вечеръ, а у нея и вышло: «пиковый интересъ въ трефовомъ домѣ» и при этомъ, какъ не верти, полное «замѣшательство въ червонной масти». Настасья Петровна рѣшила, что быть вечеромъ какой ни на есть бѣдѣ, и трепетала.

И тут же пришло объяснение.

Дункан.

Маша едва досидѣла до конца обѣда и затѣмъ скрылась. Матвѣевъ заперся у себя въ кабинетѣ. Ему надо было составить спѣшную дѣловую бумагу, а Машинъ вечеръ кончится не ранѣе трехъ или четырехъ часовъ ночи. Этотъ вечеръ, этотъ шумъ, не входившіе въ его привычки, ему вовсе не улыбались. Но онъ даже самому себѣ боялся признаться въ этомъ: вѣдь вотъ уже цѣлый мѣсяцъ, какъ Маша только и мечтала о танцовальномъ вечерѣ въ день ея рожденія.

Это его товарищ, член команды, исцелил его.

Когда Матвѣевъ, уже совсѣмъ одѣтый, вышелъ изъ спальни, яркій свѣтъ лампъ и свѣчей почти ослѣпилъ его. Онъ просто не узналъ свою квартиру — такое она производила блестящее и новое впечатлѣніе.

Уверенный, что теперь с чисто медицинской точки зрения ему ничто не грозит, Кейд снял несколько датчиков с груди. Он понимал: сейчас может нагрянуть медперсонал, но ему было плевать. Он провалялся в постели достаточно долго, пришло время действовать. Кейд осторожно вытащил из запястья правой руки иглу капельницы, зная, что выступившая кровь свернется через секунду. Потом швырнул датчики и гибкую пластиковую трубку на постель.

V

И, забыв про окно и вид из него, пересек палату и подошел к встроенному шкафу. Нашел внутри какую-то одежду.

Скоро и зала, и Машина гостинная, и кабинетъ, и столовая заполнились гостями. Настасья Петровна, въ шумящемъ шелковомъ платьѣ стального цвѣта и въ наколкѣ съ лиловыми лентами, имѣла видъ, внушавшій невольныя опасенія. Она была такъ красна, глаза ея такъ моргали и, вообще, вся ея фигура выражала такую напряженность, что положительно можно было ожидать апоплексическаго удара.

Он уже почти закончил одеваться, когда в палату ворвался первый из докторов.

Она старалась быть какъ можно любезнѣе со всѣми, не терять своего достоинства, имѣть видъ веселый, почти беззаботный. Но, несмотря на всѣ усилія, ей этого не удавалось. Тревога ея достигала высшаго предѣла, хотя повидимому, ничто не предвѣщало никакого несчастія.

Глава 3

Однако, вѣдь, ея карты не могли солгать, потому что — она искренно этому вѣрила — никогда не лгали. До обѣда у нея еще оставалась слабая надежда, что произошла какая-нибудь ошибка по ея недосмотру. Передъ тѣмъ какъ одѣваться къ вечеру, она заперлась у себя и спѣшно опять разложила карты. Открыла — и руки опустились: «пиковый интересъ въ трефовомъ домѣ», а рядомъ «сердечное огорченіе»! Она ужъ и не стала продолжать, такъ какъ не сомнѣвалась, что и «замѣшательство въ червонной масти» окажется на своемъ мѣстѣ. Лучше и не смотрѣть… что-нибудь, а ужъ стрясется, ужъ никакъ теперь не минуешь.

СОВЕЩАНИЕ

Маша въ своемъ блѣдно-розовомъ легкомъ платьѣ съ длинной и узкой вырѣзкой на груди и спинѣ, съ обнаженными красивыми руками въ длинныхъ, выше локтя, перчаткахъ, была очень мила и побѣдоносно сознавала это. Одѣвшись и отпустивъ горничную Лизу, она долго стояла передъ трюмо, изучая себя въ мельчайшихъ подробностяхъ. Она также мысленно представляла себѣ своихъ сверстницъ, ожидаемыхъ ею, и рѣшила вопросъ: кто будетъ всѣхъ лучше на вечерѣ? Сегодня, именно сегодня, она должна быть непремѣнно лучше всѣхъ…

Незадолго до первой вечерней звезды все три сержанта из команды «Эхо» уже сидели в зале для совещаний в ожидании прибытия Наставника Виллема Йохансона, который сменил на командном посту Микаэлса, погибшего во время нападения на командный пункт три недели тому назад.

Маша вовсе не была ни завистлива, ни зла; но теперь она быстро и жадно изучала и оцѣнивала пріѣзжавшихъ молодыхъ дѣвушекъ. Однако, пока никто изъ нихъ не могъ особенно смутить ее: она и у самыхъ хорошенькихъ находила недостатки и погрѣшности туалета. Ей-же то и дѣло отражавшія ее зеркала подтверждали, что она сегодня хороша какъ никогда.

Райли и Ольсен прибыли первыми, Дункан немного задержался. Новый член команды держался тихо и скромно, и вид у него был какой-то отрешенный. Но никто не обратил на это особого внимания, вполне понятно, что человек пребывает в подавленном состоянии после посещения в госпитале тяжело пострадавшего командира. А минуты через две после Дункана прибыл и сам Наставник. Вместе с ним в зал вошел плотный низкорослый мужчина, одетый в стандартную полевую форму с капитанскими знаками отличия на рукавах. Оба они уселись в кресла напротив членов команды «Эхо», и, не теряя времени, Наставник сразу перешел к делу.

Чудесный утренній подарокъ отца — широкій браслетъ сверкалъ своими брилліантами. Да и другой, болѣе скромный утренній подарокъ не былъ забытъ: въ волосахъ Маши и на груды ея бѣлѣлись душистыя вѣтки ландышей изъ неизвѣстно кѣмъ присланнаго букета…

— У нас сложилась опасная ситуация, с которой требуется разобраться быстро и решительно. Команды «Браво» и «Дельта» разбираются с заварушкой в Аргентине. Команда «Альфа» недоукомплектована, к тому же Чарли все еще находится на пути из Москвы. Так что остаетесь только вы. Знаю, на данный момент ваш капитан не способен исполнять свои обязанности, но «Эхо» — это все, что у меня есть.

Йохансон был высоким худым мужчиной с длинными руками. Во время разговора они находились в непрерывном движении, отчего он напомнил Дункану насекомое — огромного богомола. Резкий повелительный тон и ощущение собственной значимости не понравились Дункану, он сразу невзлюбил этого человека. Переход в команду «Эхо» дался сержанту нелегко, зато теперь он был рад тому, что оставил должность начальника охраны при Наставнике, потому как работать с Йохансоном было бы своего рода медленной пыткой.

Самъ Александръ Сергѣевичъ, хоть и не заботился объ этомъ., былъ очень красивъ. Фракъ, далеко не новаго фасона, но отлично сшитый, шелъ къ нему. Онъ тщательно причесалъ волосы, такъ что они уже не падали космами на воротникъ и, несмотря на длинную бороду, казался совсѣмъ молодымъ человѣкомъ. На лицѣ своемъ онъ вызвалъ любезную улыбку, относившуюся безразлично ко всѣмъ, и старался добросовѣстно исполнять роль хозяина. Онъ давно ужъ отвыкъ отъ общества и всегда въ большомъ собраніи чувствовалъ себя неловко и принужденно. Къ тому-же всѣ эти люди, наполнявшіе теперь его комнаты, очень мало его занимали; у него съ ними почти не было общихъ интересовъ. Онъ обходилъ всѣхъ, съ усиліемъ обдумывая и припоминая, кому что надо сказать или о чемъ освѣдомиться.

Райли пропустил мимо ушей плохо завуалированное неудовольствие в голосе Наставника, когда тот говорил о командире Уильямсе, и лишь кивнул в знак того, что ситуация ему ясна.