— Ты держишься как подменыш, — сказал Геранн наконец. Он опустил руки и устало посмотрел на Евтихия.
— Я видел подменыша, — ответил Евтихий. — Они совсем другие. Они мечтают быть похожими на троллей. А я — нет. Я человек.
— Евтихий, — сказал Геранн, стараясь быть терпеливым, — у меня каждый солдат на счету. Я хотел бы взять тебя в гарнизон, но люди отказываются сражаться рядом с таким, как ты.
— Я запачкан, — объяснил Евтихий, — но это не так страшно, как кажется. Постепенно я отмоюсь.
— Что значит — «запачкан»? — нахмурился Геранн.
— Пока я жил среди них, мне казалось, что я сохраняю в себе человека, — задумчиво проговорил Евтихий. — Но только очутившись среди настоящих людей, я обнаружил, что подчинялся своим бывшим господам гораздо в большей мере, чем предполагал. Этого не объяснить…
— Как долго ты прожил среди них?
— Я жил не среди троллей, если уж быть точным, а среди троллиных рабов, — поправил Евтихий. — Восемь лун.
Геранн скрипнул зубами.
— Серая Граница подходит все ближе, — молвил он. — А с твоим появлением у всех возникло такое ощущение, будто она пролегла прямо посреди замка.
— Но ведь это не так? — тихо спросил Евтихий.
— Да почем мне знать! — теперь в голосе Геранна звучала досада. — Но ты действительно причиняешь беспокойство. Рядом с тобой тревожно и неприятно.
— Я же говорил, что запачкан, — повторил Евтихий.
— Твоя лошадь ест мясо, — добавил Броэрек. — Это весьма смущает конюха.
— Пока она не пытается съесть конюха, пусть жрет что угодно, — резко бросил Геранн. — Лошадь — наименьшее из зол.
Евтихий сказал:
— Вы должны знать о Великом Камбае. Сейчас у троллей есть единый правитель, и я думаю, что это Нитирэн. Он умен и хитер, справиться с ним будет трудно, а Серая Граница его любит. Кроме того, ему служит тот, кому прежде служил я.
— Человек Морана? — уточнил Броэрек.
— Вы, может быть, слышали, княгиня, — сказала она, обращаясь к Маратовой, — что отец Фотий удостоился видений…
Геранн покачал головой.
— Не слыхала! Какие же видения были у вас, отче? Удостойте сообщить нам, пожалуйста, расскажите!
— Еще одна загадка.
— Да, расскажите сами, чтобы они слышали этот рассказ из уст ваших! — просила графиня.
Фотий взглянул на княгиню и Нину с некоторым недоверием. Но вдруг глаза его блеснули, он заговорил:
— Моран оставил много загадок прежде, чем исчезнуть из нашего мира, — сказал Евтихий. — Тролли любят рассуждать о нем.
— Да, я удостоился видений. Напал на меня сон… И сон этот был сладок зело и глубок. И узрел я: ночи тьма, а перед лицом моим было ясно и прозрачно от земли и до небеси. Вдруг поднялась буря, и твердь небесная заколебалась, и стало смятение. На востоке появилась луна и засветилась, но мгла затмила ее, и луна поколебалась. И восхотел я знать, что значит сие видение, и услышал голос, глаголющий: «Знамение!» — и скрылась луна. А далее было: близ луны появился круг прозрачный, больший луны в несколько крат, и внутри от круга бысть аки бы часть создания земного подобием языка, по ней бысть другая часть и третья и вкупе сие три языка, в небесном том кругу, то вращались, то двигались; и страх и ужас от движения их был на вся; пребывали же движаси три части, не сдвигаясь с места своих, и когда, недоумевая, аз спросил: к чему знамения суть сия? Бысть свыше глас, вопия: «К брани!..»
— Моран не добровольно исчез из нашего мира, — возразил Геранн. — Его изгнали.
Фотий остановился, переводя дух.
Графиня слушала его с благоговением. На лице княгини выражалось некоторое недоумение. И она искоса посматривала на Нину. Нина сидела с застывшим лицом и почти потухшими глазами. Ей было тяжело и неловко, она чувствовала даже какое-то раздражение. Фотий произвел на нее впечатление, но вовсе не такое, какого она ожидала, впечатление очень неблагоприятное, даже отталкивающее. Этот хилый и грубый человек, с окружавшей его атмосферой болезни, казался ей просто противным. Она не чувствовала его святости, не видела его ума и красноречия, о котором так много говорилось в петербургском обществе. Она не верила в эти его видения и не понимала их смысла.
— В любом случае, он успел наводнить земли по обе стороны границы тайнами и опасными предметами, — сказал Евтихий. — Я имел дело с одной такой тайной. С человеком Морана. Его имя Авденаго, и он взял сторону Нитирэна.
— Отче, поведайте и другие, бывшие вам видения! — просительным голосом и робко заглядывая в глаза Фотия, проговорила графиня.
Но он сделал также вид, будто не слыхал ее слов и упорно молчал.
— Чем он опасен, этот Авденаго?
— Какой же совет вы преподадите нам, отче? — спросила княгиня. — Чем напутствуете мою племянницу?
— Не знаю.
Фотий опустил глаза и заговорил, ни на кого не глядя:
— Блюди себя, девица, от соблазнов, от нечистых помыслов, от угождения плоти. Не украшайся нарядами, не измывай лица своего благовонными водами и не помазывай мастями. Подвизайся в духе милосердия, пребывай в молитве… а пуще всего блюди свое девство!..
— Но ты провел рядом с ним не один день, — настаивал Геранн, — ты ведь должен был его узнать! Какой он?
Княгиня не выдержала и даже завозилась в своем жестком кресле. Она укоризненно взглянула на графиню. Но та, не мигая, смотрела на Фотия.
«Что же это! — думала княгиня. — Что же это? Комплот!.. Она меня обманула!..»
Евтихий закрыл глаза, как будто пытался вызвать мысленный образ Авденаго. Потом проговорил:
— Отче! — сказала она, перебивая его. — Какой же грех девушке выйти замуж за благочестивого христианина, если она намерена честно исполнять обязанности жены и матери?
Фотий поднял на нее глаза, а потом с некоторым пренебрежением снова опустил их.
— Я даже не уверен, что узнаю его при следующей встрече.
— Нет спасения в миру, — продолжал он, — ежели хочет спасти душу, пусть бежит от мира, пусть сохранит свое девство нетленным и обрящет жениха небесного…
Он даже поднял руки и погрозил по направлению Нины. Княгиня встала, вся багровая.
— Хорошо, — помолчав, сказал Геранн и встал, показывая, что разговор окончен. — Ступай, Евтихий. И постарайся поменьше раздражать моих людей.
— Однако мы утруждаем отца архимандрита.
Она подошла под его благословение. Нина последовала ее примеру и никак не могла победить в себе чувства брезгливости, когда целовала руку.
— Я постараюсь, — сказал Евтихий.
Они вышли, оставив графиню с Фотием. Княгиня опять обмахивалась платком и вдыхала в себя воздух.
— Фу! — повторяла она. — Как у него душно, как душно!
А сама думала:
«Дура я! Дура! Ну, чего это сюда ее притащила, — какая польза? Вред только! Да он еще хуже Татариновой!..»
— Как тебе показался отец Фотий? — обратилась она к Нине.
— Ma tante, скажу прямо — он мне очень не понравился…
— И мне тоже! — отрезала княгиня.
На следующее утро они уехали от Орловой.
Глава десятая
X. В ПЕТЕРБУРГЕ
— Твой дахати — сера из эльфийского уха! — сказал Эхуван Нитирэну и дунул в сторону Авденаго. — Твой дахати — нищий. Он никого не убил, не ограбил, у него ничего нет. Он ходит без пояса, как раб!
Наступила осень 1825 года. Осень эта в Петербурге была сырая, туманная; часто бушевали сильные ветры. Петербургские жители с тяжелым чувством вспоминали о страшной беде прошедшего года — о наводнении, и тревожно, даже с ужасом, толковали: «Кто же может поручиться, что беда ушла навсегда, — а вдруг она вернется? Положим, приняты меры, но с бушующей стихией как сладишь?» У многих обитателей нижних этажей даже были сделаны все приготовления на случай несчастья, уложены все вещи. Многие ежедневно спешили к Неве, смотрели на воду, измеряли высоту ее. Но и помимо этих страхов Петербург был как-то мрачен. Общество уныло, государыня все больна, больна серьезно. Государь уехал в Таганрог. Поговаривали, что уехал он таким мрачным, будто с какими-то печальными предчувствиями. Положение вещей тоже представлялось крайне запутанным; неудовольствие охватывало умы. Имя Аракчеева произносилось все с большим и большим негодованием. В самых разнообразных кружках и слоях столичного населения ходили толки о каком-то заговоре. Многим было известно, что государь уже не раз получал доносы, разоблачения, только оставлял их без внимания…
Эхуван сидел на корточках у стены, привязанный к железному штырю. Очевидно, в других случаях эти штыри предназначались для того, чтобы подвешивать к ним лампу или вставлять факел в венчающие их кольца. Внутри храма ничего не изменилось: тьма, едва рассеянная огнями двух факелов, и два соперника, претендующие на роль верховного вождя всех троллей по эту сторону Серой Границы.
«Дахати, — повторил про себя Авденаго. — Не секундант. Дахати. Авденаго — дахати Нитирэна. Можно подумать, я выучил новый язык…»
Действующие лица этого рассказа снова все были в Петербурге и не замечали, поглощенные интересами своей жизни, как много прошло времени, как многое изменилось. Даже старики Горбатовы приехали вместе с Борисом, Катрин и маленьким Сережей. Катрин все лето была в мрачном настроении духа — Щапский обманул ее, не приехал к пятому июля, и она до сих пор его не видала. Этого мало, она до последнего времени даже не знала, где он. Он ей не писал. Таким образом, все ее планы хорошенько его помучить не могли быть приведены в исполнение.
Нитирэн отозвался хрипло:
— А твой дахати, Эхуван, — глупее помета моей лошади.
«Неужели он, действительно, разлюбил меня, неужели все кончено? — с отчаянием думала она, когда ей пришлось убедиться, что уже нечего ей ждать его в Горбатовском. — Нет, быть может, и в самом деле ему никак нельзя было приехать. А не пишет он: боится, верно, что письма могут быть перехвачены. Да и как знать, от этих людей всего ожидать надо… Может быть, он и писал мне, а письма перехватывали, и я их не получала…»
— Не так уж он глуп, если заранее обо всем позаботился! — отозвался Эхуван, кашляя. — Он нарочно надел два пояса, потому что знал: один пояс ему потребуется для того, чтобы связать своего господина! И посмотри, каким роскошным поясом он меня почтил.
— Дорого обошелся этот роскошный пояс твоему дахати, но еще дороже обойдется он тебе! — загадочно ответил Нитирэн.
Она стала подозревать и Татьяну Владимировну, и Бориса, и даже Сергея Борисовича. Она начала следить за ними, подслушивать. Очень часто заводила разговор о том, что письма пропадают, что, наверное, пропало много писем, ей адресованных. И при этом она внимательно всматривалась в лица родных. Но и Татьяна Владимировна, и старик Горбатов, и Борис спокойно выдерживали ее взгляды. Она ничего не могла заметить. Она волновалась, скучала, капризничала, иногда по целым дням не выходила из своих комнат. Потом начинала выдумывать какие-нибудь особенные parties de plaisir, рассылала приглашения соседям, сама разъезжала то туда, то сюда. Потом, когда в доме были ею же приглашенные гости, она вдруг сказывалась больной, уходила к себе и запиралась.
— Ха! — крикнул Эхуван.
Было еще одно обстоятельство, немало способствовавшее ее странностям, — она почувствовала, что снова готовится стать матерью. Когда она сообщила об этом Татьяне Владимировне, та невольно вздрогнула и вдруг так побледнела, что если бы это не было уже в сумерки и если бы Катрин вздумала попристальнее в нее вглядываться то испугалась бы. Однако Татьяна Владимировна очень быстро справилась со своим волнением и сказала:
После этого оба замолчали.
— Что же, Катрин, это в порядке вещей, и я очень рада.
Время тянулось бесконечно долго. «Этиго, должно быть, уже далеко отсюда, — подумал Авденаго и сам удивился своему равнодушию: ему как будто было все равно, спасется его освобожденный раб или погибнет, случайно повстречав в дороге троллей. — Едет под белой луной, конек глядит на дорогу золотыми глазами, а вокруг ничего не изменяется: все та же пустая равнина, и в конце концов начинает казаться, что стоишь на месте и что вся эта езда — одна лишь иллюзия… Очень странно. Нынешняя ночь похожа на эту равнину: вроде бы, и двигается, но на самом деле застыла в неподвижности».
Но Катрин вдруг всплеснула руками и заплакала.
— Есть чему радоваться! — сквозь слезы пролепетала она. — Это просто несчастье!..
А затем Эхуван застонал и начал дергать руками.
— Что ты, что ты! Что с тобой, какое несчастье?!.
— Освободи меня! — сипел он, умоляюще глядя на своего дахати. — Развяжи свой проклятый пояс! Я больше не могу!
Голос Татьяны Владимировны дрогнул. А Катрин продолжала:
Дахати молча смотрел на него и не двигался с места.
— Да я никак не ждала этого, я думала веселиться всю эту зиму… — вот и веселье!.. Господи, что я за несчастная такая?
Нитирэн открыл глаза. Пламя отразилось в четырех зрачках тролля. Он облизал пересохшие губы, втянул ноздрями воздух и пошевелил запястьями.
— Катрин, опомнись, как тебе не стыдно… другая радовалась бы на твоем месте… Если ты не хотела иметь детей, зачем же выходила замуж?
Авденаго крепко связал его — веревки врезались в кожу Нитирэна, пальцы его рук раздулись и посинели. Нитирэн задрал голову и встретился глазами с Авденаго.
— Да разве я знала?!.
— Наклонись, — одними губами произнес Нитирэн. — Наклонись ко мне.
— Мне очень больно это слышать, — сказала Татьяна Владимировна, — очень больно и за тебя, и за Владимира.
Авденаго подчинился, держась, однако, так, чтобы тролль не смог укусить его за ухо.
— Ему все равно, — перебила Катрин, — ему это ни в чем не помешает… а я…
Нитирэн шепнул:
Она опять заплакала.
— Вода в чаше. Взбаламуть ее.
— Я без ужаса и подумать не могу… А я строила планы…
— Что?
Татьяна Владимировна постаралась ее успокоить. Но все-таки должна была уйти, оставив ее в слезах. Встретясь с Борисом, она сообщила ему эту новость.
— Пусть журчит. Коснись ее пальцами. Давай!
— Она сама вам сказала, maman?!. Значит — это верно?
Авденаго подошел к чаше и взболтал воду. Послышалось сладостное бульканье, непереносимое для обоих троллей, измученных жаждой. Оба они, заслышав этот волшебный звук, яростно задергались: яростное желание напиться овладело ими, как злая магия.
— Конечно.
Эхуван совершенно обезумел. С громким хриплым воплем он высвободил кисть правой руки, содрав с нее при этом лоскут кожи. И пока его дахати спешил к нему, ухитрился выдернуть из петли и левую кисть.
Они взглянули друг на друга и тотчас же опустили глаза и разошлись, не произнеся больше ни слова. Несколько дней все были очень мрачны, за исключением Сергея Борисовича, который радовался полученному известию и только удвоил нежность к невестке. Щапского не было. Татьяна Владимировна не заводила больше прежнего разговора. Он забыл свои страхи, свою мнительность. Он ухаживал теперь за Катрин, как нянька за ребенком, относилась к ней так бережно, как будто она была фарфоровая куколка, которая вот-вот упадет и разобьется. Когда они возвратились в Петербург и Катрин объявила Владимиру о своем положении, он презрительно взглянул на нее из-под полуопущенных век, а потом равнодушным тоном прибавил:
— Нет! — крикнул дахати, бросаясь на своего господина и опрокидывая его на спину. — Нет! Вернись!
— Ну, и что же… будьте теперь только осторожны относительно вашего здоровья, чтобы не повторились безрассудства, какие вы делали перед рождением Сережи… у вас есть опыт.
Рыча, Эхуван сдавил шею дахати пальцами. Тот дернулся и обмяк. Эхуван отшвырнул его к стене, оставив беднягу хрипеть и кашлять, а сам устремился к чаше с водой.
Но, оставшись один, он вдруг задумался. Он, видимо, что-то соображал. Вдруг краска залила его щеки, глаза блеснули, он ударил кулаком по столу.
Нитирэн оскалил оранжевые зубы, со свистом втягивая в себя воздух. Он по-прежнему шевелил кистями рук, но веревка, в отличие от кожаного пояса, покрытого золотыми бляшками, не желала поддаваться.
«Да нет же, этого быть не может! — прошептал он. — Она до этого не дойдет… кокетка… глупа… но все же… Нет, вздор!..»
Эхуван с размаху окунул в чашу лицо и принялся глотать воду. Он пил и пил. Несколько раз он выныривал из чаши, отдуваясь и озираясь по сторонам выпученными глазами, а затем вновь припадал к источнику влаги.
А между тем с этого времени Катрин не раз замечала на себе его взгляд, какой-то новый взгляд — пытливый, подозрительный, будто желающий что-то отгадать в ней. Она даже несколько смущалась под этим взглядом, хотя очень быстро ободряла себя и принимала вид чистоты и невинности. Она ждала — вот-вот он что-нибудь ее спросит, начнет какое-нибудь объяснение. Она приготовилась ко всяким вопросам, ко всяким объяснениям… Но он ничего не спрашивал…
Едва приехав в Петербург, она навела справки относительно Щапского, но не у мужа. Она теперь совсем перестала с ним говорить об его приятеле. Она узнала, что Щапский еще не возвращался. Тогда она принялась за визиты, за приемы гостей. Объездила все магазины, посылала заказы в Париж к зимнему сезону. По утрам у нее происходили совещания с модистками. Войдя в эту обычную колею, она значительно успокоилась и иногда казалась даже очень веселой и беззаботной…
«Терпение и выдержка, — думал Авденаго, наблюдая за ним. — Последнее испытание касалось выдержки. Кто первым напьется после жирной пищи и поединка — тот проиграл… Нитирэн не станет убивать Эхувана. У Эхувана очень много сторонников, он сильный тролль, смелый. Такой умный вождь, как Нитирэн, наверняка постарается привлечь его на свою сторону. Неужели эта ночная история будет иметь счастливый конец?»
Тем временам Борис уже успел повидаться с Ниной. Войдя в гостиную княгини и застав их обеих, он сразу должен был убедиться, что все обстоит благополучно.
Одно время Авденаго терпеть не мог фильмы с благополучными финалами. Считал их сопливыми. Больше всего на свете его раздражали старые фильмы с поцелуями в последних кадрах. Лучше всего — когда герой перебил всех злодеев, расслабился — и вот тут-то откуда-нибудь из-под кровати выползает недобитая гадость…
— Вот, смотрите, Борис Сергеевич, — говорила княгиня, крепко сжимая его руку, — смотрите, кажется, она поправилась!..
Внезапно Эхуван захрипел. Он покачнулся и, чтобы не упасть, схватился обеими руками за края каменной чаши. Его стало рвать. Храм Комоти наполнился зловонием. Казалось, Эхуван никогда не иссякнет: он извергал из себя целые моря.
Да, она поправилась: в ней не было уже прежней чрезмерной бледности, она немного пополнела. Прекрасные глаза ее уже не светились лихорадочным, беспокойным блеском. Она улыбалась, она вся сияла, идя навстречу Борису, и все сказала ему этой улыбкой. Он огляделся. В гостиной никого не было. Он взял руку Нины и, не выпуская ее, обратился к княгине:
А потом его руки разжались, и он повалился прямо в лужу.
Авденаго понял, что его самого сейчас стошнит. Он схватился за горло и рванулся к выходу, чтобы поскорее очутиться на свежем воздухе, однако хриплый рык Нитирэна остановил его:
— Я явился к вам, как враг за добычей! Я не отдам вам теперь ее! Я возьму ее хоть силой…
— Стоять!
Авденаго замер.
Княгиня улыбалась самой добродушной улыбкой. Ее быстрые черные глаза перебегали с Бориса на Нину и обратно.
Дахати Эхувана с ножом в руке бросился к Нитирэну. Он бессвязно кричал, замахиваясь, и с его губ срывалась пена.
— Зачем же силой?!.- прерывающимся голосом прошептала Нина.
— Ты!.. — вопил дахати. — Он!.. Ты!..
— Защищай меня! — заорал Нитирэн, напрягаясь в путах.
Борис целовал ее руки. Княгиня стояла улыбаясь и вдруг ее черные усики как-то передернулись. Она опустилась в кресло и заплакала.
Авденаго с размаху налетел на разъяренного дахати и ударил его головой в живот. Оба они сцепились, поскользнулись и повалились на тело Эхувана, огромное и дряблое, как полуспущенный надувной матрас.
Вонь ударила Авденаго в нос с такой силой, что у него заслезились глаза.
— Давно бы так, Нина, давно бы!.. Но, Борис Сергеевич, скажите мне, приготовлены ли ваши родители? — тревожно спросила она.
Дахати выронил нож в лужу и потянулся рукой, чтобы подхватить оружие. Авденаго ударил его кулаком в глаз, а затем, не дав противнику возможности опомниться, стукнул еще раз, в переносицу, и опять, и опять… Под кулаком хлюпнуло. Тролль лягнул Авденаго ногами и сбросил в лужу.
— Разве я мог до этой минуты сообщить им что-нибудь решительное? Отец еще не знает, а матери известно все, что до сих пор и мне было известно.
У Авденаго горло перехватило спазмом. Он слепо побежал по храму, а тролль с ножом в руке погнался за ним.
— Что же она?
— Гони на меня! — сипел Нитирэн, дергаясь в путах. — На меня!
Авденаго увернулся от очередного удара и, петляя как заяц, метнулся к своему господину. Дахати Эхувана выставил клыки. Кровь текла из обеих его ноздрей и заливала всю нижнюю часть лица.
— Она уже любит Нину и ждет встречи с нею.
— Я была в ней уверена, в вашей матери… — сказала княгиня. — Да, Нина, ты счастлива, ты найдешь прекрасную мать!..
С отчаянным воем дахати метнул кинжал в Нитирэна. Сам не понимая, что делает, Авденаго вскинул руку, и лезвие пронзило ему ладонь. В глазах у Авденаго потемнело, и он рухнул на пол у ног Нитирэна.
— Значит, у меня будет две матери! — сквозь радостные слезы проговорила Нина, наклоняясь к княгине и целуя ее руки.
— И вы уверены, мой милый Борис Сергеевич, что и отец ваш ничего не будет иметь против нее?
Огромный тролль наклонился над ним. Даже в беспамятстве Авденаго ощущал исходящий от него запах чеснока и полусырого мяса. Нитирэн схватил зубами кинжал и вытащил его из ладони Авденаго. От жгучей боли Авденаго очнулся и увидел совсем близко от себя горящие ярким золотом четыре зрачка.
— Конечно.
Княгиня вздохнула всей грудью, поднялась с кресла и быстрым, тяжелым шагом вышла из гостиной.
— Разрежь веревку, — прошептал Нитирэн. — Теперь можно.
Они остались одни. Они взялись за руки, блаженно взглянули друг на друга и в общем порыве обнялись крепко, горячо. В тихой гостиной прозвучал поцелуй любви, и то был первый поцелуй их после той далекой, далекой ночи, когда несчастная маленькая сиротка куталась в мужской плащ и всячески старалась скрыть им свою детскую нежную наготу, в то же время доверчиво прижимаясь к юноше, спасшему ее от смерти и позора.
Авденаго подчинился. Он мог действовать только левой рукой, да еще Нитирэн мешал — дергался, так что Авденаго несколько раз поранил своего господина. Сбросив с запястий окровавленные путы, Нитирэн поднялся и выпрямился в полный рост.
Эта волшебная ночь припоминалась им теперь во всех мельчайших подробностях. Им показалось, что они вернулись к тому времени, что их окружает тишина пустой, покинутой хозяевами квартиры, что луна светит в окошко, озаряет их лица наполняет им сердце новым, могучим, блаженным чувством. То же самое чувство и теперь наполняло их, и они долго не могли оторваться друг от друга. И много было новых поцелуев, только поцелуи эти были беззвучны. Наконец Нина тихонько отстранилась.
Дахати Эхувана стоял рядом с телом своего господина. Кровь капала с его подбородка в зловонную лужу. Несколькими шагами Нитирэн пересек храм, схватил дахати своего поверженного противника за шею и убил его. Авденаго слышал, как хрустнули позвонки.
Затем Нитирэн обернулся к Авденаго и захохотал.
— Ночь закончилась, Авденаго! — крикнул он. — Ночь закончилась. Сейчас Черная Комоти увидит, чем закончилась ночь, и придет сюда, чтобы очистить свой храм и всю эту долину. Нам пора уходить.
Авденаго потащился к выходу, спотыкаясь. Ноги у него подкосились, и он упал бы, если бы Нитирэн не схватил его повыше локтя и не потащил за собой.
Прохладный ветер и пронзительный фиолетовый свет наступающего утра были как исцеление от изнурительной болезни.
Высоко над долиной чернела гора. С того места, где стоял Авденаго, казалось, будто солнце восходит прямо над ней, над ее срезанной верхушкой. Но так казалось лишь в первые минуты. Затем стало ясно, что пылает сама гора Комоти.
— Борис, — сказала она, — пойдем, пойдем ко мне… ведь ты еще у меня не был!.. Теперь можно…
— Вулкан, — пробормотал Авденаго. — Но как она узнала?
— Она — Черная Комоти, — был торжественный ответ Нитирэна.
Она взяла его за руку и повела в свои комнаты. Они вошли в ее маленький будуар, и блаженное ощущение, наполнявшее Бориса, еще усилилось. Какой милой, какой дорогой показалась ему эта комната, ее комната. Здесь все дышало ею, все было ею проникнуто, и каждая малейшая вещица представлялась ему какою-то особенной, такой, какой никогда и ни у кого нет и быть не может…
— Постой, посмотри! — говорила Нина с новым, совсем расцветшим лицом, какого он у нее не видал еще ни разу. — Посмотри!
Огромный тролль выпустил Авденаго и чуть отошел от него. Нитирэн стоял один, широко расставив ноги и вскинув над головой руки. Темное лицо его было залито багровым светом, зрачки застыли в узких раскосых глазах — четыре пылающих точки, — орлиный нос нацелился в небо.
Она выдвинула ящик комода, вынула оттуда что-то довольно большое, развернула какой-то узел — и он увидел у нее в руках свой плащ, тот плащ, который она оставила у себя залогом его возвращения.
Одежда Нитирэна была испачкана, кисти рук распухли, на одном из запястий до сих пор болтался обрывок веревки. И все же он был самым великим из всех земных владык, какого только мог вообразить Авденаго.
— Ты вернулся за ним, — говорила она, и на глазах ее светились слезы. — Возьми его! Видишь… Я сохранила его много лет и часто, часто вынимала его, разглядывала, сдувала с него пылинки… Нет на нем места, где бы я его не целовала… Ты за ним вернулся, милый!.. Как хорошо, как чудно! Ведь я знала это, что ты вернешься…
Ощущение мощи и величия захватили Авденаго, ему захотелось смеяться и кричать. И вдруг он, как будто со стороны, услышал собственный голос: он действительно смеялся и кричал! Все, что окружало его в этот миг, наполняло его ликованием, сдерживать которое не было никакой возможности. Все: и вулкан, готовый излить в долину потоки лавы, и хмурый, как будто разъяренный рассвет, и великолепный тролль, и обжигающий легкие ветер.
— Нина, но ведь я вернулся не сейчас, я вернулся уже давно… Зачем же были эти долгие месяцы?
— Не упрекай, — сказала она, — и не вспоминай… Верно, так нужно было; но теперь, теперь, уже не будет сомнений…
Земля загудела.
— Ты не станешь говорить мне, что я твой брат — и только?
Она опустила глаза, но сейчас же и подняла их на него со счастьем, любовью и мольбой.
— Теперь все знают, — провозгласил Нитирэн. — Барабан нашей земли проснулся, и весь народ знает о моей победе. Ты — мой дахати. Я не ошибся в тебе.
— Теперь ты для меня — все!.. Если и грех это — пусть! Ты — все для меня, и не говори больше о том, что было… Потом я сама тебе скажу все, а теперь не надо… не надо!..
Она припала к нему головой на грудь и крепко обвила его шею своими тонкими руками, — опять как тогда, в ту далекую, волшебную ночь.
— Ты выбрал меня… из-за веревки? — тихо спросил Авденаго. — Из-за того, что у меня вместо пояса была прочная веревка! Ты сильно рисковал, Нитирэн.
— Господи, — шептала она, — какое счастье бывает на свете, как хорошо жить!
— Но ведь я оказался прав, — сказал Нитирэн.
— Да, хорошо жить! — проговорил и он ей из всей глубины своего сердца.
Авденаго запрокинул голову и посмотрел своему господину в лицо.
— У тебя больше выдержки, чем у бедного Эхувана.
— О, Эхуван — поистине бедный! — засмеялся Нитирэн.
Глядя на него, засмеялся и Авденаго. Никогда в жизни ему еще не было так хорошо. Он вдруг понял, что за все восемнадцать лет ни разу еще не встречал человека, с которым можно было вот так смеяться. Просто от радости, от хорошего настроения.
XI. В ПЫЛИ
— Холодная вода после жирной пищи легко может убить тебя, — прибавил Нитирэн. — Эхуван понадеялся на свой крепкий желудок. Впрочем, я знал, что у Эхувана — очень крепкий желудок. Мне доводилось наблюдать за Эхуваном на пирах. Он в состоянии выпить холодной воды после жирной пищи и остаться в живых. Поэтому я и отравил воду.
Генеральша собралась умирать. С ней это случалось аккуратно каждый год, только в различное время.
* * *
Она съездила по обычаю в Александро-Невскую лавру. Вернувшись домой и проходя по парадным комнатам, поддерживаемая Пелагеей Петровной, сделала воскресный смотр воспитанницам и прошла к себе в темный будуар. Там она сняла старомодную изумительной формы шляпу с целой башней из перьев и густую вуаль, под которой скрывала от дневного света, при воскресных выездах, свое набеленное и нарумяненное лицо.
Под рокот отдаленного грома, в облаках, пронзаемых солнечными лучами, возвращался Нитирэн из храма Черной Комоти к остальным троллям, в долину, на место Великого Камбая. Нитирэн шел пешком, высоко подняв голову, а рядом с ним то важно вышагивал, то бежал, догоняя своего господина, его низкорослый дахати, некий Авденаго, о котором никто ничего не мог сказать, кроме того, что он носит на пальце кольцо Морана Джурича.
Пелагея Петровна принесла ей кофе. Генеральша поместилась на обложенное подушками кресло, где проводила все свои дни в течение более двадцати лет, выпила кофе и потом долго, с каким-то особенным любопытством и страхом вглядывалась в портрет покойного мужа.
Заревела одна труба, затем другая, третья… Скоро весь лагерь наполнился гнусавым их воем. Застучал, затрясся барабан, но его звук тонул в громах, разрывающих воздух над горой Комоти.
Пелагея Петровна, до тонкости изучившая свою благодетельницу, тревожно стала следить за нею и не смела нарушить ее размышлений ни одним словом. Она только время от времени слабо и сдержанно покашливала. Но вот генеральша вздрогнула, отвела глаза от портрета и обратилась к компаньонке.
Окруженный своими сторонниками, Нитирэн медленно продвигался к самому центру Великого Камбая. Авденаго не отходил от него ни на шаг: в обязанности дахати, как он скоро выяснил, входило принимать дары, предназначаемые для господина. Потом те дары, которые господин по какой-то причине отвергнет, дахати может забрать себе. Таков обычай.
— Чтобы девочки не приходили сегодня — не надо! — произнесла она глухим голосом.
Пелагея Петровна съежилась, втянула в себя губки, заморгала глазами и с неизбежным своим присвистом шепнула:
Скоро Авденаго уже сгибался в три погибели под тяжестью плащей, шуб, поясов, шкур, шлемов, чаш, высушенных голов, бунчуков, пряжек и прочего добра. «А телега моя — далеко уже», — подумал Авденаго рассеянно. Ни о рабе, ни о коне он не печалился так сильно, как о своей телеге, такой надежной, такой прочной, такой безотказной! В опилки можно было бы закопать столько ценностей!
— Сейчас пойду, скажу им…
Для Нитирэна тем временем соорудили трон. Времени на строительство настоящего сиденья не оставалось — гора Комоти пробудилась, и Черная Комоти готова была уже вырваться в долину. Поэтому-то, согласно обычаю, для возведения трона верховному правителю были использованы тела его верных соратников. Пять сторонников Нитирэна встали на четвереньки, на их спины положили мягкую шкуру, а поверх забрались еще трое, и вот на их-то спинах и утвердился Нитирэн.
— Ступайте!
Считалось, кстати, весьма почетным держать на своей спине правителя, поэтому самые мощные тролли претендовали на эту роль; они даже передрались и надолго задержали бы церемонию, если бы Нитирэн сам не выбрал восьмерых и не приказал остальным отойти и смириться.
— А мне, ваше превосходительство, прикажете вернуться?
С высоты своего живого престола Нитирэн провозгласил себя правителем и отдал первое распоряжение.
— Возвращайтесь!
— Эхуван, — сказал он, — был силен и жесток, но невоздержан и самонадеян. Кроме того, он полагал, что для правителя великого народа довольно одной только телесной крепости. Поэтому Эхуван мертв!
Пелагея Петровна скрылась за спущенной портьерой. Генеральша встала было со своего кресла, но тотчас же с легким стоном опять в него опустилась. Глаза ее опять невольно будто какою-то силою потянуло к портрету. Но она сделала над собою усилие, закрыла их и стала креститься. В таком положении застала ее Пелагея Петровна, неслышно пробравшись в будуар.
Он выждал немного и потом прибавил:
— Гм… гм… фью!.. — дала знать о своем присутствии Пелагея Петровна, втягивая шею и изображая на лице что-то до такой степени умильное и постное, что даже генеральша, испуганно открывшая глаза, воскликнула:
— Чего это вы, матушка, гримасничаете?
— Многие великие правители, восходя на живой престол, начинали с казни всех, кто поддерживал их соперников. Я не желаю быть исключением! Я желаю быть великим правителем! — Он поднял руку и начал указывать то на одного тролля, то на другого: — Взять! Взять! — повторял Нитирэн.
— Я не гримасничаю, ваше превосходительство, — вертя головою, сжимаясь и расплываясь в сладкую улыбку, ответила компаньонка.
Авденаго поразился его зрительной памяти: Нитирэн точно помнил тех, кто был самым горячим сторонником Эхувана, и не из расчета, а совершенно искренне. Кроме того, Нитирэн безошибочно выделил из толпы предателей — перешедших на сторону Эхувана в самый последний момент.
Всего набралось четырнадцать обреченных. Тролли говорили между собой, что это — на диво немного и что Нитирэн воистину велик, если не страшится оставлять рядом с собой возможных врагов.
— Пойдите опять туда и скажите, чтобы никто не входил и чтобы гостям отказывали. Да распорядитесь — соломы побольше… у окон… сколько раз говорила… набросали кое-где и думают — дело сделали. Слышно все, слышно!.. Всю ночь не спала… у самого уха такой грохот… Они воруют солому, больше ничего!.. Или растаскивают ее там, что ли, на улице… На что же сторожа? На что же полиция? Соломы побольше!.. Ступайте и возвращайтесь…
Пелагея Петровна поспешила исполнить приказание. А когда вернулась, то застала генеральшу сидящею на кресле с трясущеюся головою, со страшным лицом и блуждающими глазами.
— Среди нашего народа у меня не может быть врагов! — сказал Нитирэн. — Я не побоюсь пройти и последнее испытание, и мой дахати тому свидетель!
— Ваше превосходительство! Ваше превосходительство, благодетельница, что с вами?
Компаньонка засуетилась, семеня на месте ногами и заглядывая в лицо генеральши.
Та упала на подушки и хриплым голосом произнесла:
Авденаго, к которому неожиданно обернулись все лица, приосанился, слегка покраснел и, стараясь сохранять невозмутимый вид, кивнул.
— Умираю!..
— Ах, Господи, да что же такое? Болит у вас что-нибудь — скажите, благодетельница, я разотру… За доктором послать прикажите?
Обреченные тролли пытались вырваться, один даже вывернулся из удерживающих его рук и побежал, но скоро был настигнут, связан и брошен к подножию трона.
Генеральша рассердилась.
— Не надо! — крикнула она. — Разве я когда-нибудь за доктором посылаю? Разве этим шарлатанам верю? Они и здорового человека, не то что больного уморить могут!..
— Всех — к земле! — распорядился Нитирэн и сошел с трона.
— Да что у вас болит-то?
Послужившие ему тролли были щедро одарены из рук дахати правителя, после чего разошлись, похваляясь трофеями.
— Ничего не болит! Умираю… поманил!..
Она глазами указала на портрет.
Осужденных швырнули на землю и, чтобы не тратить времени, пригвоздили к ней дротиками. Большинству пробили руки и ноги в нескольких местах, а одному случайно попали в шею — этот умер сразу. Остальным предстояло ждать прихода Черной Комоти.
— Поман-и-ил!.. — протянула она.
— Да, может быть, это вам только так почудилось, ваше превосходительство? Это иногда так бывает… в глазах зарябит… ну и почудится… со мною тоже давеча было…
Грохот нарастал, небо над горой заволакивало. Пора было уходить.
— Не сердите вы меня, Пелагея Петровна! — со стоном произнесла генеральша. — Мне никогда не чудится… никогда!.. Говорю: поманил… Сама, своими глазами видела… Сижу я и тянет мои глаза к портрету, так и тянет… Не могу удержаться… вы вот ушли… я взглянула… и вижу… прищурил глаза, качнул головою… рука шевельнулась, поднялась и… манит…
— Да вы не тревожьтесь, благодетельница, право, почудилось… уж поверьте мне… Как это можно… когда же такое бывает!.. И зачем вам умирать? Слава Богу, и личико у вас совсем как есть здоровое…
Авденаго уезжал на той же телеге, что и Нитирэн. Телегу эту везли две крупные лошади. Нитирэн сам правил ими. Авденаго сидел рядом, скрестив ноги, на горе шкур. Одну он набросил на плечи, потому что от испачканной одежды он поспешил избавиться.
— Нет, не утешайте!.. — слабо стонала генеральша. — Уже ночью такие мысли приходить стали… во всю обедню о смерти думалось… а как пошла на кладбище, помолилась на его могиле… потом взглянула на свою приготовленную… и так это мне живо, живо вдруг представилось, что скоро в ней лежать буду… да, буду!.. А тут и он поманил… умираю!
Земля тряслась, однако кони и ухом не вели. Шли себе совершенно спокойно, как будто ничего особенного вокруг не творилось.
Генеральша закрыла глаза и лежала неподвижно.
Пелагея Петровна не знала, на что теперь решиться, что делать.
Вся долина была заполнена троллями. В телегах, верхом, пешие — все они двигались вперед, уходя от извержения вулкана, возвращаясь вместе со своим новым правителем. Зрелище было поразительным. Авденаго вдруг осознал смысл той пустоты, в которой он путешествовал, двигаясь к Великому Камбаю: пустота эта должна была наполниться, для того она и существовала.
Умирала генеральша часто и каждый раз были новые проявления этого умиранья. Но теперь Пелагее Петровне показалось что-то действительно не совсем ладное — такого лица она никогда еще не видела у благодетельницы, да и «покойник» еще ни разу не манил ее.
«Чего мудреного, — думала Пелагея Петровна, — может, и взаправду… час пришел… человек старый, хворый, шутка сказать — сколько-то лет лежит на одном месте, света Божьего не видит… да, куда ведь стара и слаба! В чем душа держится… как разденется — глядеть страшно… чего доброго?!.»
Везде он видел бунчуки на копьях, развевающиеся гривы, лошадиные и троллиные. Бегущие тролли размахивали руками, их косматые плащи рвались с плеч. Трава под их ногами не смела отзываться на ласки ветра — она стелилась под сапоги, колеса, копыта, она была безмолвна, покорена. Какой контраст с ее загадочными волнами — прежде, в пустой долине! Тогда она представлялась капризной, послушной лишь собственной воле. Но вот избран великий правитель, и все переменилось в единый миг.
Она склонилась над генеральшей.
Авденаго встал на телеге, обернулся.
— Матушка, — прошептала она, — чего бы, коли уж так вам, ваше превосходительство, плохо… успокоились бы… батюшку призвать… Святых Тайн… авось, Бог даст, полегчает… я…
Черная Комоти уже высунула свой красный, раскаленный язык. Он медленно тянулся из жерла к храму и готов уже был слизнуть все, что оставили ему тролли.
Но вдруг она как будто прикусила язык и замолчала. Она поняла, что сделала большую глупость. Генеральша при ее словах вскочила, откуда силы явились, с кресла и вся так и затряслась.
* * *
— Потом… потом, успею!.. — зашептала она, махая руками и будто отстраняя от себя что-то. — Я не хочу умирать… не хочу!..
Вторая долина оказалась похожей на первую: тоже пустая и тоже тайно вожделеющая полноты. Гора Комоти осталась далеко позади, и земля здесь почти не колебалась.
Зато отсюда видны были тонкие белые башни Калимегдана: едва различимые таинственные силуэты на фоне самой далекой горы.
Она упала на подушки и закрыла лицо руками.
Бегство от ярости Черной Комоти завершилось, и тролли остановились: они даже не стали лагерем, а как будто мгновенно вросли в землю и обжили ее. Спустя час повсюду уже пылали сытные костры, запах мяса кружил и дурманил головы, из опилок и соломы повытаскивали пивные и винные бочонки, да в таких количествах, что впору подивиться — где все это пряталось. Грозные гнусавые трубы отныне молчали, им на смену пришли визжащие флейты, издающие такие звуки, как будто где-то поблизости пытают человеческую женщину, маленькие барабанчики, всевозможные трещотки и наконец сорокаструнные «мертвые кости» (последний инструмент представлял собой ящик, действительно наполненный костями, обычно троллиными — чаще всего это были кости какого-нибудь уважаемого предка, скончавшегося от старости, а не на войне; на этот ящик натягивали тетивы от разных боевых луков и играли, дергая струны попеременно).
— Пелагея Петровна! — произнесла она через несколько мгновений, но уже совсем иным тоном, более спокойным и в то же время робким.
Авденаго сидел у ног Нитирэна и наливал вино в его чашу, а Нитирэн за каждую поданную ему чашу дарил своему дахати какую-нибудь новую вещь, так что скоро Авденаго обзавелся уже превосходной одеждой, походной сумкой, сапогами из мягкой кожи, пряжкой, изображающей пьяного человека, пытающегося укусить самого себя за зад, и другими чудесными предметами.
Кругом пили и выкрикивали бессвязные здравицы. Музыка долетала сразу отовсюду. Авденаго чувствовал себя пьяным и счастливым.
— Асиньки? — нежным голосом отозвалась Пелагея Петровна.
Это ощущение невозможно было сравнить ни с каким другим. В прежней жизни такого просто не случалось. Вокруг творилось нечто значительное, важное — гораздо более важное, нежели просто повальная пьянка с дебоширством, более важное, чем победа местной футбольной команды или выборы в местный муниципалитет. Начиналась какая-то новая эпоха в жизни троллиного народа.
— Да пойдите сюда, положите мне на голову руку, посмотрите — не горяча голова?
К середине ночи долину встряхнуло возбуждение. Авденаго не сразу понял причину этого. По правде сказать, он немногое из происходящего видел с того места, где находился. Однако будучи дахати победителя, Авденаго словно бы находился в эпицентре праздничного взрыва и улавливал малейшие изменения в самом его дыхании.
Компаньонка, осторожно подобравшись, приложила руку и потом, отняв ее, вдруг быстро-быстро закрестилась.
Что-то случилось. На праздник явилось нечто новое, и радость получила свое завершение. Теперь ликующий народ ни в чем не знал недостатка — всего у троллей было сейчас в избытке, и от довольства трескалась каждая физиономия.
Ибо в долину приехали женщины.
— Вот вам Христос, благодетельница… ей-Богу же… вот, вот… ни чуточки не горяча! То есть ни-ни… Да, полноте, бриллиантовая вы моя, успокойтесь… бросьте вы эти мысли… так это… притомились… ночку плохо поспали… а вы здоровы… Ну вот ей-ей здоровы…
Из туманной крепости Гарагар они с волнением следили за небом, и когда Черная Комоти высунула из вулканического жерла свой расплавленный язык, дабы слизнуть оставленные для нее жертвы, — женщины стали собираться в путь. Теперь они знали, что верховный правитель великого народа избран и, если он успел спастись от пиршества Черной Комоти, то теперь со всеми своими сподвижниками сам пирует в долине.
— А что, Пелагея Петровна, только вы по душе, напрямик мне скажите, — может это… может это мне показалось, что он кивнул и поманил?
Троллихи разоделись в разрисованные золотыми и синими узорами льняные платья. От обилия краски платья эти стояли колом. Подол, ворот, рукава и многочисленные разрезы были обшиты лохматыми меховыми полосками. У большинства эти полоски были также вызолочены или выкрашены в какой-нибудь яркий цвет, например, в красный.
— Да я же говорю, что показалось!..