Когда загорались остроги, порою сторожа сами выпускали заключенных и уходили вместе с ними от огня. Порою власти забывали о несчастных, стража разбегалась. Десятники тоже. Тогда колодники, обезумевшие от ужаса, ломали затворы и разбегались.

— Пять минут уже давно прошли, — сказал Штефан. — Ну и где же, черт возьми, ваш вертолет?

– Вы кто, викинг?

— Еще недостаточно светло, — ответил Висслер. В его голосе чувствовались одновременно и нетерпение, и раздражение.

Впрочем, тюрьмы были не очень-то крепко устроены. И без пожара бежать из них бывало не трудно кому не лень. Только «особливые» злодеи содержались покрепче, за особыми «приставами», больше охраняемые живой стражей, чем крепкими стенами.

– Нет, я просто провожу кое-какие изыскания.

— И насколько же должно быть светло? — спросил Штефан. — Настолько, чтобы русские смогли выпустить по вертолету свои ракеты?

Два дня царило затишье в природе. Зато, придя в себя, избавясь от стихийного огня, от пламени, пожравшего все кругом и замершего только по недостатку пищи, люди начали сами кипеть и бушевать, как буря.

– Ищете пропавшую девушку?

Висслер бросил на Штефана враждебный взгляд.

Стали искать поджигателей, ловили, мучили, разрывали их на части. Грабили, убивали просто ради наживы, а не то чтобы совершая мнимое возмездие.

— Русские — не главная наша проблема, — сурово произнес он.

Дурные, тяжелые вести каждый час, каждую минуту доносились к Ивану в Воробьевский дворец.

– Нет. Я занимаюсь насекомыми. Вы не против?

Висслер на стал пояснять свою реплику, но Штефану тут же показалось, что вой волков стал звучать громче. С тех пор как они втроем покинули маленькую поляну в лесу, жуткий заунывный вой волчьей стаи не прекращался ни на секунду. Кроме того, Штефану казалось, что в этом хоре звучали все новые и новые голоса. Он тщетно пытался отогнать от себя мысль, что волки между собой разговаривают.

— Видите деревья вон там? — Висслер показал рукой в сторону реки.

А тут еще с испугу, от всех волнений — и с Анастасией беда приключилась. Раньше времени пришлось собрать докторов, повитух. Все ждут: принесет ли Господь, или беда случится, не окончится благополучно «тягота» царицы.

– Это пчелы? – спросила велосипедистка, показывая на комок насекомых. – Если они погибли, то из-за антенн 5G, которые еще и сбивают ориентацию у птиц.

Штефан, вглядевшись, различил лишь какие-то тени, тем не менее кивнул.

К полудню только, в воскресенье, высокие, редкие облака, медленно проносящиеся над Москвой, стали спускаться все ниже, стали темнеть и клубиться, предвещая давно желанный ливень. Молнии стали поблескивать, гром погромыхивать принялся.

— Их ветви простираются едва ли не до середины реки, — продолжал Висслер. — И с этой стороны тоже. Думаю, что просвет между ними — метров двенадцать-пятнадцать, не больше. Диаметр винта вертолета — девять метров. Если пилот сделает хоть малейшую ошибку или же если вертолет хоть чуть-чуть снесет в сторону резким порывом ветра — ему конец. А потому он не может садиться при таком освещении.

В одной из самых обширных горниц дворца, окна которой, несмотря на духоту, плотно закрыты, лежит бледная, словно прозрачная лицом, Анастасия.

Джерри склонился над комком и коснулся его прутиком.

Штефан подумал, что Висслер, пожалуй, прав. Но от этого ему не стало легче. Пять минут превращались в целую вечность. Ему уже казалось, что если они и сумеют продержаться эти «пять минут», то разве что каким-то чудом. Штефан чувствовал, что его и физические, и душевные силы уже на исходе.

Лекарь-немчин только что ушел, разрешив Ивану смирно посидеть у постели больной. Уходя, он пошушукался о чем-то с пожилой бабкой-повитухой, помогавшей ему, и заявил царю, так и не сводившему воспаленных, усталых глаз с доктора:

– Я думаю, это была война.

Еще раз взглянув на реку, он повернулся и подошел к Ребекке, стоявшей в нескольких шагах позади него. Девочка перестала плакать и спокойно лежала на руках у Бекки. Штефану поначалу даже показалось, что ребенок уснул. Но, подойдя ближе, он увидел, что глаза девочки широко открыты и она с любопытством и совершенно без страха смотрит в лицо Ребекки. Похоже, она поняла, что Ребекка не представляет для нее никакой опасности.

– Между пчелами?

— Хвала Господу, великий царь! Опасность прошла. Если кровь не явится снова — все пойдет своим чередом и в должный срок, даст Бог, получишь ты утеху душе и наследника трону своему.

— Она ранена? — спросил Штефан.

– С их врагами. Пчелы редко проявляют агрессию, но иногда просто вынуждены защищаться. – Джерри начал с ювелирной аккуратностью разбирать ком пальцами. – И когда враг захватывает соты, рабочим пчелам приходится принимать крайние меры, чтобы от него избавиться. Они покрывают его, образуя нечто вроде шара. Затем начинают так быстро махать крыльями, что воздух разогревается. И незваный гость изжаривается. К сожалению, вместе с ним погибают и доблестные пчелы, но главное, что выживает королева.

— Аминь! Аминь, аминь, Господи!.. Я… Я тебя тогда… — быстро, взволнованно зашептал лекарю Иван, но так и не договорил, махнул рукой, и тот, низко кланяясь, вышел.

— Думаю, что нет.

Разобрав клубок маленьких тел, Джерри добрался до центра шара. Пчелы в нем были такими хрупкими, что рассыпались в пыль от одного прикосновения. Это были героини, сражавшиеся на передовой, а под ними скрывался враг – огромная деформированная оса.

Ребекка лишь на мгновение взглянула на него и сразу же снова уставилась на девочку, которую она держала на руках как младенца, хотя девочка уже явно вышла из этого возраста и по размерам, и по весу. Лицо Ребекки расплылось в ласковой, нежной улыбке.

Когда с успокоенным, просветлевшим лицом он подошел и уселся подле кровати, где под пологом лежала Анастасия, царица сразу заметила перемену в лице мужа и, слабо улыбнувшись, проговорила:

13

Штефану же было совсем не до улыбок. Скорее, наоборот. Он знал, что, даже если они и выберутся отсюда живыми, у них начнутся другие, не менее серьезные проблемы.

— Вишь, моя правда была, касатик! Не велика беда еще. Помогут нам с тобой Матерь Господа и святые угодники. Не печалуйся же, Ванюшка!

Похититель Амалы был одет уже не в медицинский халат, а в рабочий комбинезон, делавший его еще толще, надвинутую до бровей кепку и бессменную хирургическую маску.

— Наверное, у нее сильное нервное потрясение, — предположил он.

— Нет, нет, милая… ласточка! Зоренька… И ты уже успокой свою душеньку. Глазыньки-то закрой. Подреми малость!

— Да, возможно, — ответила Ребекка. — Бедняжка! Ей, конечно же, было ужасно страшно. Интересно, живы ли ее родители?

Мужчина жестом предложил ей сесть – жест задумывался как добрый, но Амала могла думать только о том, что эта рука разрезала ей спину и проникла внутрь ее. Паника подтолкнула ее к попытке сбежать. Деваться было некуда, но этот факт словно вылетел у нее из головы. Через пару метров трос остановил ее, рванув за лопатку с такой силой, что она согнулась пополам от боли.

— Не дремется, Ванюшка! А без дремы глаза заведу — хуже оно. Все мне пожога мерещится. Да вон старицы те, монашки, что, сказывают, во храме, все десять живьем сгорели. Давит мне грудь да сердечушко. Все дума единая покою не дает: к заступе, к Скоропомощнице прибегли они, к образу Пречистой кинулись. И не спаслися! Слышь, дымом задушило их, а там истлели, когда половицы загорелись во храме. Одна, говорят, мать Иринея еще жила, когда тушить огонь стали. Охала… Стенала, Господи!..

Она, по всей видимости, предполагала, что волки убили родителей девочки, а ее саму унесли с собой. Вроде бы вполне разумное предположение. Однако Штефан почему-то не мог в это поверить. Что-то тут было не так. Теперь, когда девочка лежала на руках у Бекки, она казалась вполне нормальным, спокойным ребенком, но Штефан тут же вспомнил, как девочка вела себя, когда они с Ребеккой пытались ее утихомирить: она бесновалась, словно дикий зверь. Даже издаваемые ребенком звуки были какими-то звериными, а не человеческими. А еще она попыталась укусить его, причем совсем не так, как кусается разозлившийся ребенок, нет, она попыталась цапнуть его так, как это сделал бы… волк?

И тонкими, исхудалыми пальцами царица прикрыла лицо, по которому тихо катились редкие слезинки.

Мужчина подбежал к ней:

— Бред какой-то! — буркнул Штефан.

Иван не знал, что сказать, чем успокоить жену, которой так вредно тосковать и волноваться. Его самого давило событие, о котором вспомнила Анастасия. Да и, кроме того, она не знала, что сам митрополит Макарий, унося из пожарища чудотворный образ Владимирской Божией Матери, расшибся, когда спускали старца по веревке со стены Кремля, охваченного пожаром.

– Какого черта ты вытворяешь? Я только что наложил тебе швы! Хочешь, чтобы я сделал тебе еще одну операцию?

Он произнес эти слова довольно громко, и Ребекка тут же вопросительно посмотрела на него:

— Не думай, ясочка! Так полагаю: грешны были старицы. Вот и покарал Господь.

– Нет, нет… Пожалуйста! – крикнула она сквозь слезы и еще туже свернулась в комок.

— Что?

— Грешница? Што ты? Сестра-то Досифея? Али старица честная Левкадия? Да святей их не сыскать на Москве! Редкой жизни подвижницы.

– Твоих криков не услышит никто, кроме меня, а меня они бесят. Чем быстрее ты привыкнешь к своему положению, тем лучше для тебя.

— Мне просто интересно, как долго она пробыла среди волков.

— Ну, значит, Господь больно возлюбил их. Венца мученического удостоил. В селенья призвал свои райские.

– Ты вживил мне в спину трос!

— Со вчерашнего вечера, — ответила Ребекка.

— А што мыслишь? Должно быть, так.

– Вот и не забывай об этом в следующий раз. А сейчас ложись спать.

— Откуда ты это знаешь?

И, словно успокоясь на этой отрадной мысли, больная затихла, замолчала.

Амала отползла от него настолько далеко, насколько позволял трос.

— Ты же сам слышал ее плач, так же как и я, хотя вон тот придурок все еще утверждает, что это были волки. Возможно, она заплакала, когда волки набросились на ее родителей.

«Не за твои ли грехи все эти жертвы, весь этот ужас?» — что-то против воли так и шептало смятенному юноше, когда он с затаенным страхом впивался глазами в бледное лицо любимой жены, единственного существа, которое ему казалось близким и дорогим на свете.

– Я хочу домой! Отпусти меня!

И эта мысль была вроде бы вполне резонной. И опять что-то не сходилось. Эта девочка явно пробыла среди волков дольше, чем всего лишь несколько часов. Намного дольше.

А громко между тем он проворчал, косясь в сторону женщин, ожидавших в глубине комнаты приказаний царицы:

Мужчина без всяких усилий поднял ее и отнес на матрас.

— Ты не сможешь оставить ее у себя, — неожиданно заявил Штефан.

— Болтали бы поменьше! Только тревожите осударыню!

– Это мне решать, когда ты уйдешь, а случится это исключительно в том случае, если ты будешь делать то, что я скажу, поняла? Отвечай.

Ребекка — хотя и не очень убедительно — сделала вид, что не поняла смысла этих слов.

Те так и замерли на местах, стараясь без звука, лицом выразить, что они неповинны нисколько в излишней болтовне.

– Поняла, – пробормотала Амала, давясь слезами.

— О чем ты? — спросила она.

Вдруг быстрые шаги замерли извне у самой двери, которая чуть приотворилась.

– Я не собираюсь тебя насиловать и не стану применять силу, если ты меня не вынудишь. Я буду кормить тебя и поить, ты можешь передвигаться, насколько позволяет привязь, но не пытайся заходить дальше.

— Об этой девочке. Как только мы выберемся отсюда, нам придется поместить ее в соответствующее учреждение, — сказал Штефан. — И ты это знаешь.

Так и кинулась к дверям боярыня бельевая, княгиня Анна Смерд-Плещеева, толстая, низенькая, словно кубарь подкатилась.

— Сначала нужно отсюда выбраться, — заметила Ребекка. — К тому же мы не знаем, живы ли ее родители.

– Где мы? – прошептала Амала.

— Ни-ни! Неможно! Дремлет… почивать собирается свет осударыня! — зашипела она было сдобным голосом своим, сдавленным теперь голосом.

— Это нас и не касается, — возразил Штефан чуть более резким тоном. — Так или иначе, мы не сможем оставить этого ребенка у себя.

Но подошедший к двери Адашев слушать не стал.

– Не задавай таких вопросов. – Он указал на сумку в изножье матраса, которой она раньше не заметила. – Здесь чистое белье, сменная медицинская сорочка, полотенце, мыло… и прокладки. Если понадобится что-то еще, просто скажи, но не трать мое время на капризы. – Он поднял коробочку с лекарством. – Антибиотики. Принимай по одной таблетке дважды в день. Вода в туалете пригодна для питья, а там, в ящике, – он кивнул в сторону того, что служил тумбочкой, – есть еще белье, пластиковые стаканчики и столовые приборы. А также антисептическая мазь и ибупрофен. И влажные салфетки.

С лица Ребекки на одну секунду исчезла улыбка, и еще одну секунду Штефан видел в ее глазах ту же твердость и непреклонность, какая была в них во время ее последнего спора с Висслером. Ни Ребекка, ни Штефан теперь не станут ввязываться в подобную дуэль, хотя Штефан понимал, что проиграл бы ее, если бы она состоялась.

— Осударя скорея сюда проси! Жаловал бы.

Он бросил ей пакет, который девушка инстинктивно поймала на лету. Рана на ключице сразу же дала о себе знать.

— Мы разберемся с этим вопросом, как только выберемся отсюда, — серьезно сказал он.

– Больно!

Иван, почуяв, что дело важное, если Алексей чуть не врывается в опочивальню к больной, — в одно мгновенье очутился за порогом, быстро прошел мимо Адашева, кивнув ему следовать за собой.

— Да, конечно, — согласилась Ребекка.

– Постепенно это пройдет, если сделаешь так, как я сказал. Все поняла?

Штефан тут же осознал, что они не будут ни с чем разбираться — по той простой причине, что им не с чем было разбираться. Ребекка стояла с этим большим «младенцем» на руках и, несмотря на свой жалкий вид — разорванную одежду, засохшую кровь на лице, воспаленные глаза, растрепанные и испачканные кровью волосы, — выглядела такой счастливой, как никогда в жизни, а потому Штефану хватило и одного взгляда на нее, чтобы понять, что она уже приняла решение. Она даже не станет обсуждать этот вопрос и тем более не позволит диктовать себе условия. Для Бекки сложившаяся ситуация была простой и понятной: судьба подарила ей этого ребенка в качестве компенсации за то, что она потеряла своего ребенка несколько лет назад, и никакая сила в мире не заставила бы ее отказаться от него. Больше не говоря ни слова, Штефан вернулся к Висслеру.

— Ну, што там ошшо? — спросил он тихо на ходу, уже переступив порог второй от опочивальни комнаты.

Амала кивнула, не зная, как реагировать на отстраненное поведение своего похитителя. Она постоянно ожидала, что он вот-вот разразится хохотом, как Джокер, и набросится на нее, однако он продолжал казаться рациональным человеком. Но это не могло быть правдой после того, что он с ней сделал. Амала не имела возможности прочитать выражение его лица, скрытого под маской. Но она видела его глаза, усталые, как у столетнего старика. Не жестокие, а отстраненные.

— Она сумела успокоить ребенка, — сказал Висслер. — Прекрасно. Ваша супруга умеет обращаться с детьми. У вас есть дети?

– Кто ты такой? – спросила она.

— Мятеж, осударь! Князя Юрия смерды пьяные, злодеи окаянные, на клочья разнесли.

Если бы Висслер был хотя бы наполовину таким профессионалом, каким его считал Штефан, то он, черт возьми, наверняка уже догадался бы, что у них нет детей, и, возможно, даже понял бы почему. Тем не менее Штефан спокойно покачал головой и сказал:

– Можешь называть меня Орестом. Надеюсь, ты не доставишь мне хлопот.

— Дядю? — не то с ужасом, не то с бешенством хрипло выкрикнул Иван и смолк, тяжело дыша, ожидая, что дальше ему станут говорить.

— Нет.

14

Адашев, поняв молчание царя, продолжал:

— Вот-вот прилетит вертолет. — Висслер сменил тему разговора. — Я его уже почти слышу.

Джерри положил осу в пустую упаковку из-под бумажных салфеток. Продолжив прочесывать поляну, он нашел двух других в еще худшем состоянии – одна была почти расплющена, – а также свежую отметину на стволе дерева, похожую на след от удара брызговика. Затем он прошелся до тропы, но не обнаружил больше ничего интересного.

— С этим ребенком что-то связано, ведь так? — неожиданно спросил Штефан.

— На нынче, сам ведаешь, сыск назначен был о речах воровских, о склоках, кои в народ пошли, будто Глинские виной в пожарище. Будто они поджигали, волхвовали. Чары творили. И в сей час на площади на Ивановской все грозное дело и содеялось. Сам ведаешь: колодники на волю вырвались. И смерды, и холопи, и вольные люди из тех, кто победней, кружала разбивали, брагу-вино бочками на улицы выкатывали. А больше от горя, от разору великого охмелели. Кровью запить меды захотелось им, видно. Подстрекнул хтой-то. Мало ли врагов у кажного. И у меня…

При этом он посмотрел Висслеру прямо в глаза, однако американец либо в совершенстве владел своими эмоциями, либо действительно не знал, что имел в виду Штефан. Появившееся на его лице вопросительное выражение выглядело абсолютно естественным.

Он вернулся в машину и направился обратно в Милан, сделав по пути пару звонков. Следуя указаниям, полученным во время последнего, он припарковался перед старым зданием в квартале Изола.

— И у меня… знаю! И врагов дядьевых знаю же… Дале!

— О чем вы?

Оставив собак в машине с опущенными стеклами и надев кипу, он позвонил в дверь, выходящую во двор. Вывеска на итальянском, английском и иврите гласила: «Ювелирная мастерская». Ему открыл молодой человек с пейсами, одетый в рабочий фартук поверх белого халата.

— Я не слепой, Висслер, — Штефан был необычайно серьезен, хотя мысленно и спрашивал себя, не выглядит ли он сейчас смешным, — и не глухой. И помню то, что вы говорили раньше. Вы про эту девочку что-то знаете.

— Так и загомонила вся площадь… Только и зыку идет по всей по Ивановской: «Глинские Москву пожгли. Юрашка, Михалка… да…». Не посетуй, осударь, скажу, что слышал: «Да колдунья, бабка царева! Бей их!».

– Шалом алейхем. Я Джерри.

Висслер еще секунды две-три продолжал изображать искреннее удивление, но затем, почему-то сначала бросив быстрый взгляд на Ребекку, сказал Штефану:

– Шалом. Благословен Господь, который благополучно привел тебя ко мне.

— Не про этого ребенка, а про таких детей, как он.

— А Юрий тута был!

Молодой человек впустил его, и Джерри, коснувшись мезузы[16] на дверном косяке, благочестиво поцеловал пальцы.

— Что означает «таких детей, как он»?

Мастерской руководило хасидское семейство израильского происхождения – десяток молодых людей и их родители, которые, в свою очередь, являлись братьями и сыновьями главы семьи. Джерри поприветствовал их всех и обменялся благословениями, прежде чем выпить кофе с патриархом в его маленьком кабинете.

— Как на грех! Подбили князя, мол, «нечего смердов робеть!». А как до дела пришло — все и сробели. Он было во храм Божий кинулся, в Успенском при алтаре притаился. Нашли, диаволы! Воволокли. Не живого уж, почитай, мертвого. Через Кремль на Лобное так и поволокли!

Висслер пошарил быстрым и нервным взглядом по небу над рекой и лишь затем ответил:

– Ты праведный человек, Джерри? – спросил старик. – Ты выполняешь свой долг перед Господом и своей семьей?

— Это всего лишь слухи. Так, глупая болтовня! Во всяком случае, я придерживался такого мнения вплоть до последних событий. Помните, что я вам рассказывал об этой долине и о местных жителях?

— А стрельцы што же?

– Да, ребе, с благословения Господа, пусть Он всегда направляет меня, – кивнул Джерри.

— Кое-что помню, — насмешливо сказал Штефан.

– У тебя есть дети?

— Бояре, воеводы молчат, стоят, стрельцам не приказывают, боятся: народ бы пуще не озлить. На их бы на самих люд не кинулся. А смерды вконец очумели. Князь Михаилу искать принялися. Княгиню-старицу, бабку твою, вишь, им подавай. Стали баять, што во Ржеве те — куды! И слышать не хотят. Орьмя-орут, во всю Ивановскую! «На Воробьевых они. У осударя в терему притаилися. Гайда, вынимать злодеев литовских пойдем!» И ватага, тысяч с десять человек, так сюда и кинулась… Я о конь, вот и доскакал ранней. Изготовься, осударь!

— Местные жители — очень суеверные люди, — продолжил Висслер. — Они хоть и христиане, но, знаете ли, это не мешает им верить в призраков и злых духов. Да и вообще во все то, над чем мы, цивилизованные люди, смеемся, — в чертей, вампиров, ведьм, оборотней…

– Пятеро. Я благословлен двумя сыновьями.

И Адашев смолк. Какой-то странный звук нарушил воцарившуюся мгновенно тишину.

— Понятно, — произнес Штефан с сарказмом. — Вы хотите сказать, что мы как раз и наткнулись на семейку оборотней?

Патриарх налил ему еще чашку кофе по-турецки.

Иван, весь дрожа от ярости, слушал любимца. Воздух с шумом вылетал у него из груди. Он все теребил тяжелую золотую цепь с крестом, висящую у него на шее.

– Значит, ты трудился во славу Божию и народа Израилева. Чем мы можем тебе помочь?

— Нет, — Висслер говорил уверенно. — На жертву для оборотней.

Когда Адашев замолк, Иван судорожным движением с такой силой дернул эту цепь, что она порвалась, середина осталась на крепко стиснутых пальцах юноши, а концы со звоном упали на пол.

Джерри положил на кофейный столик трех ос в пластиковом пакете и объяснил, что ему нужно. Патриарх, не поведя и бровью, поручил его заботам парня, открывшего ему дверь, которого звали Иммануил.

— Что?!

Бледно до синевы лицо царя, губы тоже побелели и сжаты. Пена проступает на них. Тревожно глядит Адашев.

– Отец сказал тебе, что у нас нет ветеринарных инструментов? – спросил тот, изучая насекомых под ювелирной лупой. – Анализы, которые мы можем провести, поверхностны по сравнению с тестами в специализированной лаборатории. Основы химии и физики, благословен Бог, ведущий нас.

Висслер решительно закивал головой.

Неужели опять припадок начнется, как три дня тому назад, после прибытия на Воробьевы, после мучительной поездки мимо пожарища? Нет. Овладеет, видимо, собой Иван. Не так порывисто, не так хрипло дышит. Лицо из бледного становится багровым. Жилы так и напружились на лбу, на висках, на руке, в которой зажата порванная цепь. Это тоже не добрые признаки. Припадок гнева, слепой ярости, очевидно, овладеет раздраженным юношей… Чем-то он закончится!

– Даст Бог, этого окажется достаточно, да будет благословенно имя Его. Как долго это займет?

— Да, именно так! — заявил он. — Я вам тогда еще не все рассказал про Волчье Сердце. Думал, что это не так уж важно. Однако главное во всей этой истории то, что местные жители по-настоящему верят, будто в этой долине живут оборотни.

А Иван размеренно и сильно начал бичевать пол и соседнюю скамью концами порванной цепи, от которой так и отлетали звенья, и с трудом заговорил:

– Недолго, можешь подождать здесь. Хочешь чего-нибудь выпить или поесть?

— Это просто смешно! — воскликнул Штефан.

— Всех изымать! Перевязать! Заковать! А потом… потом… я скажу, что им сделать! Я…

– Нет, благодарю.

— Конечно! — согласился Висслер. — Для нас, для вас, для меня и для всего так называемого цивилизованного мира, находящегося очень далеко отсюда. Но не для местных жителей. Они уже сотни лет живут рядом с этой долиной и в течение столетий верят в подобные вещи. У них своего рода… договор.

Через час Иммануил подошел к автомобилю и постучал в окно, разбудив Джерри, уснувшего на сиденье среди собак. Джерри вышел из «вольво» и потянулся.

— Договор?

— Осударь, тысяч с десяток смердов! Есть и с припасом. Секиры, вилы, топоры да и пищали, гляди. Всех не перевяжешь! Как на грех, полка-двух у нас тут на Воробьевых не соберется. Не ждали дела такого! Не сдогадалися.

Иммануил отскочил.

Хотя Штефан уже понял, к чему клонит Висслер, сама мысль об этом показалась ему такой чудовищной и невероятной, что ему просто не хотелось в это верить.

— Не сдогадалися? Стрельцов мало? Меня с больным подружием смердам предали, подлые. А?! Настя-то!.. С ей што будет?..

– Ты привез собак, – констатировал он.

— Они дают волкам то, что те хотят, а волки в свою очередь не трогают их.

И, выронив цепь, Иван даже лицо закрыл руками от ужаса перед картиной того, что будет с любимой его женою…

Правоверные считали их нечистыми животными, и многие израильтяне старой закалки их не любили. «Хороших собак не бывает», – говорили они.

Штефан недоверчиво посмотрел на американца:

— Осударь, не печалуйся! Все уладим. Тебя и осударыню-царицу в жисть не выдадим! Сами сгибнем, а вас и коснуться не посмеет нихто. Воротынский, Вельский… Я им уже сказывал. Они ли, энти воеводы, за тебя ль не постоят? Отборные люди у нас. Один десятерых стоит. Все ладно будет. А уж ежели до зарезу придет, спаси Бог! Уйдем невредимы. Знаешь ли, до самой реки и под рекой дале — ходы тут прорыты. Тайники есть… Все укроемся!

— Вы… вы хотите сказать, что они приносят им в жертву своих детей?

Он невольно произнес эти слова громче, чем хотел, и тут же испуганно оглянулся и посмотрел на Ребекку. Она стояла всего в нескольких шагах от них, однако все ее внимание было сконцентрировано на ребенке, а потому она, по-видимому, не слышала их разговора. И слава Богу!

— Ну, будь, што Бог даст! — вдруг совсем подавленным голосом произнес Иван и быстро кинулся назад, в опочивальню Анастасьи, оставив на месте Адашева, который стоял в недоумении. Но через несколько мгновений, словно решив какую-то задачу в уме, спальник прошептал:

— Не всех своих детей, — ответил Висслер. — Лишь некоторых, да и то в строго определенные моменты. Впрочем, ничего более конкретного я не знаю. Я, в общем-то, еще несколько минут назад считал все это вымыслом, но теперь… Я слышал, что в одну из ночей — раз в году — они приносят ребенка к границе долины, откуда его забирают волки.

– Я ценю, что ты не впустил их. – Тон Иммануила был учтивым, как у мажордома из старого фильма, хотя служил он и не Джерри. – Инфракрасная спектрофотометрия выявила на осах следы химических веществ. На всех трех присутствуют два элемента: акриловый клей и эластомеры поливинилхлорида. Иначе говоря, ПВХ. В данном случае – НПВХ. Знаешь, что из него производят?

— Но это же…

– Контейнеры и покрытия.

— Ее успокоить кинулся! — и тихо вышел из горницы делать дальнейшие распоряжения.

— Варварство? — перебил его Висслер и тут же кивнул. — Безусловно! Еще какое варварство! Сейчас хоть и XX век, но время человеческих жертвоприношений, похоже, пока еще не кануло в Лету.

– Верно.

Штефана так и подмывало сказать, что Висслер тоже имеет самое непосредственное отношение к подобным жертвоприношениям, так что пусть не скромничает, однако он все-таки сдержался. Мало того что эта история шокировала Штефана — она сделала их положение еще более сложным.

Адашев не ошибся.

– Что это за акрил?

— Моя жена не должна об этом узнать, — предупредил Висслера он. — Вы меня поняли?

– Медленнотвердеющий, подходящий для поляризационных материалов, таких как стекло и металл.

Осторожно склонясь над женой, Иван негромко окликнул ее:

Прежде чем ответить, Висслер бросил на Ребекку долгий задумчивый взгляд.

– Репозиционируемый… – произнес Джерри. Кое-что пришло ему в голову. – Какого цвета?

— Думаю, что понял. — Он кивнул. — Вертолет уже близко. Слышите?

– Белого. Тебя интересует здоровье насекомых? Я проконсультировался со свояченицей, она энтомолог, да хранит ее Бог.

— Почиваешь ли, Настенька?

Штефан прислушался, но Висслер, по-видимому, обладал гораздо более тонким слухом, и прошла почти минута, прежде чем Штефан наконец-то различил среди тихих лесных шорохов и завывания ветра новый звук — хотя и еле слышный, но уже распознаваемый шум вертолетного винта.

– Расскажи.

— Нет, голубь! Затишало в душе у меня от речей твоих, и я рада. Хочу поправиться. Тебе бы радость принести. До хорошего конца с Божьей милостью дожить: первенцем хочу царя мово порадовать. То-то бы, Господи!..

— Пора! — решительно сказал Висслер. — Пойдемте!

– Прежде всего осы не местные. Это азиатские шершни-мандарины. Иногда они попадают в Европу на грузовом транспорте, но не выживают подолгу в естественной среде. Однако мы полагаем, что они размножились тут, поскольку заразились «черной болезнью», вирусом, который обычно поражает пчел и вызывает пороки развития у личинок. Вероятно, колония адаптировалась к неидеальным условиям – пище с низким содержанием витаминов и слишком высоким или низким температурам.

Надеждой, мольбой звенит голос молодой женщины. Мукой передернуло лицо Ивана.

– Закрытое помещение?

Они вышли из-за деревьев на открытое пространство. Штефан внезапно снова почувствовал, каким ледяным был ветер. А еще ему пришло в голову, что в своей темной одежде он был прекрасной мишенью на фоне покрытого ослепительно белым снегом берега речки. Хотя, не считая убитого волком солдата, русские пока никак себя не проявили, это отнюдь не означало, что они не находятся где-нибудь рядом.

— Бог даст… Он пошлет, Спас Милостивый. Слышь, Настек, злодеев тамо, поджигателев, изловили. Сюды их привести повелел я. И народ за ними же, обозляся, кинулся. Гляди, галдеть учнут у подворотни, што им не дали самосудом воров казнить. Ты не пужайся. Гляди… Стрельцов под рукой много, конных и пешей рати. Што б тамо ни творилось, што ни учуяла бы — покойна будь! Я над тобой блюду, оберечи сумею…

– Да, но это всё, что сообщила мне свояченица. Больше она ничего не смогла сказать.

Штефан нервно посмотрел вверх: звук вертолетного винта становился все громче, но самого вертолета еще не было видно. Возможно, он летел совсем низко над деревьями, чтобы на него невозможно было навести ракету. Если это действительно так, то тогда они увидят его лишь тогда, когда он начнет садиться.

И ласково, осторожно проведя по волосам больной, быстро вышел из опочивальни.

Джерри знал лишь то, что помещение должно быть достаточно большим, чтобы держать в нем девушку, но об этом он предпочел умолчать.

Или начнет по ним стрелять.

15

Ибо кто им сказал, что это не русский вертолет?

Амала чувствовала себя обессиленной. В животе было пусто, потому что она не притронулась к еде, которую Орест принес на картонном подносе. Отварной рис, яблоко и стакан молока все еще стояли рядом с матрасом. Она не хотела к ним прикасаться, но запах проникал в ноздри, и ее желудок болел от голода едва ли не сильнее, чем лопатка.

— Что это? — неожиданно спросила Ребекка. Ее голос был таким испуганным, что Штефан и Висслер одновременно и очень быстро повернулись к ней. — Прислушайтесь!

Она снова посмотрела на поднос. Откуда ей знать, что еда не отравлена? Это казалось бессмысленным, но кто знает, как рассуждают такие, как он?

VII

— Это вертолет, — пояснил Висслер, но Ребекка тут же отрицательно покачала головой.

Амала потянулась к одноразовой пластиковой тарелке и с воплем отдернула руку, заметив ползающую по рису бескрылую осу. Затем смахнула насекомое и быстро, не чувствуя вкуса, очистила всю тарелку. В животе забурлило, и она упала на матрас, с головой накрывшись одеялом. Марлевая повязка вокруг крюка насквозь пропиталась гноем и кровью. Амала отхлебнула воды из бумажного стаканчика, запивая лекарство. Таблетка оставила отвратительный привкус на языке.

— Я не про это, — сказала она. — Волки! Они перестали выть.

Недалеко он ушел. Через два покоя, у окна, выходившего прямо во двор широкий, откуда видны были ворота дворцовые, и частокол, отделяющий двор от дороги, вьющейся вниз, к Москве-реке, — здесь остановился Иван и стал глядеть. Здесь нашел его Адашев, очень скоро вернувшийся со двора.

Она закрыла глаза и попыталась прислушаться к звукам снаружи. Из вентиляционных отверстий доносились только щебет птиц и трескотня насекомых. Не слышалось даже шума телевизора. Ни шагов, ни кашля, ни машин. Возможно, этот подвал находится где-то в сельской местности. Но в деревне в это время полно тракторов и пахнет навозом, а она ничего такого не чувствовала.

И только тут Штефан заметил, что волчьи завывания стихли так же внезапно и согласованно, как и начались, и от этого стало еще страшнее. Штефан, нервничая, подумал, что, возможно, этому есть очень простое объяснение: наступил рассвет и, наверное, именно в это время суток волки как раз и перестают выть на луну. А может, они просто услышали шум, издаваемый вертолетом, и испугались.

— Подваливает чернь проклятая, смерды поганые, осударь! Да понемногу. Видно, не мало их по пути во кружалах, а то и просто по избам придорожным осталось. Все такой там люд, што и выпить не прочь, и чужим поживиться горазды.

Амала с усилием поднялась. Ей хотелось исследовать каждый сантиметр своей тюрьмы, пока этот маньяк позволяет ей свободно передвигаться. Надежда, какой бы смутной она ни была, заключалась в том, чтобы найти путь побега или то, чем можно было бы воспользоваться в качестве оружия.

Слушает Иван Адашева, слушает дальнейшие донесения воеводы и вестовщиков, приказы, распоряжения отдает, отвергает чужие советы или соглашается. И спокоен на вид. Но грозное, страшное это спокойствие.

Однако было и еще одно, более неприятное объяснение. Штефану оно пришло в голову как раз в тот момент, когда он увидел на опушке леса позади Ребекки какую-то тень.

Когда Амала зашагала вперед, светодиодные ленты, приклеенные к потолку, зажглись, и плесень на стенах замерцала, делая деформированные лица на плакатах еще более чудовищными. Один из путей, которые Амала попробовала, привел ее к потайной двери между плакатами спа-салона – именно ею пользовался Орест. Она знала, что он там, хотя вдоль косяка виднелась только узкая полоска света. Эта дверь была ее спасением, но, даже если ей удастся отпереть замок, она найдет по ту сторону своего тюремщика.

Захарьины тут появились, Курбский, Челяднины… Вся свита царева.

Это был волк.

Вдобавок Амала не сомневалась, что в стены встроены скрытые камеры. В этот момент он наверняка наблюдает за ней или записывает ее на пленку, чтобы спокойно просмотреть на досуге.

За стенами мятеж готовится…

А туалет? Она добралась до кабинки в третьей комнате, повозилась с дверью, чтобы закрыть ее, несмотря на трос, затем ощупала стены и потолок. Никаких замаскированных объективов.

И не просто какой-то там волк, а самый крупный и матерый из всех, каких Штефан когда-либо видел. Этот зверь был просто огромным и весил как минимум в два раза больше, чем те волки, которых Висслер убил на поляне. У зверя был густой черный мех с узким белым пятном на груди, а лапы были больше ладони Штефана. Да, это был явно самый ужасный из всех волков, которых Штефан когда-либо видел или даже мог себе представить. Его морда была широкой, затупленной, а в жуткой оскаленной пасти виднелись острые смертоносные клыки. А еще у него были необычайно большие, стоявшие торчком уши, которые придали бы даже несколько комичный вид какому-нибудь другому зверю — другому, но не ему. Однако самыми ужасными были глаза волка — огромные и выпуклые, как у кролика, больного миксоматозом. Они выражали что-то такое, от чего у Штефана от ужаса побежали по спине ледяные мурашки. В этих глазах чувствовалась та же неудержимая ярость, какую Штефан видел в глазах у волка, убитого на поляне. Но, кроме ярости, в них ощущалось что-то еще, чего Штефан никак не мог понять. Впрочем, он и не хотел этого понимать, потому что тогда ему пришлось бы переосмыслить все свои представления о жизни. Этот волк был не просто зверем — он был чем-то несравненно большим.

Взором проводив мужа, закрыла глаза Анастасья, смежила полупрозрачные, тонкие веки свои и, смутно улавливая набегающий издалека рокот возбужденной людской толпы, готовилась было совсем задремать.

Она помылась под струйкой воды, стараясь не намочить повязку на лопатке и не наступить на вездесущих умирающих ос, выползающих из ниоткуда, а потом вытерлась одноразовым бумажным полотенцем. Зная, что, пока она находится здесь, Орест не может ее видеть, Амала почувствовала себя немного спокойнее. Это был ее крошечный уголок свободы. Для нее кабинка с турецким унитазом представляла собой что-то вроде знакомой фигуры. В детстве, видя унылые пластиковые параллелепипеды на отцовских стройплощадках, она любила представлять, что это роботы.

«Ишь, зверье какое! Самосудом хотят!» — слабо шевельнулась последняя сознатеяьная мысль в ее усталом мозгу, и она на миг-другой позабылась.

Обычно подобные туалеты устанавливают в местах без водопровода, тогда как здесь он явно имелся, но как насчет стока? Чтобы сливать воду, недостаточно проделать дыру в полу, тем более в подвале. Должно быть, туалет установили на уже существующий сток – возможно, на водосточную трубу.

Позади черного волка-великана показался еще один волк, а за ним еще один. Их появление вывело Штефана из охватившего его на несколько секунд оцепенения. Волков было уже не трое: с разных сторон стали доноситься шорохи и Штефан заметил среди деревьев новые проворные тени. Стая, вой которой они недавно слышали, явилась сюда.

— Бей колдунов-поджигателей! Литовцев нам подавай! Анну-еретицу, ведьму старую, запальницу!.. Бабку цареву давайте нам, ироды! Што за нехристей стоите? Али мы не свои вам?

Амала взобралась на унитаз и покачалась из стороны в сторону, чтобы проверить, сдвинется ли он с места.

Такие крики сразу заставили прокинуться Анастасью. Она широко раскрыла глаза и напрягла свой утонченный от болезни слух.

— Бегите! — заорал Висслер.

Один из краев керамической чаши приподнялся на пару сантиметров.

Крики доносились довольно ясно, хотя опочивальня и удалена была от внешнего двора, перед которым, набегая, скипалась толпа озверелой, пьяной челяди.

Ребекка и Штефан одновременно повернулись, намереваясь бежать, а Висслер молниеносно сорвал с плеча автомат и, почти не целясь, выпустил по опушке леса короткую очередь.

Дворец потешный, летний, не очень грузно строенный, весь деревянный, с массой окон, дверей, крылец, ходов и балконов, отражал и пропускал звуки очень хорошо. Опущенные на оконца сукна, сукна на дверях и на полу заглушали, правда, все звуки, приходящие в покой извне, но не преграждали им пути.

16

Это послужило волкам своего рода сигналом. В следующее мгновение опушка леса и берег речки словно взорвались, все пространство вокруг утонуло в шуме и хаосе стремительных движений. Висслер снова выстрелил из автомата. Бекки и Штефан бросились наутек. На миг показалось, что волки окружили их со всех сторон. Замелькали вспышки оранжевого пламени. Волки зарычали, и ребенок на руках у Бекки опять начал плакать, издавая все те же жуткие скулящие звуки. Штефан лишь краешком своего сознания уловил, что шум вертолетного винта стал немного громче. Все это, казалось, произошло не просто очень быстро, а словно в мгновение ока, поскольку эти сцены и чувства мелькнули в сознании Штефана еще до того, как они с Ребеккой успели сделать хотя бы один шаг.

По пути в Читта-дель-Фьюме Джерри купил три разные дорожные карты на разных заправках и пачку рулонов скотча.

Ему даже не пришлось особенно раздумывать, куда именно нужно бежать. Волки (Штефан, быстро оглянувшись, в ужасе заметил, что их было не меньше десятка) рванулись вслед за ними с трех сторон. Впереди простиралась замерзшая река. До деревьев на ее противоположном берегу было не меньше двадцати метров. Даже если им каким-то чудом удастся добежать до того берега, у них уже не будет сил вскарабкаться на деревья. Не только сил, но и времени.

Понимает это Иван, сидя недалеко от опочивальни, и вдвойне страдает. За себя, за гордость свою царскую, за свое величие, за жену больную. Он трепещет ее страхом, подавлен ее муками.

– Что, навигатор сломался? – спросил последний продавец, с радостью сбывая с рук товар, собиравший пыль годами.

Висслер выпустил из автомата еще одну очередь. Пули задели как минимум одного волка (судя по резкому визгу, тут же утонувшему в рычании всей стаи), но его собратья по-прежнему стремительно неслись вперед. Висслер, описав автоматом дугу, выпустил короткую очередь — прозвучали лишь два или три выстрела, — чтобы не израсходовать сразу все боеприпасы. Еще один волк, взвыв, рухнул на снег. Затем Висслер повернулся и бросился огромными прыжками вслед за Штефаном и Ребеккой.

Приподнялась на постели Анастасия. Кинулись к ней прислужницы, поддерживают. Слушает царица, бледная, застывшая, неподвижная… Словно из мрамора изваянное изображение, а не живое существо полулежит здесь. Помертвели и женщины, окружающие царицу. За нее, за себя боятся. А она не только вслушивается — старается вообразить, что там творится, перед дворцовыми воротами, на покатом зеленом лугу, который широко раскинулся до самой воды.

Однако волки бежали быстрее.

– На ней сложно писать. Дадите еще фломастеры? Да, и эти печенья для собак, – сказал Джерри.

Вот стихнул гомон. Смолкли дикие крики.

Первый из них, с силой оттолкнувшись задними лапами от земли, прыгнул на бегущего Висслера. Тот, в последний миг инстинктивно почувствовав опасность, на бегу уклонился от прыгнувшего зверя. Точнее, почти уклонился. Вместо того чтобы сбить Висслера с ног, волк лишь зацепил его, заставив споткнуться, а сам с гневным рыком пролетел мимо и, опрокинувшись, рухнул на снег. Висслер невольно неуклюже шагнул в сторону, но сумел удержаться на ногах. Он тут же пристрелил прыгнувшего на него волка и сразу же развернулся, чтобы дать отпор следующему.

Что такое? Образумились? Ушли?

– Вы откуда будете? Немец?

Слабой надеждой загорелся неподвижный взор Анастасии.

Этим зверем оказался черный великан, которого Штефан с самого начала интуитивно воспринял как вожака стаи. Висслер выстрелил по нему в упор. Очередь, если бы она попала в волка, разорвала бы его в клочья. Однако раздался все лишь один выстрел: магазин был пуст. Пуля ударила волка в бок, отбросила его назад и оставила на его шкуре кровавый след.

Ей кажется, она слышит звяканье оружия у тына дворцового. Так и видит пищальников, алебардщиков, которые и на самом деле живой стеной протянулись от ворот, охраняют дворец.

Зверь тут же вскочил на ноги, но и Висслер отреагировал с нечеловеческой быстротой: он молниеносно подскочил к волку, с размаху стукнул автоматом его по черепу, затем ударил еще несколько раз. Зверь, взвыв, распластался на снегу. Но на этот раз он уже не поднялся.

– Яволь!

Он направился к въезду в центр города и, раздав собакам лакомства, развернул карты на капоте машины.

Затихла толпа от того, что показался этот самый отряд из внезапно распахнувшихся ворот, а впереди князья Воротынский и Вельский, славные, отважные воеводы. Знает их, любит вся Москва.

Штефан и Ребекка тем временем добежали до берега реки. Штефан бежал не так быстро, как мог, — он не хотел, чтобы Ребекка отстала. Тем не менее он достиг берега на несколько секунд раньше ее и бросился бежать по ровной, как зеркало, поверхности реки. Лед был покрыт лишь тонким слоем снега, явно недостаточным для того, чтобы ступни не скользили. Штефан поскользнулся, отчаянно замахал руками и, рухнув на лед, не в силах остановиться, докатился по инерции до середины реки. Бежавшую прямо за ним Ребекку постигла та же участь. Но ей как-то удалось перевернуться в падении, и она упала не на ребенка, а на спину, стараясь защитить девочку от удара об лед. Однако Ребекка не смогла удержать малышку, которая упала на лед и по инерции проскользила еще пару метров.

Периметр Читта-дель-Фьюме составлял примерно четыре квадратных километра, и с его территории можно было выехать в четырех направлениях: на юг – в Кремону, на запад – в Милан, на север – в Бергамо и Брешию. Государственная дорога, по которой можно было добраться до шоссе, также пересекала многочисленные проселки, проходящие полями и лесными массивами и прерываемые железнодорожными путями и мостами, пролегающими через Ольо незадолго до ее впадения в По.

Заговорил Воротынский:

Когда Штефан приподнялся на четвереньки, волки были уже совсем близко. Ребекка тоже приподнялась и с отчаянной поспешностью поползла к ребенку, но так и не успела дотянуться до него: огромный волк одним прыжком оказался над плачущей девочкой, широко расставив ноги, стал над ней и попытался цапнуть Ребекку за руку. Бекки еле удалось вовремя отдернуть руку, однако Штефану показалось, что волк в действительности и не хотел ее кусать. Его агрессивный выпад был просто предупреждением — не более того.

Джерри объехал окрестности поселка, используя маленькую площадь в качестве эпицентра. Он проверил все маршруты, которые могла одолеть его машина, останавливаясь каждый раз, когда встречал камеру на заправке, светофоре или железнодорожном переезде, и отмечая их красными точками. Таким образом он выделил участок карты – около тридцати квадратных километров.

— Слышьте, братцы, христиане-православные! Буде вам! Беды не накликайте! Царь гневается. Осударыня недужна… Смиритеся!