Две фигуры: сотрудника оперативной исследовательской группы в белом халате и охранника с маузером через плечо и дубинкой в руках, совершающих обход камер,- такое странное зрелище можно было увидеть только в специальной тюрьме.

Иногда в результате жестоких опытов \"бревна\" теряли способность стоять и ходить. Они продолжали лежать даже тогда, когда выкликали их номер. В таких случаях прикомандированный сотрудник в сопровождении охранника входили в одиночную камеру.

\"Все \"бревна\" находились в одиночных камерах в наручниках,- вспоминает бывший служащий отряда.- Некоторые из них обладали сильной волей к сопротивлению и громкими криками выражали свой протест или отказывались принимать пищу. Этим, помимо наручников, надевали еще и кандалы. Один из таких заключенных, бывший солдат советской Красной Армии, вытягивал по направлению к нам руки в наручниках так, как будто он держал в них автомат, с ненавистью смотрел на нас и громко повторял: \"Та, та, та, та, та...\" Таких заключенных старались как можно скорее использовать в эксперименте\".

Если сопоставить рассказы всех бывших служащих отряда, с которыми мне довелось беседовать, то получится, что общее число заключенных, содержавшихся в 7-м и 8-м корпусах, обычно составляло от 80 до 100 человек. Иными словами, от 40 до 50 человек в каждом корпусе. На Хабаровском же судебном процессе по делу бывших военнослужащих японской армии подсудимый Кавасима показал, что в тюрьме постоянно содержалось 200-300 \"бревен\".

Откуда такое расхождение: 80-100 человек, которых реально могли вместить 7-й и 8-й корпуса, и 200-300 человек по материалам Хабаровского процесса? Может быть, в отряде, кроме специальной тюрьмы, было еще какое-то помещение для заключенных?

Бывший служащий отряда отвечает: \"Нет, в отряде, кроме 7-го и 8-го корпусов специальной тюрьмы, помещений для заключенных не было. Но поскольку \"бревна\" использовались ежедневно, количество их требовалось постоянно пополнять... Я слышал, что для этой цели между Пинфанем и Харбином, где-то в районе японского синтоистского храма, находился специальный \"накопитель\" - пункт для сбора \"бревен\". Помнится, это место называлось Шоушидзян. В этом сборном пункте постоянно содержалось до 300 \"бревен\", и, когда в материале для экспериментов начинала ощущаться нехватка, отсюда их немедленно переправляли в отряд... Для перевозки использовались грузовики с черным закрытым кузовом без окон, похожие на нынешние трайлеры-холодильники. Транспортировка производилась, как правило, ночью под охраной жандармов\".

О \"накопителе\" в одном из районов Харбина слышали и другие бывшие служащие отряда. Но точно об этом никто ничего не знает, так как специальная тюрьма и пополнение ее \"бревнами\" были в ведении разных организаций. Тюрьмой распоряжался \"отряд 731\", а отправкой в нее заключенных ведало харбинское управление жандармерии.

— Выпьем, братцы, теперь за дружбу и единодушие! Чтобы не продавать своё родное, а по совести твёрдо держать слово и не сдаваться ни на льстивые речи, ни на посулы, ни на угрозы… да и не давать себя подкупить ни женской красой, ни житейской выгодой! Аминь! Поцелуемся!

На сборном пункте заключенных содержали, как правило, без наручников и кандалов. Принимались специальные меры для того, чтобы люди не поняли, что их ожидает. Среди них ведь были и ничего не подозревавшие молодые китайцы, которых обманом завлекли на этот пункт, сказав, что их приглашают для устройства на работу. Такие слухи ходили по отряду.

Все казались проникнутыми горячим чувством и поцеловались. Затем Скорняков начал речь, показавшую, что он допускает для достижения цели два противоположных пути.

Если суммировать все сведения, полученные из разных источников, то окажется, что \"бревна\" поступали в отряд в основном тремя путями.

Во-первых, в воинских эшелонах из лагерей военнопленных доставлялись в Харбин, а оттуда уже в \"отряд 731\" бойцы и командиры китайской Красной армии, офицеры гоминьдановской армии, взятые в плен в ходе боев в Центральном и Северном Китае. Вместе с ними в отряд доставлялись арестованные в различных городах и деревнях Китая участники движения сопротивления Японии, среди которых были рабочие и интеллигенция.

— Согласимся же, братцы, немцев — будь они голштинские или цесарские — брать в помощь осмотрительно: пусть выполняют, что нам нужно, коли хотят с нами заодно на наших ворогов… Пусть не мешают нам с ними расправиться, а тогда мы посмотрим, какую им дать работу.

Во-вторых, харбинская жандармерия и органы спецслужб концентрировали сначала в лагере \"Хогоин\", а затем отправляли в \"отряд 731\" арестованных в Харбине и его окрестностях советских граждан, русских белоэмигрантов и членов их семей.

— Зачем же тебе, Григорий, немцы-то могут потребоваться? — вдруг осадил его вопросом хозяин.

И в-третьих, в отряд отправляли обычных китайских граждан, приходивших на сборный пункт у памятника японским воинам Тюрэйто в пригороде Харбина. Большинство из них были завлечены туда обманным путем. Среди них были и такие, которые обвинялись всего лишь в мелком воровстве.

— Как же без них?! Только им воли не давать…

В ночь, когда пленных доставляли в отряд, ночное патрулирование, как правило, отменялось. Все, что касалось \"бревен\", было строго секретным даже для служащих отряда.

— Удружил… нечего сказать! — вставил Шафиров.

— Не надо нам немцев ни с волей, ни без воли! — ещё идя к собеседникам, крикнул князь Василий Владимирович Долгоруков, отвечая Скорнякову и приведя его в полную невозможность как-нибудь вывернуться.

\"Прореживание\" в специальной тюрьме

— Спасибо, князь Василий, что недолго думал да хорошо сказал, — поощрительно, качнув головою и протягивая руку, отозвался Толстой… — Я ведь думаю, что и сам Гриша теперь смекает, что без немцев обойдётся?.. А у него это просто с языка сорвалось — от спешки…

— Конечно, можно и совсем… без немцев, коли вы не хотите… — вздумал поправиться Скорняков, — но…

Самым трагичным из всего, что происходило в специальной тюрьме отряда, было так называемое \"прореживание\" \"бревен\".

— Никакого «но» тут нет, а одни мы, русские люди, норовим для себя подумать о добром порядке. А согласись, Гриша, кому же свой дом устраивать, как не хозяину? Ведь немцы гости у нас, — ещё раз возразил князь Василий Владимирович, и противник не нашёлся что сказать, а только развёл руками.

На всех лицах, кроме Писарева, появились улыбки. Воцарилось молчание, все предались раздумью. Пользуясь паузою, Толстой поднялся с места и, озирая всех гостей своих, сказал:

Сразу после окончания строительства специальной тюрьмы в каждом ее корпусе было от 20 до 24 одиночных камер. Однако впоследствии более половины первого этажа превратили в склад, а оставшиеся на первом этаже камеры переоборудовали в общие.

— Вот с чего я хотел бы начать нашу беседу — послушайте. Был я у Голштинского и узнал невольно его затеи: женить своего двоюродного брата на Елизавете Петровне и за ней дать в приданое ему Курляндию, да ещё с одним нашим островом на море. Владея островом Эзелем как приданым за женой, герцог Фридрих Голштинский, при устройстве союза своего брата с младшей цесаревной, намерен выпросить себе всю Эстляндию, если ещё не Лифляндию, да нашим войском завоевать и всё своё родовое наследство от датчан на первый случай. На счастие наше, Елизавета Петровна терпеть не может голштинца, что прочат ей в женихи. Поэтому есть ещё для нас возможность, коли вступимся теперь же да умно поведём дело, эти голштинские затеи совсем подсечь. Нужно умно начать и не разрознивать нам сил своих. Я даже готов с злейшим своим недругом сойтись, только бы отрубить хвосты голштинским лисичкам да зайчикам. Вот пусть каждый из вас, братцы, теперь же и выскажет, что представляется его разуму годным при настоящих обстоятельствах… Предоставляю речь тебе первому, Пётр Павлыч, как дельцу опытному и осторожному…

С 1943 года сильно возросло число военнопленных, а следовательно и \"бревен\", доставлявшихся в \"отряд 731\" из различных районов Китая. Специальная тюрьма оказалась переполненной.

— Благодарю за честь, — отозвался Шафиров. — Я могу одно сказать: коли покуда это только одни голштинские похвальбы, так очень хорошо знать их и на ус нам намотать, а дело начинать нам рано. Прежде бы посмотреть, что дальше будет. Представляется мне как-то невероятным, чтобы не было обещания, коли уже расхвастался голштинский павлин, что он и то и то поделает. Если Головкин неподатлив на обещания, зато Остерман для немцев на всё готов — и сделать, и надоумить, нашему народу во вред. Прежде дела поэтому нужно эту змею — Остермана — лишить возможности вредить. Не допускать его в дела иностранные, а из русской службы совсем уволить! И если это удастся, тогда только можно надеяться, что отнимется главная рука и поддержка этому нахальному у нас хозяйничанью. Вот чем нам, русским, и Меньшиков больше всего противен, что он этому аспиду — главная поддержка! И ты, граф Пётр Андреич, должен прежде решить вопрос: можешь ли ты вытолкать отсюда Остермана?

Бывший служащий отряда рассказывает: \"В одиночной камере можно было содержать одновременно не более двух человек. Но теперь пришлось помещать в нее по три и даже по четыре человека. Это привело к тому, что часть опытов пошла совсем не так, как предполагалось... Тогда-то и стали применять \"прореживание\"\".

— Сразу нельзя… а постепенно, полагаю, можно: прибравши в руки как следует власть, и этого немца спровадить можно.

— Да власть-то тебе забрать не придётся, при его наветах. Ты знай, что он поймёт с первого же шага твою игру и примет свои меры. Головкин пробовал столкнуть его, да не смог!

Сначала руководство отряда было даже радо такому переполнению тюрьмы \"бревнами\". Когда в камеру площадью около шести квадратных метров помещали трех человек, им приходилось и спать и есть очень близко друг от друга. Руководство отряда решило, что нет худа без добра, и попыталось использовать эту скученность для экспериментов по массовому заражению различными бактериями, и в первую очередь бактериями чумы.

— Если Головкин, как ты говоришь, Пётр Павлыч, пробовал при лучших обстоятельствах, то теперь и подавно не придётся, — ответил Дивиер. — Шурин мой ему поручает воспитание внука её императорского величества… и теперь его садят в совет.

— Вот, первое дело, и надо нам не допустить Остермана быть воспитателем, — сказал князь Василий Владимирович Долгоруков. — И это, я думаю, легче всего удастся, если внушить императрице, что никак нельзя воспитывать государя для русского народа нерусскому… Да и подмётные письма можно пустить по этому поводу. А там пусть Сенат и Синод сделают общее представление и прямо скажут, что её величеству нет выгоды противиться общенародной пользе и общему требованию.

Одному из \"бревен\" прививали бактерии, а затем помещали его в переполненную камеру, чтобы пронаблюдать, как произойдет распространение заболевания. Условия, создавшиеся в тюрьме, способствовали проведению такого эксперимента.

— Я охотно присоединяюсь к этому мнению князя Василия Владимировича и берусь поддерживать в собраниях наших, по Сенату, этот дух, да и в Синоде могу присоветовать призвать к Георгию Дашкову ещё других русских архиереев, которые бы сторонника немцев Феофана [73] в свою очередь скрутили понадежнёе…

\"Но,- говорит один из бывших служащих отряда,- предполагаемое массовое заражение не происходило. Было зарегистрировано только, что через два-три дня \"бревна\", находившиеся в той же камере, заражались легочной чумой. Другие эпидемические заболевания не распространялись... Говорили, что среди \"бревен\" есть представители интеллигенции, которые знают, как уберечься от заражения. Они объясняют эти способы другим и применяют их на практике в камерах... Конечно, среди \"бревен\" было много людей и более умных и более образованных, чем мы. Вот и шла эта постоянная борьба не на жизнь, а на смерть между служащими отряда, стремившимися к распространению эпидемии, и \"бревнами\", сопротивлявшимися заражению\".

— Это само собой, а ещё лучше для усиления русского влияния в делах в это царствование — восстановить патриаршество, в лице русского… Тогда Георгия, например, можно в патриархи, — высказался Скорняков-Писарев.

Тогда-то и возникла мысль о \"прореживании\".

Этот вывод всех поразил и заставил задуматься.

В правом крыле специальной тюрьмы находилась ванная комната, а рядом с ней - специально оборудованное помещение, в котором стояли койки. Здесь и производилось \"прореживание\".

— Только восстановить патриарха надо без прошлой страшной силы, какая была при Филарете [74]. В светские дела правительства пусть он не суётся, а тогда только высказывает мнение, когда его спросят. А по владению монастырскими вотчинами мы сообща поставим управителей — стряпчих; он — со своей стороны, мы — со своей; игумнам же, архимандритам и архиереям в имущество и владенье им не вступаться. Им на содержанье всем можно назначить достаточно…

\"Прореживанию\" подвергались \"бревна\", которые уже несколько раз использовались для экспериментов, но тем не менее выжили.

— И я так же думаю! — воскликнул граф Мусин-Пушкин, прибавив с самодовольством: — Мы уж кое-какой завели, кажется, порядок… чернецы уже попривыкли к надзору… потакать им нечего…

Появление таких жизнестойких подопытных было вызвано определенной причиной.

— Н-ну! Коли патриарха-то поставите вновь, он, чего доброго, и упираться станет, где представится возможность, — заметил как бы вскользь Шафиров, поглядев на Мусина воспросительно.

В отряде \"важнейшим оружием\" считали бактерии чумы и производили их в больших количествах. Однако при многократном посеве их в культиваторах они постепенно теряли свою вирулентность. Чтобы этого не происходило, необходимо было иметь в качестве исходного материала культуру повышенной вирулентности.

Вместо него ответил Толстой:

Для решения этой задачи в группе Такахаси был разработан способ постепенной \"пересадки\" бактерий чумы от одного \"бревна\" к другому. Например, подопытному А. прививали живые бактерии. Он заболевал чумой и умирал. Однако в человеческом организме вплоть до самого наступления смерти идет жестокая борьба между бактериями и образующимися в крови и лимфе антителами. Выжившие в этой борьбе бактерии становятся сильнее именно в той степени, в какой им было оказано сопротивление. Учитывая это, сыворотку крови подопытного А. вводили подопытному Б. В результате борьбы бактерий чумы, уже имеющих повышенную токсичность, с антителами в организме подопытного Б. появлялась еще более сильная культура бактерий, которую вводили третьему подопытному, В. Так решалась проблема повышения вирулентности бактерий и создания особо сильных культур.

— Я не стою за патриарха, но, думаю, обуздывать его можно будет, когда он один с нами будет сидеть в совете и крепить своею рукою определения… Тогда только Синод следует подчинить совету, как и Сенат.

Используя этот метод, в группе Такахаси производили высокотоксичные бактерии чумы. Однако в результате введения в человеческий организм сыворотки крови, содержащей особо токсичные бактерии, в нем повышалась сопротивляемость антител. Поэтому-то и появлялись \"бревна\", которые после введения им бактерий чумы впадали в очень тяжелое состояние, но все-таки выживали. Были \"бревна\", которые приобрели такого рода иммунитет и к другим микроорганизмам.

— Да согласятся ли сенаторы-то стать из правителей полноправных в подчинённые совету? Тут выйдет немалая рознь и пререкания, — заметил Шафиров.

Для исследования процесса появления иммунитета эти подопытные представляли значительную ценность, но, с другой стороны, оказалось, что если их оставлять в живых, то некуда будет помещать новых, которые постоянно прибывали. И тогда прибегли к методу скоростного умерщвления, который и назывался \"прореживанием\".

— Конечно, своей волей они этим правом в пользу совета не поступятся, так же как и синодские; нужно властью государыни установить это подчиненье. Сенат надо разделить на коллегии и к коллегиям расписать по сенатору или по два, — также и духовное управление, разделить на департаменты. Кому придётся в котором сидеть, тот за ход дела и отвечает, как президент или вице-президент коллегии. А не то — быть синодским и сенатским членам относительно выполнения предписаний совета как членам коллежским: и самим дело вести, и ревизии подвергаться, и отчёты подавать… всё как следует.

Выживших подопытных сотрудники спецгруппы выводили из камер и вели в помещение рядом с ванной комнатой. Имевшие горький опыт неоднократных экспериментов люди были крайне насторожены, поэтому вывести их из камер было нелегко. Тогда прибегали к обману: \"Тебя сейчас освободят, но для этого нужно сделать предохранительную прививку\". Так их выманивали из камер и вели под охраной сотрудника спецгруппы, вооруженного пистолетом.

— Важно бы всё это, конечно, граф Пётр Андреевич, что говорить… только трудное это дело! — сказал Мусин. — Особенно при женской руке, коли оставить ей вожжи держать, а махину эту в ход пустить. Тут со всех сторон начнутся подкопы под вас, воротил, и удержаться вам будет очень трудно. Скатитесь.

Далее рассказывает бывший служащий отряда: \"Приведя \"бревно\" в специально оборудованную комнату, ему быстро вкалывали в запястье 20 кубиков хлороформа... Менее чем через секунду у подопытного начиналось удушье, глаза выкатывались из орбит, тело покрывалось гусиной кожей и наступала смерть... Такому \"прореживанию\" подвергалось часто до 20 \"бревен\" в месяц. Уже побывавших на грани смерти и все-таки выживших подопытных на этот раз убивали наверняка. Это ужасно!\"

Вспоминая это, бывший служащий отряда с глубоким вздохом добавил, как бы обращаясь к самому себе: \"Да, война отвратительна... Нельзя, чтобы она повторилась\".

— Всех не скатят. На место скаченного другой явится, а опасность потерять место заставит усидевших плотнее соединиться… действовать заодно…

Доставка в живом виде по первому требованию

— Да, найдёшь ты у наших бояр единодушие, держи карман… Коли кого скатят, на его место десять примутся ухаживать, торгуя совестью. И для удержки у тех же немцев придётся помощи просить, — выговорил не без самодовольства Скорняков-Писарев.

В конце коридора специальной тюрьмы была ванная комната, предназначенная для заключенных. Как правило, купание разрешалось раз в неделю, но иногда, в зависимости от целей эксперимента, заключенных водили в ванную чаще. Только на время купания с них снимали наручники.

Настала новая, довольно продолжительная пауза. Прервал её опять Толстой, вопросом Скорнякову:

В тюрьме содержались и заключенные-женщины. Бывшие служащие отряда говорят, что одна из них была возлюбленной одного прославленного китайского военачальника.

— Скажи, однако, Григорий Григорьич, что это тебе дались одни немцы да немцы? Почему это ты без их участия не допускаешь у нас ничего путного и с чего это ты думаешь, что они могут быть поддержкою, а мы сами друг друга способны только съедать и продавать? Другой со стороны, не зная тебя, невольно ведь подумает, что ты словно подослан их нам навязывать да выхваливать их содействие.

Купание женщин также происходило под наблюдением сотрудников спецгруппы. \"Наблюдение\" за молодыми купающимися женщинами было одним из их непристойных развлечений.

Скорняков обиделся.

На остальных присутствующих это пререкание произвело неприятное впечатление.

Купание заключенных прежде всего имело целью сохранение здорового материала для экспериментов. После купания на ужин русским заключенным, например, давали мясной суп и черный хлеб, а китайцам - горячие мясные пирожки. Строго соблюдался режим сна - в 9 часов в камерах уже гасили свет.

К счастию, Шафирову удалось прекратить распрю. Обратившись к Григорию Григорьевичу, он сказал ему:

На другое утро прикомандированные от каждой группы сотрудники в сопровождении охранников из спецгруппы обходили одну за другой камеры с целью отобрать себе материал для экспериментов. Это походило на то, как в Японии раньше выбирали женщин, стоявших у домов свиданий, с той только разницей, что объектом выбора служили \"бревна\", находившиеся за решеткой. По единогласному признанию бывших служащих отряда, национальный состав заключенных был таким: почти 70 процентов - китайцы, 30 процентов русские, немного корейцев и монголов. Возраст в подавляющем большинстве от 20 до 30 лет, максимум 40 лет.

— В моём деле ты оказал такую же медвежью услугу сразу нескольким. О себе я не говорю… Вину свою признаю [75] и не отпирался от неё. Но её бы не было без твоей подслужливости Сашке Меньшикову. Ведь и ему ты теперь не верен, находясь между нами. Стоило ли губить тебе меня за мнимую вину мою, когда я заботился, по родству, чтобы брату дали заслуженное? Я на тебя не гневаюсь за прошлое, но прошу тебя дружески пожалеть сколько-нибудь нас и не продолжать больше ничего такого, что может тебе представиться годным для отомщенья за свою мнимую обиду, когда здесь ты один и есть зачинщик.

Разглядывая через окошки в дверях камер только что поступивших заключенных, сотрудники оперативных исследовательских групп, производившие отбор, и охранники обменивались такими репликами:

- Возьмем себе вот этого, высокого. Да и тот, краснолицый, полный, во второй камере, тоже, пожалуй, подойдет.

Тон сказанного Шафировым был самый дружелюбный и миролюбивый, так что Скорняков, совсем усмирившись, тихим голосом продолжал:

- Так, значит, номер... и номер... Ясно, будут доставлены.

— Прости меня: кругом виноват… Никто бы так не вразумил меня в вине моей, как ты, Пётр Павлыч… — И затем, обратившись к другим, прибавил:

Оценку и отбор \"бревен\" делали для того, чтобы убить их.

— Простите, господа честные…

Иногда даже и такой отбор считали излишним. Просто из группы поступал по телефону заказ: \"Подберите на ваше усмотрение здоровых \"бревен\" любого телосложения и пришлите 20 штук\".

Когда все успокоились, князь Долгоруков заметил шутя:

В \"отряде 731\" эти дьявольские заказы делали не военные, которые подчиняются приказу, а числившиеся вольнонаемными врачи, научно-исследовательские работники или их ассистенты.

— Дальше Сената — в качестве правления дел сообща по коллегии — такого горячку, как Скорняков, и садить нельзя…

Следует упомянуть, что в отряде имелась библиотека с большим количеством научной медицинской литературы. Например, \"Анатомия\" сочинение покойного профессора Университета Кэйо-гидзюку (один из лучших университетов Японии, где учится элита японского общества), доктора медицинских наук Кэйдзи Окадзимы, издание, дополненное доктором медицинских наук Торатоси Танигути, выпущенное издательством \"Тоходо\"; \"Техника патологоанатомирования\" - издание военно-медицинской группы медицинского управления военного министерства; исправленное и дополненное издание \"Анатомии человека\" Сэйхо Ниси и Сигэтакэ Судзуки, выпущенное издательством \"Иванами-сётэн\". На всех этих научных книгах по медицине стоял овальный фиолетовый штамп \"Библиотека отряда Исии\", и всеми ими пользовались сотрудники отряда.

— Я того же мнения, — вступил Дивиер. — Насколько, господа енералы, удалось мне понять из сказанного, нас, сенаторов, вы думаете засадить за слушанье текущих дел — не более. И в этом я нахожу, при второстепенной роли Сената, пожалуй, самое подходящее отправление. Думаю, что если мне удалось кое-что сделать не совсем дурное по заведованию порядком в столице, это именно потому, что отдавался делу с охотою и вникал в него. Поэтому за разделение дел я готов стоять убеждением в проке, могущем от того быть. Особенно когда видишь, с каким малым вниманием слушаются дела в общем-то присутствии Сената… Каждый надеется услышать мнение другого и, надеясь, ленится вникнуть сам. А если отвечать за решение придётся самому судье-докладчику, так и иначе возьмёшься за него, и не раз прочитаешь да сообразишь: как бы и так, и так повернуть, не лучше ли выйдет? Вот, к примеру сказать, простое дело — данные на землю! К чему бы они? Благо есть что давать! А вот с тех пор, как начал я выдавать их, сколько уж открывается споров, с которыми ещё покуда можно разобраться; а если запустить год-другой, то и выйдет путаница. То же и с сенатскими решениями.

Глава IV. Взлет человеческого духа. Бунт \"бревен\"

— Я так и знал, что из тебя и сенатор выйдет каких много, — поддержал Шафиров генерал-полицеймейстера. — Человек как ты, Антон Мануилыч, всюду будет пользу приносить. А что касается до твоего прямого художества — это, конечно, исполняемая тобою должность генерал-полицеймейстера! Тут уж никто тебя не заменит, говорю тебе истинную правду, не думая нисколько льстить.

— Очень благодарен тебе, Пётр Павлыч, но, к несчастью, далеко не все умные люди так думают, как ты! Вот мой светлейший шурин не признает за мной никакой заслуги и идёт против всякой предлагаемой мною меры.

Непокорившиеся обитатели камер

— У светлейшего шурина твоего, — сказал князь Долгоруков, — Антон Мануилович, свои расчёты. Он боится, чтобы ты ему ножку не подставил.

Я уже упоминал о том, что задние стены тюремных камер были толщиной более 40 сантиметров. Столь толстыми и прочными их сделали потому, что внутри них проходили трубы довольно большого диаметра, имеющие выходы во все камеры в виде вентиляционных отверстий.

— При настоящей владычице нашей ему нечего бояться такой напасти. Всех, кто перегонит его на шаг, он столкнёт с дороги.

В одиночной камере было только два окошка. Одно из них располагалось в двери камеры на уровне груди взрослого человека. Через него велось наблюдение за \"бревнами\" и ежедневно измерялся их пульс. Другое окошко было прорезано в задней стене камеры. Оно имело 10 сантиметров в высоту и 20 сантиметров в ширину и располагалось в нижней части стены на уровне колен взрослого человека. Через это окошко заключенным ежедневно подавалась пища.

— Так, конечно, выходит! — озирая гостей своих, решил Толстой. — Плетью обуха не перешибёшь… надо посмотреть, да побольше присмотреться к тому, как пойдут дела с советом. А теперь довольно морить нам себя толками о делах… И вправду иной думает, что мы собрались ковы строить другим, а не провести сами приятно время, свидевшись так кстати.

Оба окошка были маленькие. В случае появления у заключенных каких-либо заболеваний из-за плохой вентиляции чистота эксперимента могла нарушиться. Для предотвращения этого было сделано вентиляционное устройство.

— И в разговорах приятно время делить, — заметил серьёзный Шафиров.

Вентиляционное устройство могло быть использовано также для моментального уничтожения всех содержавшихся в тюрьме заключенных. Перекрыв один вентиль в трубах, вмонтированных в стену, и открыв другой, можно было за 10 секунд через вентиляционные отверстия заполнить все камеры ядовитым газом. Однажды устройство использовали для зверского уничтожения людей. Это было в начале июня 1945 года, во время бунта \"бревен\".

— А лучше пить да потчевать друг друга! Утро вечера мудренее! — отшутился хозяин, завидев показавшийся в растворённых дверях поднос с наливками и закусками. Поднос был поставлен на средину стола, и хозяин ласково произнёс, встав и поклонясь в пояс:

По словам бывших служащих отряда, в тюрьме происходили прямо-таки чудеса, которые никак не удавалось разгадать сотрудникам спецгруппы. Одним из таких чудес была сеть связи, налаженная между всеми одиночными камерами.

— Милости просим, не обессудьте, братцы. Берите чарки сами… Холопов долго я не терплю в своём кружке, за разносом…

И началась непринуждённая пирушка с чоканьем, шутками и песнями, кончившаяся за полночь.

Как бы бесчеловечно ни относились в отряде к \"бревнам\", считая их лишь материалом для экспериментов, они все-таки оставались людьми. Скованные по рукам и ногам, заточенные в изолированном пространстве, днем \"бревна\" копили энергию, лежа на своих подстилках и прячась от глаз охранников. Ночью же в тюрьме начиналась тайная борьба. Из камеры в камеру летели сигналы, люди называли себя, передавали то, что происходило у них.



Один из бывших служащих отряда, который очень недолгое время работал в спецгруппе, вспоминает: \"Однажды в отряд поступил некий китаец. Факт его помещения в тюрьму, его биография и имя вскоре стали известны всем узникам. Доказательством этого служит тот факт, что, когда над ним был произведен эксперимент, все \"бревна\", находящиеся в других камерах, отказались принимать пищу. Почему же они, будучи, казалось бы, в полном неведении относительно друг друга, все вместе объявили голодовку? Это обстоятельство указывало на наличие связи между камерами. Придя к такой мысли, сотрудники спецгруппы во время проведения дезинфекции, которая делалась в камере всякий раз, когда в ней умирал заключенный, тщательнейшим образом осмотрели все камеры изнутри... и ничего не обнаружили\".

Светлейший князь счастливо покончил свои разъезды и воротился совершенно успокоенный. В Почепе он сам пересмотрел все собранные у управителя грамотки и записки, на которые как на улики указывал доноситель противник. Взяв с собою самые опасные, князь сжёг остальные и проехал по рубежу, разыгрывая роль попечительного о государстве военного администратора. Появление его светлости в Риге наделало толков, но все вестовщики гнули в сторону совершенно противоположную истинным побуждениям и планам герцога Ингрии. Ближе к истине был только Пётр Михайлович Бестужев, и он высказал свои опасения герцогине Курляндской. Но на этот раз дело обошлось благополучно, и на другой день получилось известие, что князь уехал на Псков, а оттуда в Петербург, где его не ожидали так скоро.

Был и такой случай. С целью эксперимента заключенным раздали сладкие пирожки, зараженные бактериями тифа. Но ни один заключенный к ним не притронулся. Очевидно, те, кто знал о подобных опытах, передали по всем камерам, что пирожки, возможно, заражены бактериями. В отряде не могли понять, каким образом заключенные передавали информацию.

— Слышал, что наш чудотвор, светлейший, дома уж и завтра нас соберут в совет? — молвил, входя к Мусину-Пушкину, граф Пётр Андреевич Толстой.

Происходили и еще более удивительные случаи. Например, из камеры в камеру передавались самые разнообразные предметы. Так, чтобы подкрепить больного заключенного, ему в камеру по цепочке передавали сухие фрукты, входившие в рацион узников. По тюрьме ходили клочки туалетной бумаги, на которых было записано содержание экспериментов. В одиночную камеру, куда только что заключили пленного командира Народно-освободительной армии Китая, были переданы в качестве \"знака внимания\" маленькие китайские туфельки, которые \"бревна\"-китаянки плели из скрученных полосок бумаги.

— Нет, а видел Макарова… летит сломя голову, никого, надо полагать, не видит и под собой земли не слышит. Ну, думаю, не воротился ли?

Вот что говорит по этому поводу бывший служащий отряда: \"Спецгруппа сначала проявляла большую нервозность в отношении всех этих происшествий в камерах. Заключенных, которых считали организаторами, в первую очередь использовали для экспериментов и убивали. Однако они успевали перед смертью передать связь другим, и таким образом она не прерывалась... Вскоре сотрудники спецгруппы стали рассуждать так: в конце концов все заключенные все равно умрут, стало быть, ничего опасного в их связи нет,- и махнули на это рукой. Но и по сей день, сколько бы ни ломали над этим голову, остается загадкой, как же была налажена связь между камерами\".

Все эти факты сами по себе были доказательством того, что \"бревна\" живут, борются и дух их не сломлен.

— Отгадал… А меня так изумил сам странник. Благоволил он своею высокой персоной ко мне прикатить. Да с чем бы ты подумал? С повинной! Как завидел меня, так прямо и кричит: «На мировую идём! Полно нам с тобой щетиниться… не та пора!» Я не мог прийти в себя от удивления. Протираю глаза: не грежу ли, что он сам руку протягивает. Спрашиваю: «Что с тобой, князь?» «Не насмехаюсь, — говорит, — а воистину прошу забыть прошлое и помириться. Мы ссоримся, а дела стоят… везде неустройства… Полячишки дерзость берут больше; немцы — ещё того пуще… Коли оскорбил — готов удовлетворение дать, только не суди обо мне превратно: не самовластвовать я хочу, а хочу разумного дела да толку. В совете тебе я, — говорит, — готов первенство дать, только стой ты за наше, русское, а не за немецкое дело. Меня обносил Головкин на свадьбе, что я заговорил о заступлении государыни за Голштинию, а теперь сам с голштинцами шушукает и ладит, как бы и второго зятя навязать государыне, чтобы плотнее скрутить нас, русских людей». Я, знаешь, вытаращил глаза на Сашку, думаю: не рехнулся ли он? Он заметил моё недоверие и говорит: «Я тебе словно повесть несбыточную рассказываю — так ты глядишь на меня. Завтра услышишь в совете… Убедишься, что я добра желаю и на тебя надеюсь… А теперь прощай». Опять протянул руку, и я невольно дал ему свою. Что-то, видно, впрямь сладили наши приятные люди, господа голштинцы. Уж ни с того ни с сего Меньшиков бы не полез ко мне мириться?

Однажды в таких вот условиях в тюрьме произошел бунт.

— Дивное дело! — в раздумье молвил Мусин-Пушкин. — Смотри, Петруха, не с подвохом ли только Сашка комедию таку перед тобой отломал? Он ведь величайший хитрец и сыграть в друзья и в раскаянье ему ничего не стоит!

Показания свидетеля Хотты

Толстой насмешливо улыбнулся и ответил:

Когда и при каких обстоятельствах в специальной тюрьме отряда произошел бунт \"бревен\", до сих пор точно ничего не известно.

В материалах Хабаровского процесса мы встречаем только следующий небольшой текст. Это ответы свидетеля Хотты, служившего офицером-стажером в интендантской части отряда, на вопросы председателя суда. \"Вопрос: Скажите, люди, находившиеся в тюрьме и предназначенные для опытов, беспрекословно переносили эти опыты или были случаи сопротивления заключенных?

— Провести нас, как сам ты ведаешь, нелегко. А не только я, но и Фома неверующий поверил бы, что, стало быть, Меньшикову теперь большая нужда во мне, если он, не глядя ни на что, предлагает стоять вместе за то самое, что я и без него стал бы поддерживать. Он ведь не навязывался мне в дружбу и мелким бесом не увивался около меня, как делают все надувалы. Высказал и ушёл. Просил только подумать. Да недолго и думать придётся: завтра ведь узнаю всё доподлинно… Одно из двух: или Сашка совсем с ума спятил, или он говорил мне всю истинную правду, зная, что за родное я готов стоять, не разбирая, кто союзник мне: друг или враг. Подумай, однако, что я вам говорил — помнишь, как просил к себе? — про затеи Голштинского? Как приехал Меньшиков да увидел, что без него сделано, так и бросился ко мне, видя, что времени мало для расстройства подвоха.

Ответ: Летом 1945 года Мэгуро пригласил меня зайти к нему в лабораторию в гости (Мэгуро - военный врач, который проходил подготовку в \"отряде 731\" вместе со свидетелем Хоттой.- С. М.). Я несколько задержался, а потом когда пришел, то увидел, что он чем-то чрезвычайно взволнован и на что-то разозлен. Я спросил, на что он так разозлился, и он мне разъяснил, что заключенные в тюрьме оказали сопротивление. Я через третий этаж пошел в помещение тюрьмы. Тогда я побывал в тюрьме впервые.

— Как ты-то баешь, ладно выходит, и я тотчас всё припомнил. Сдаётся, ты прав! И Сашка — молодец! Спасибо ему, что за своё стоит. Сильны, одначе, и те-то, коли заставили его в тебе искать поддержки. Вот и узнай тогда, кто ворог, кто друг? Дай Бог, чтобы у вас с Меньшиковым дело пошло на пользу всем. А если он вздумал тебя провести, в издёвку пускаясь, тогда что?

Сверху, с крыши, за тюрьмой наблюдали два человека, вооруженные винтовками. Около дверей тюрьмы стояли 4-5 человек, также вооруженные винтовками. Как первые два, так и группа в 4-5 человек были работниками особой группы. Но к этому времени в тюрьме было уже все спокойно.

— Тогда я уже непримиримый враг… либо мне, либо ему… Беру тебя, граф Иван Алексеич, в свидетели и считаю таким союзником, который не побоится и сладкое распивать вместе, и горькое делить по-братски. Увижу, что надул Сашка, — с ним больше ни полслова никому из нас. Одна тогда нам дорога — топить его, не свёртываясь и не щадя себя… Пощады от изверга нечего ждать, разумеется…

Через два-три дня после этого Мэгуро рассказал мне, что один подопытный проявил буйство и ударил экспериментатора дверной ручкой.

— Я, граф Пётр Андреич, так же как и ты, пожил довольно на свете. Коли впрямь Меньшиков хочет стоять за своих верно и честно — готов последние силы не щадить, идя с ним заодно. Если же нет, то заодно с тобой будем стараться его стереть; не удастся — что Бог даст, то и будет…

Вопрос: Как поступили с этим заключенным?

Ответ: Ударив своего экспериментатора, этот заключенный выскочил из камеры и побежал по коридору, захватил ключи и открыл несколько камер. Часть заключенных успела выскочить, но это были только смельчаки. Причем эти смельчаки были расстреляны.

Оба друга были сильно растроганы; но пришёл сын Мусина, и прерванный разговор не возобновился. Подошли гости, и началось обыкновенное каляканье, а через час Толстой, жалуясь на боль в пояснице, распростился с приятелями. Вскоре стали расходиться и гости. Простившись с ними, Мусин-Пушкин отправился в опочивальню, но долго не мог заснуть, волнуемый мыслями о завтрашнем дне.

Вопрос: Значит, люди, которые оказали сопротивление экспериментаторам, были расстреляны? Это правильно?

Такие же заботы отгоняли сон и от светлейшего.

Ответ: Да, правильно\" (Материалы судебного процесса..., с. 371-372).

На этом показания свидетеля Хотты заканчиваются. Других сведений, касающихся бунта \"бревен\", в материалах Хабаровского судебного процесса нет. Показания же Хотты основаны главным образом на рассказе, который он слышал от своего друга, военврача Мэгуро.

— Посмотрим, что они намерены на первый случай потребовать, — говорил он жене. — Я виделся с Елизаветой Петровной и сам нарочно её спросил: «Как находите, ваше высочество, своего будущего супруга?» «Какого такого?» — ответила она со своим обычным смехом. «Принца Карла, — говорю. — Ваш зятёк решил непременно справить вашу свадебку по весне, вероятно, заручившись высоким согласием вашим?» «Оставьте, князь, пустяки эти… Этого противного Карла я видеть не могу, как и самого Фридриха… Я уж маменьке говорила, чтобы не поминала мне про этот союз. Довольно, что Аннушка грустит со своим ненаглядным». Такое её решение нам на руку! Вот мы и посмотрим, как поможет голштинцам Головкин. А я уж знаю, что и как делать с курляндчиками. В Ригу мне из Митавы вызывали одного нужного человека. Он при Анне Ивановне, хотя не на видном месте, да всё знает и способен всё поворотить куда захочет. Сторговались сносно. По шестисот талеров в год да десяток гаков в Лифляндии, по соседству с курляндской границей. Да и то тогда, когда всё справит, что я наказал. А малый ловкий и на всё горазд! Бестужева не хвалит и советует его паче всех опасаться. «Всего бы, — говорит, — удобнее его совсем в Питер удержать». Тогда махину подвести берётся, а при нём не обещается: «Очень, — говорит, — Пётр Михайлыч глазаст, и оторвать его от вдовы, по собственному желанию, ни за что не удастся». А с ней я и видеться не хотел. Одно дело — спешил, а другое дело — боялся проболтаться, да и незачем. Что она думает — это мы знаем, а что предпринимать намеревается — тоже узнаем. Вот уж прислал друг сердечный и первое извещение, что Анна Ивановна сюда едет. Прибудет её высочество в самое выгодное для нас время, пока ершиться станут голштинцы и делать ей предложение: отказаться от мужнина наследства. Она, разумеется, будет некаться, а они сильнее настаивать. Я разыграю здесь её друга и покровителя, расстанемся мы друзьями. В Митаву же я нагряну, как получу от приятеля успокоительные и покладные на нашу руку вести. А не то, может быть, и так смастерим. Здесь её высочество встретим и уверим, что для полного укрепления её прав мы войско введём. Сами туда — шасть и, пользуясь страхом безмозглых курляндчиков, договоримся с ними начистоту: берите нас, и всё будет спокойно, и нечего вам бояться!

Работая над этой книгой, я встречался со многими бывшими служащими \"отряда 731\", принимавшими участие в подавлении бунта и видевшими все своими глазами. У меня была возможность подробно расспросить их.

— Смотри, Саша, не ошибись! Теперь особенно, друг мой, не время тебе на даль глаза пялить, когда у самого под ногами колышется, чего доброго…

Ключ от всех адских камер

— Не беспокойся… Приём, который нам сделан, даёт надежду, что короткие отъезды выправляют прекрасно наши дела и роняют друзей наших наповал. Когда я ехал назад, правда, думал и задумывался даже: что-то здесь встретит? Приехал — и отлегло от сердца. Верно, и впрямь я в сорочке родился!

Точной даты и времени, когда вспыхнул бунт, никто не помнит. Помнят только, что \"это было солнечным днем до полудня\" в первой декаде июня 1945 года.

— Смотри, Саша, не съешь блин непомасленный! Как ты станешь заноситься, веришь, на меня такая грусть находит, что я просто сама делаюсь не своя. Ни с того ни с сего защемит-защемит сердце, голова закружится; я холодею и сил лишаюсь.

В Японии июнь - сезон летних дождей, а в Северо-Восточном Китае это только начало лета.

— Ты просто-напросто больна. Ужо я Блументроста на тебя напущу. Смотри, пей у меня всё, что пропишет… шутить нечего головой…

Бунт вспыхнул после общего сбора и переклички, которые всегда начинались в 8.30 утра во всех подразделениях отряда. Более двух тысяч служащих разошлись по своим рабочим местам и приступили к работе.

— Да я знаю, в чём болезнь моя. Ей лекарства не дадут облегчения. Болит в сердце, друг мой, хочет ретивое вырваться, так бьётся и трепещет…

В одной из камер тюрьмы, находившихся в левом крыле 7-го корпуса на втором этаже, содержалось двое русских заключенных. В то утро один из них стал звать охранника, чтобы объяснить ему, что его товарищ по камере заболел.

— Вестимо, болезнь… что ты мне ни рассказывай! Ни с того ни с сего вещун, как называют бабы, без порчи не приходит, и люди умные говорят: не порча то, а болесть; и врачевание отыщется у искусного лекаря, хоша бы и позапущено было… Всё же облегчение даст архиятер, коли наш Шульц не смыслит. Непременно завтра же пошлю за Блументростом!

Служащие отряда остро реагировали на любые изменения самочувствия \"бревен\" - наблюдение за подопытными было важной частью их повседневной работы. Все изменения как данные эксперимента подлежали строгой регистрации, поэтому оставить жалобу заключенного без внимания не могли.

— Оставь, пожалуйста, говорю тебе; недуг у меня в сердце. Коли не любила бы я тебя, не мучилась бы, слыша, как вороги подкапываются.

Позже, обсуждая это происшествие, служащие отряда пришли к выводу, что жалоба именно этого заключенного на плохое самочувствие должна была вызвать подозрение. Дело в том, что ни один из русских, находившихся в камере, из которой поступила жалоба, в то время никакому эксперименту не подвергался.

— Всё пустяки… Видела, что Сапега уж хвост поджимает. А Левенвольд сам заискивает, да я ещё не гораздо смотрю. Проучить надо. Головкину я уже шиш показал, подняв немца Остермана. С ним и за его спиной спать я могу спокойно: усерден и честен… а уж как дело знает! Первый человек — коли придётся отписываться. Умница и как покорён, почтителен, сама ведь ты знаешь, что тут говорить…

Поскольку обеспечивать наличие совершенно здоровых подопытных было важнейшей задачей спецгруппы, сотрудник, дежуривший по 7-му корпусу, направился в камеру, откуда его позвали.

— А мне эта угодливость, Саша, веришь ли, очень подозрительна. Вспомни, что так же он ухаживал, недавно ещё, за Головкиным и за Брюсом… да и провёл того и другого… А Яков Вилимыч попрозорливее тебя, Саша, не обижайся за правду… очень тонкий человек!

Заглянув в смотровое окошко в двери камеры, он увидел, что один из заключенных лежал свернувшись на деревянном топчане, прижав к груди руки в наручниках, и стонал. А над ним с озабоченным видом склонился другой заключенный.

— Так уж тонок, что я его, для лучшего спокою своего, держу всё подальше от Самой… Краснобай! С ним, конечно, я круто не поверну. Фельдмаршалом сделаем — только в отставку. Пусть учёный человек в книгу глядит да хлебец жуёт на старости. Всё ведь получил!

Такую сцену сотрудник спецгруппы наблюдал в тюрьме сотни и даже тысячи раз. Ничего не подозревая, он привычным движением вставил ключ в скважину и открыл железную дверь камеры.

— Какой же у тебя смешной расчёт, прости меня, Саша, своего немца московского не пускаешь, а недавно ещё говаривал не раз, что он сделает всё, что ни прикажешь. А теперь за хитреца хватаешься, что сам, того и гляди, тебя продаст… ведь так?

Нужно сказать, что замки всех одиночных камер тюрьмы имели одинаковую конструкцию и единый ключ. Объяснялось это тем, что специальная тюрьма пополнялась очень часто: каждые два дня поступали новые три \"бревна\". Если б замки всех камер были разными, то каждый раз, впуская и выпуская заключенных из камер, приходилось бы отыскивать подходящий ключ, на что уходило бы время. Это тормозило бы работу.

— Он не дурак, поверь мне, Даша! Что же ему за расчёт за малость продавать меня, когда я могу дать больше, чем враги мои?

Оставив железную дверь камеры открытой, сотрудник спецгруппы приблизился к стонавшему заключенному.

Тут князь объяснил жене, что Остерман не может держаться Головкина, потому что сыновья последнего воспитаны для дипломатического поприща и ототрут Андрея Ивановича.

И тут произошло неожиданное. \"Больной\" вдруг распрямился как пружина и бросился на сотрудника спецгруппы. К нему присоединился другой заключенный. \"Болезнь\" была заранее продуманным предлогом.

— Да и в зятья, — сказал светлейший в заключение, — взял Головкин Павлушку, который тоже норовит как бы послом сесть куда. А мне служить Остерман будет верно — я его воспитателем будущего царя сделаю. Передать материно наследство в дочерние или, вернее сказать, в зятнины руки нам не барыш. А из ребёнка коли вырастим царя — можно при нём долго держаться и всем править. Да и ученье можно в таком духе вести — говорит Остерман. Ну, и будут нужных людей держаться, да и то тех только, которых я допущу. А править и при бабушке, и при внучке мы, надеюсь, будем одинаково!

Ошеломленный сотрудник спецгруппы получил сильнейший удар по переносице цепью от наручников. У обоих узников наручники оказались сняты.

Княгиня Дарья Михайловна тяжело вздохнула.

\"Как они ухитрились снять наручники - над этим потом еще долго все ломали голову,- вспоминает бывший служащий отряда.- То ли им вдвоем удалось сломать наручники, то ли они были специалистами по такого рода устройствам, то ли, наконец, сами наручники были с изъяном\".

— Что же, ты думаешь, не так, что ли? — молвил супруг, несколько недовольный недоверчивостью жены.

Как бы то ни было, а такое нападение не могло не ошеломить того, кто, входя в камеру, обычно чувствовал себя в полной безопасности. У сотрудника спецгруппы от сильного удара цепью помутилось в голове, и в это время двое русских выхватили у него ключ. Все это произошло в считанные секунды.

Очнувшись, сотрудник спецгруппы выбрался из камеры и бросился бежать по коридору. Выбежав за стальную дверь, отделявшую коридор от лестницы, и еле переводя дыхание, он закрыл эту дверь снаружи и задвинул засов. Теперь, даже преодолев первую преграду - двери одиночных камер,- \"бревна\" будут остановлены второй, которую преодолеть не смогут.

— Хорошо, как бы всё так было ладно, как ты рассказываешь… А ещё того лучше, если бы оставили нас под старость в чести да в довольстве хоть век кончить, — с каким-то горьким предчувствием тихо выговорила княгиня.

Сбежав по лестнице, злополучный сотрудник спецгруппы ворвался в одно из помещений своей группы в блоке \"ро\", чтобы оповестить о бунте.

— Зачем же так? Я ещё имею в виду одно дельце! Такое, что покроет все наши протори и убытки и закрепит в наших руках власть.

Следует заметить, что похищение узниками ключа от камер было уже вторым по счету, но подробности первого случая неизвестны.

— Пожалуйста, не пускайся очертя голову в опасность! Подумай, что ты не один… что есть у тебя — я и дети, которых должны мы пристроить…

Вся группа пришла в движение, как потревоженный улей. Но когда ответственный дежурный по группе, выслушав краткий доклад о происшедшем, узнал, что дверь, преграждающая выход из коридора на лестницу, закрыта, он вздохнул с облегчением. На место происшествия тотчас же был выслан вооруженный наряд сотрудников спецгруппы. Одновременно с этим срочно связались по телефону с хозяйственным управлением и попросили подкрепления для охраны.

— Об этом я более всего и думаю. Это одно и имею в виду, паче всего…

А в это время на втором этаже 7-го корпуса русский пленный одним ключом быстро, по очереди открывал железные двери камер и громкими криками и жестами поднимал узников: \"Выходите! Бегите!\"

— Однако как же и кого из детей ты думаешь пристраивать? Поведай, друг мой, мне по крайности, как матери!

Крик души заключенных

— Изволь… Почему не поведать? Тебе открыты все мои виды и мысли. Думаю я пристроить нашу Машу…

\"Заключенные в 7-м корпусе подняли бунт, срочно просим прислать вооруженное подкрепление...\" После такого сообщения в хозяйственном управлении создалась крайне нервозная обстановка.

И Меньшиков рассказал о своём плане выдать дочь за царевича, объяснив при этом, что сын Сапеги намерен жениться на племяннице императрицы — Софье Скавронской. План этот не только не встретил одобрения княгини, но вызвал на лице её мрачную думу. Но, зная, что спорить с мужем в такие моменты, когда он заносился, бесполезно, — она только вздохнула и легла спать.

Хозяйственное управление, расположенное в 1-м корпусе главного здания, находилось ближе всего к месту происшествия.

В том же корпусе на первом этаже находились еще лечебный отдел, группа печати исследовательского отдела хозяйственного управления, канцелярия отдела, съемочная группа, кабинет начальника исследовательского отдела, отдел контроля, отдел кадров и жандармское отделение. На втором этаже размещались бухгалтерия, канцелярия и плановый отдел хозяйственного управления, адъютантская комната, кабинет начальника отряда, \"выставочная комната\", конференц-зал и \"комната усопших\".

Требование подкрепления, поступившее из спецгруппы, было передано во все отделы хозяйственного управления. Однако в хозяйственном управлении работали в основном канцелярские служащие - вольнонаемные женщины и пожилые мужчины. Срочно прислать подкрепление для охраны могли только группа печати и съемочная группа, где работали люди физически крепкие. Кстати, в этих двух группах было много спортсменов, занимавшихся японской борьбой сумо и бейсболом. Получив приказ \"срочно явиться при полном вооружении\", все они тотчас же прекратили работу.

Один из бывших служащих отряда, явившихся тогда по срочному вызову, вспоминает: \"Мы работали, сняв мундиры и оставшись в рубашках, брюках и домашних туфлях. Являться же по тревоге нужно было в мундире вольнонаемного, сапогах и фуражке. Такое случалось редко, поэтому все мы в большом волнении побежали в блок \"ро\"... Всего из хозяйственного управления и отдела материального снабжения нас собралось восемь человек\".

VII

Коалиция

Вольнонаемным, прибывшим в качестве подкрепления, были розданы пехотные винтовки образца \"38\" и боевые патроны. Начальник спецгруппы развернул перед ними план 7-го корпуса и объяснил обстановку. Он сказал: \"В данный момент \"бревна воодушевлены тем, что выбрались из камер в коридор, однако путь из коридора на лестницу им преграждает массивная дверь, которая закрыта. Спецгруппа приведена в состояние боевой готовности, хотя вероятность того, что заключенные взломают дверь и выйдут во внутренний двор, а уж тем более выберутся за пределы блока \"ро\", исключена. Оснований для паники нет, но, повторяю, \"бревна\" крайне возбуждены и дальнейшие события предвидеть невозможно. Вам надлежит немедленно занять позиции во внутреннем дворе и внимательно следить за всеми действиями заключенных\". После подробного разъяснения обстановки была дана команда зарядить винтовки боевыми патронами.

Наступило 8 февраля 1726 года.

Один из участников этих событий вспоминает: \"Мы чувствовали напряжение, но страха не было. Наоборот, нам казалось, что это прекрасный случай своими глазами увидеть, что представляет собой тюрьма, куда до этого нам ни разу не удавалось заглянуть... Поэтому все мы, обгоняя друг друга, поднялись по лестнице на второй этаж, пробежали по центральному коридору, затем бегом спустились на первый, побежали налево и вслед за сотрудниками спецгруппы выбежали во внутренний двор, где встали цепью и направили винтовки на здание тюрьмы\".

В парадных комнатах Зимнего дворца раньше обыкновенного началась суетня. С бархатной мебели в большой зале сняли чехлы и стряхнули пыль, хотя не густо лежавшую, но успевшую-таки насесть и под полотном, со дня последнего бала. За час до полудня уже прохаживались по соседним аванзалам голштинские придворные. Они с чего-то напустили на себя такую же важность, как перед наступлением дня бракосочетания герцога их Карла-Фридриха, в минувшем году. Между ними на короткое время показался младший Левенвольд, но скоро исчез, очень искусно юркнув в коридорчик, шедший вдоль дворцового двора. По этому коридорчику он долетел до половины августейших внучат государыни и нашёл в приёмной великого князя троих князей Долгоруковых. Из этих особ Левенвольд знал только князя Василия Лукича, но совсем не знал двоюродного его брата, генерала Василия Владимировича, и ещё молодого красавца, которого оба брата Долгоруковы — знакомый и незнакомый Левенвольду — называли запросто Ваня.

Вольнонаемные из \"отряда подкрепления\" в 15 метрах от себя увидели двухэтажное бетонное сооружение. Через окна с решетками одного из корпусов виднелись распахнутые настежь стальные двери камер и фигуры заключенных, снующих по коридору в черной одежде, которую обычно носило китайское население Маньчжурии. Винтовки, нацеленные на заключенных, неотступно следовали за их движениями.

К этому Ване, как видно, был очень милостив великий князь.

В левой части коридора один из заключенных, схватившись за решетку, начал что-то громко кричать сотрудникам отряда, целившимся в него. Это был русский, шатен, лет сорока, широкоплечий. Его мощный голос разносился по всему внутреннему двору. Никто из \"отряда подкрепления\" не понимал русского языка, но в облике заключенного и в его голосе угадывался протест. Вольнонаемные были ошеломлены гневной речью русского и его энергичными движениями, однако продолжали держать его под прицелом.

— Так ты говоришь, князь Василий Лукич, что бабушке сегодня не до нас и не до наших поздравлений «с добрым утром»?

Вскоре во внутреннем дворе появился прикомандированный к исследовательскому отделу хозяйственного управления переводчик Огава. Он умел говорить по-русски.

— Нет, ваше высочество, о вашем личном засвидетельствовании почтения августейшей бабушке я не смею ничего сказать и докладываю вам почтительно только то, что в полдень её величество, как говорят, изволит открыть новое, небывалое доселе учреждение — Верховный тайный совет.

\"Правда не на нашей стороне\"

— Что же это такое за Верховный тайный совет? — спросил великий князь, обращаясь к объявившему ему об этом Долгорукову.

- Огава-сан, что этот тип там говорит?- спросил у переводчика один из вольнонаемных, наведя свою винтовку на русского.- Наверное, это и есть зачинщик, который ударил цепью сотрудника спецгруппы и отобрал у него ключ.

— Нечто вроде старинной боярской думы, я полагаю, где обсуждались государственные мероприятия и законы… равно принимались меры по случаю всякого рода неожиданных положений: наряды на посольства и съезды; суждения о мире и войне; новые правила для сборов и раскладок со всего государства; средства защиты и меры для развития торговли; назначение новых лиц правительственных…

- Ну, в общем, он говорит: \"Вы нас обманом сюда заключили, проводите зверские опыты и погубили уже много людей\",- скороговоркой сказал побледневший от страха переводчик Огава стоявшему рядом с ним вольнонаемному.

— Довольно, довольно… эк ты сколько наговорил! Думаешь, что я так всё и запомню. Ошибаешься, князь Василий. Ты, братец, коли хочешь нас вразумить, так одно или два, не больше, дела сказал бы, да потолковитее. Ведь мы ещё недалеко премудрости-то книжной хлебнули. Не походи, пожалуйста, будь друг, на Андрея Остермана, что назначен при нас состоять в качестве помощника светлейшего. Уж ничего не видя, страх надоел мне. Всё не по нём, вишь, у нас делается. Не так я сижу, не так хожу… не так говорю… не умею голову прямо держать…

- Чего он там болтает? Все равно им отсюда не выбраться. Скажи, чтобы прекратили все это и спокойно шли по своим камерам. Скажи, что нечего биться лбом о стену,- проговорил другой вольнонаемный.

— Я, ваше высочество, нисколько не думал уподобляться или сравнивать себя с вашим надзирателем, и не смею думать, чтобы у меня хватило для того довольно учёности. А на спрос ваш, государь, что припоминал, то и говорил… И полагал я, что это надобно вам ведать, потому что, взросши, сами изволите заседать в сём Верховном совете…

Переводчик Огава, приставив ко рту рупор, слегка дрожащим голосом начал говорить по-русски, обращаясь к заключенному. Но тот не стал его слушать. Прервав переводчика, русский, потрясая кулаками, снова начал кричать.

- А что он теперь говорит?

— Что же я делать-то там буду? — спросил великий князь.

- Да... В общем... \"Вот вы на нас винтовки навели, а нам все равно не страшно... Все японцы трусы... Немедленно освободите нас... Или уж сразу убейте. Это лучше, чем быть морскими свинками для ваших опытов\". Вот что он говорит,- опять скороговоркой перевел Огава.

— Слушать дела и подписывать общие решения…

- Бревно, а такая наглость!- со злостью выкрикнул еще один вольнонаемный.

— А если я не буду согласен с ними, тогда что?

- Пусть спокойно расходятся по камерам... Тогда и стрелять не будем, простим их... Пусть убираются сию же минуту, нечего там кричать. Вот что ты ему скажи,- снова приказали переводчику.

— Изволите ваши доводы несогласия объявить.

Чуть запинаясь, Огава начал выкрикивать это в рупор, но русский, ударяя себя кулаками в грудь, продолжал отважно стоять под дулами винтовок в своей черной одежде с нашитым на ней номером. Возле него столпились и другие заключенные, поддерживавшие его.

— А другие тоже?

Во внутреннем дворе специальной тюрьмы создалась странная ситуация. Люди, которые, казалось, должны были быть парализованы под наведенными на них дулами винтовок, чувствовали себя, однако, все увереннее и одерживали верх над вооруженными до зубов служащими отряда.

Русский, широко раскинув руки и выпрямив грудь, схватился за прутья решетки. Всем своим видом он как бы призывал: \"Ну стреляйте же!\" Его громкий, уверенный голос и гневные интонации озлобляли служащих отряда.

— Точно так.

\"А-а, негодяй! Умри!\"- С этими словами один из молодых вольнонаемных, у которого сдали нервы, нажал на спусковой крючок. Звук выстрела эхом отразился от высоких стен блока \"ро\". Русского как бы отбросило, он развернулся, затем, пытаясь ухватиться рукой за решетку, рухнул и остался лежать недвижим. Голос смолк.

— Стало быть, впрямь хотят разумно дело вершить, а не как-нибудь, как бывало в обычае?

Выстрел в русского заключенного оказался \"эффективным\" для усмирения бунта. Китайцев, которые до этого сочувственно толпились вокруг русского, охватил страх. Некоторые из них, сложив руки ладонями вместе, протягивали их к служащим отряда, как бы говоря: \"Мы вернемся в камеры, только не стреляйте\".

— Вершить дела, государь, — начал князь Василий Лукич, — всегда стараются по существу, уж кто приготовляет дело к слушанию в Сенате, выведет все выгоды или невыгоды, правды или неправды, оправдывая и защищая невинного.

Вот что рассказывает бывший на месте происшествия служащий отряда: \"Когда думаешь об этом теперь, становится ясно, что голос русского был криком души, у которой отняли свободу... Но тогда я не мог правильно понять его гнев. \"Бревен\" мы людьми не считали. Так как же можно было спокойно отнестись к тому, что они взбунтовались? Однако протест этого русского, то, как он до последнего вздоха стоял широко расправив плечи, произвело на нас сильное впечатление. Мы заставили его замолчать пулей, но он, безоружный и лишенный свободы, несомненно, был сильнее нас. Тогда мы все в душе почувствовали: правда не на нашей стороне. Когда я вспоминаю все, что произошло тогда, я не могу спать по ночам\".

— А мне так вот он говорит, — сказал великий князь, указывая на Ваню, — что разве одно дело из ста вершат по разуму и по совести… а все остальные — по взяткам…

Сразу же после гибели русского во внутреннем дворе специальной тюрьмы произошло нечто страшное.

— Я думаю не так, ваше высочество, — ответил князь Василий Владимирович. — Ване в этом можете не поверить. Он, верно, слышал такие речи, а доподлинно не знает, потому что не обращался с делами сам.

Трубопровод смерти

— А ты-то, князь Василий, много обращался? — молвил со злостью Ваня.

Большая лестница-стремянка была доставлена во внутренний двор специальной тюрьмы приблизительно через час после начала бунта. Труп застреленного русского лежал в коридоре, а остальные заключенные выглядывали из дверей своих камер, желая посмотреть, что делается во внутреннем дворе.

— Ты на меня бельмы-то не таращи так, а коли поправляют — прими с благодарностью! — оборвал князь Василий Владимирович, и юноша, сконфуженный, потерялся. Но великий князь, потрепав его по плечу, прибавил:

Выйти из этого пространства люди не могли. Похищенный ключ открыл им лишь двери камер. Но, выйдя в коридор, они всюду наталкивались на бетонные стены и железные решетки, а из внутреннего двора, видневшегося сквозь эти решетки, на них смотрели дула винтовок.

— Ничего, до свадьбы заживёт… ведь не чужой пожурил… и за дело… Не ври!

Весть о бунте \"бревен\" с быстротой молнии распространилась по всему отряду и взбудоражила его. К тому времени в специальную тюрьму прибыла вооруженная охрана не только из хозяйственного управления, но и из других подразделений отряда. Она расположилась на крыше главного здания блока \"ро\" и во внутреннем дворе тюрьмы. Человек тридцать заключенных оказались в мышеловке.

Левенвольд невольно улыбнулся, и, когда взгляд его встретился со взором Вани, в нём барон вычитал ужасную злость и жажду мщения.

Еще час назад \"бревна\" были лишь подопытным материалом. Но теперь отношение к ним коренным образом изменилось. Они стали \"опасными заключенными, поднявшими бунт\". Вполне возможно, что за тот час, который прошел с начала событий до убийства русского, они замыслили новые действия. Подавить бунт нужно как можно скорее - таково было решение, принятое руководством отряда.

— Волчонок совсем! — подумал он про себя и поворотил голову в сторону входной двери, из-за которой показались барон Остерман и светлейший князь Меньшиков.

Вслед за высокой лестницей-стремянкой во внутренний двор был доставлен газовый баллон, от которого тянулся длинный шланг. Всей вооруженной охране, находившейся во внутреннем дворе, раздали противогазы.

Стремянку перенесли в правое крыло 7-го корпуса, и один из служащих отряда в противогазе, держа в руках наконечник шланга, поднялся на последнюю ступеньку стремянки. Верхняя часть его тела оказалась на уровне второго этажа.

На этот раз великий князь бросился к главному воспитателю очень дружелюбно; обнял его и получил покровительственный поцелуй. Остерман тоже, поцеловав сперва руку своего воспитанника, принял от него, казалось с большим чувством, поцелуй. Князья Долгоруковы вежливо раскланялись с светлейшим, и сконфуженный юноша очень ловко ускользнул за спины дядей и, стоя между ними, отвешивал Меньшикову, не заметившему его, усердные поклоны, один другого ниже, пока случайно брошенный светлейшим взгляд не открыл усердие его, вызвавшее на уста герцога Ингрии покровительственную улыбку.

Один из \"бревен\" выбежал из камеры в коридор, но, увидев фигуру в противогазе, быстро скользнул назад в камеру и закрыл дверь.

— Это, кажется, наш новый камер-юнкер? — осведомился светлейший у князя Василия Лукича.

То, что произошло дальше, явило собой картину ада, которую присутствовавшие там служащие отряда не могут забыть и по сей день.

— Точно так, ваша светлость, Алексеев сынок, Иван…

Вентиль баллона повернули, и из шланга, приставленного к вентиляционному отверстию, вырвался быстродействующий ядовитый газ. По вентиляционным трубам газ распространился во все камеры второго этажа 7-го корпуса, а затем проник и на первый этаж.

— Он у вас, кажется, приучен к почтительности. Это хорошо. Так и следует. Что он у вас?

Несколько минут спустя все заключенные, находившиеся в 7-м корпусе, погибли в муках. Их задушили, по-видимому, цианистым водородом. Точно это неизвестно.

— Покуда юнкером. А хотелось бы, коли милость будет, хоша к великому князю в штат пристроить, — ответил князь Василий Владимирович.

Я уже упоминал, что в кабинете начальника \"отряда 731\" был вентиль, который достаточно было повернуть один раз, чтобы умертвить заключенных. Но в данном случае использовали переносной газовый баллон со шлангом, так как уничтожать заключенных, находившихся рядом, в корпусе 8, надобности не было.

— Пожалуй. Вежливых молодых людей у нас не так много, а при великом князе тем паче. Народ не такой, как следует. — И сам посмотрел на Маврина и Зейкина совсем не благосклонно.

Свидетель Хотта, давая показания, произнес такую фразу: \"Но к этому времени в тюрьме было уже все спокойно\". Не было ли это тем зловещим спокойствием, которое воцарилось там после массового уничтожения узников?

Те невольно потупились. Василий Владимирович и Василий Лукич, оба разом, низко поклонились светлейшему и в один голос молвили:

Бывший служащий отряда рассказывает: \"В июне 1945 года, когда \"бревна\" подняли бунт, американцы захватили ряд островов в Тихом океане. Территория Японии оказалась в пределах досягаемости американских бомбардировщиков В-29... Почти все крупные города, включая Токио, подверглись массированным бомбардировкам с воздуха. В боях за Окинаву полностью погиб отряд, сформированный из \"лилий\" - японских девушек-школьниц. Всем было ясно, что Япония войну проиграла. В разведгруппе \"отряда 731\", которая осуществляла перехват коротковолновых передач, поговаривали о том, что конец войны близок. Вспыхнувший в этой обстановке бунт \"бревен\" был шоковым ударом для служащих отряда. Если бы заключенные прожили еще два месяца, они дождались бы окончания войны. Да нет, в конце войны их бы все равно всех уничтожили. Так что в конечном счете было бы то же самое\".

— Не оставьте, ваша светлость, милостями вашими нашего недоросля.

— Ладно, ладно. Пусть здесь остаётся. Мы соизволяем.

Однако на этот раз смерть людей отличалась от той, которой они умирали во время экспериментов. Подняв бунт, заключенные перестали быть \"бревнами\". Пленный, ударивший сотрудника спецгруппы и выхвативший у него ключ, поднялся в глазах служащих отряда до уровня человека, имеющего свое, человеческое достоинство. И хотя этот русский был сражен пулей, его голос, звучавший в течение часа, потряс \"отряд 731\" и ослабил его абсолютную власть над узниками.

Остерман что-то хотел сказать, как вошёл Балакирев и доложил:

\"Жаль, что пропал ценный материал для экспериментов\",- со вздохом сказал один из руководителей отряда после того, как бунт был подавлен. Но эту потерю можно было восполнить немедленно.

— Государыня просит пожаловать в совет.

Глава V. Способы ведения бактериологической войны

— Уж встала?! И немцы налицо? — спросил Меньшиков, как-то довольно странно протянув последние слова. В голосе его слышалось презрение.

Бомба, начиненная чумными блохами

— Её величество изволили сесть и по правую руку посадить его высочество герцога Голштинского с супругою, по левую — цесаревну; а там — все прочие… Вашей светлости место в замке оставлено, против её величества.

Меньшиков повернулся и стремительно вышел. За ним последовал Остерман.

В ведении 2-го отдела \"отряда 731\" были метеогруппа и авиагруппа. Последняя имела в своем распоряжении аэродром, взлетно-посадочная полоса аэродрома примыкала в взлетно-посадочной полосе авиаотряда 8372. В углу аэродрома, удаленного приблизительно на один километр от блока \"ро\", находилось два ангара, в которых стояло одиннадцать самолетов. \"Это были реконструированные самолеты \"Дуглас\" американского производства...\" свидетельствует бывший служащий отряда.

В коридоре он спросил Меньшикова:

Самолеты были следующих типов: бомбардировщик \"Донрю\" (\"Дракон\"), тяжелый бомбардировщик 97, тяжелый бомбардировщик 97 модель 2, легкий двухмоторный бомбардировщик 99, легкий одномоторный бомбардировщик 99, учебный бомбардировщик, учебный транспортный самолет, истребитель, санитарный самолет, пассажирский самолет AT и неисправный самолет \"Айкоку\" (\"Патриот\"). В авиагруппе было около шестидесяти человек, включая сотрудников метеослужбы, связистов и авиатехников. Читатель, вероятно, обратил внимание, что среди самолетов преобладали бомбардировщики. Они предназначались для проведения экспериментов и практического применения бактериологического оружия.

— Молодой князь Долгоруков был хорошо рекомендован уже вашей светлости… прежде?

В \"отряде 731\" имелась керамическая бомба \"системы Удзи\", созданная начальником отряда генерал-лейтенантом Сиро Исии.