– Все это было, – повторила Ева.

– Мне жаль, но не могу. Хотел бы помочь, но у меня приказ. Мне приказано тебя арестовать и привести обратно в особняк, при необходимости применив силу.

– Да что все?

– Эй! Погоди! – вмешалась Сэффи. – Ты выполнишь приказ, даже если отпустишь его.

– Вы что думаете, я тупой? – возмутился Борис.

– Все что была ваша дочь Ева, все это где-то далеко, будто потеряно на дороге, все это не нужно… Все это лишнее… Без всего этого можно жить. А теперь есть одно, чем живешь – чувство к этому человеку.

Сэффи не стала отрицать, но ей хватило ума не рассуждать на тему тупости префектов. Вместо этого она сказала:



– Ева, что же это?! А отец?..



– Сам посуди. В приказе сказано: «при необходимости применив силу», так?

Борис медленно и нерешительно кивнул.

Девушка двинулась со своего места, опустилась на колени перед бароном, взяла его за руки и, целуя их, опустила на них голову и прижалась лицом.

– Значит, ты можешь отпустить его, если нет необходимости применять силу. Он пообещает добровольно пойти в особняк вместе с тобой.

Борис задумался на несколько секунд.

– Стало быть, и меня ты любишь меньше. И я ему пожертвован?..

– Попытаешься сбежать – догоню, – предупредил он.

Джаспер кивнул.

– Неправда! – отозвалась Ева. – Я чувствую, что это неправда. Но теперь я не могу ничего разъяснить ни себе, ни вам. Не будем говорить об этом… Время все разъяснит нам обоим.

– Обещаю, я не сбегу.

Борис отпустил руку Джаспера и помог ему встать.

– Время! Да… Но теперь ведь ты несчастлива?.. Неужели рассудок твой не может придти к тебе на помощь? Тогда будем говорить вместе. Чаще…

– Пошли, – скомандовал префект, толкнув ученика в спину.

– С удовольствием, – ответил тот. – Я для того и сбежал от сеньора Гермеса, чтобы вернуться в школу вместе с тобой.

– Нет, батюшка, напротив. Дайте мне слово, что это наш последний разговор о нем. Что мы больше об этом говорить не будем, что мы имени его ни разу не произнесем. Дайте мне слово! Иначе я не могу… Это, действительно, мучение и мне, и вам. Для меня будет уже маленьким утешением знать, что мы больше с вами о нем никогда говорить не будем. И вы должны мне дать честное слово, что не заговорите обо всем этом долго, долго… покуда я сама не заговорю, сколько бы времени это не продолжалось. Дайте мне слово! Это будет мое единственное утешение.

Борис остановился.

– Но ведь это бессмысленно.

Нейдшильд взял дочь за голову и поцеловал ее в лоб дрожащими губами. Слезы показались на лице его.

Джаспер мельком глянул на Сэффи и Феликса. Он не представлял, какими словами объяснить Борису, что насекомые-монстры сейчас летят сюда, чтобы убить его. А точнее, убить их обоих, но Джаспер предпочитал об этом пока не думать. Сэффи взяла инициативу в свои руки.

– Борис, – сказала она серьёзно, – ты же видишь монстров, да?

– Даете слово? – ласково спросила Ева, целуя отца.

Борис уставился на Джаспера.

– Они знают?

– Даю…

Джаспер кивнул.

– Ага. Всё знают. Даже то, что ты заговорённый.

– Никогда ни слова ни о чем, как если б его не было, как если б ничего не случилось. Даете?..

Борис помрачнел.

– Даю слово.

– Я же просил…

– У нас проблема, – перебила Сэффи, – сюда движется целый рой летающих монстров. Они хотят отложить в школе яйца. А мы пытаемся их поймать. Все школьники поголовно сейчас заняты охотой. Только… эм-м… – она попыталась успокаивающе улыбнуться, – если поблизости окажешься ты, они тебя убьют.

– Ну, вот! – с грустной улыбкой произнесла девушка, поцеловала руку отца, поднялась и, отойдя к зеркалу, стала поправлять прическу.

Джаспер схватился за голову.

– Сэффи! Ты зачем его сразу пугаешь!

Но ее собственное лицо с каким-то незнакомым ей самой выражением во взгляде, с какой-то новой странной полуулыбкой на губах вдруг поразило ее. Она будто испугалась самой себя и быстро отошла от зеркала.

Удивительно, но Борис не испугался. На его лице не было никаких эмоций. Он просто уставился в пустоту без всякого выражения.

– В тебе есть монструозность, – попытался объяснить Феликс. – А эти насекомые чувствуют её своими усами… Борис, ты слушаешь?

Нейдшильд, тяжело поднявшись, молча вышел и, придя к себе в кабинет, не зажигая свечей, сел в кресло и произнес шепотом:

Но Борис не слушал. Пустым взглядом он смотрел куда-то вдаль.

– Ты должен вернуться в школу вместе со мной, – стал просить Джаспер. – Все заговорённые спрятались в убежище. Там нас монстры не найдут, а здесь мы лёгкая добыча. Надо спешить. Знаешь, какие у них жала?

– Надо уехать! Увезти ее подальше, надолго… А если она не захочет, то надо…

Борис наконец вышел из оцепенения. Он по-солдатски зашагал в сторону особняка, бросив на ходу:

– Нет. Я конвоирую тебя в особняк, а потом вернусь на службу. Таков приказ.

Он запнулся и мысленно добавил:

– Настоящий префект, – прошептал Феликс. – В голове одни приказы, хоть тресни.

Но Джаспер не собирался легко сдаваться.

– Но ведь это будет счастье на один месяц, на полгода… Ужасно!..

– Приказ отменят, точно тебе говорю! Как только узнают, что ты заговорённый…

Борис так резко остановился, что Джаспер врезался ему в спину. Ох! Что он там, кирпичи что ли под курткой носит? Префект развернулся и ткнул пальцем Джасперу в лицо.

XLIV

– Ни. За. Что! – раздельно проговорил он. – Никто не должен знать! Ни одна живая душа! Понял?

Тотчас же после ухода барона явился лакей и доложил барышне о приходе Пашуты. Легкий румянец вспыхнул на щеках Евы. Вместо того, чтобы велеть позвать девушку, которую она уже видела в этот день, Ева быстро двинулась сама. Пройдя в прихожую и увидя Пашуту, она взяла ее за руки и потянула за собой, ни слова не вымолвив.

Его левый глаз задёргался, вены на лбу вздулись.

– Хорошо, никому не скажем, – сдался Джаспер. – Но прошу тебя, пожалуйста, спрячься в школе. Если скринкерскричи тебя найдут, они тебя убьют, слышишь!

Усевшись на кушетке и усадив Пашуту, как часто бывало прежде, на скамейке у себя в ногах, Ева выговорила тихо:

Борис отчаянно замотал головой.

– Спасибо, что попытался спасти меня. Но я присягнул исправно служить и выполнять приказы. И я не нарушу присягу. Это мой долг.

– Говори все!.. Что-нибудь новое есть?.. Все говори, что знаешь… Ты видела его теперь? После поединка?..

От досады Джаспер с силой пнул попавшийся под ноги сугроб.

– Да-с. После…

– Все твои приказы тебе отдают только потому, что не знают, какая опасность тебе грозит! Если бы знали…

– Что он говорит? Как себя чувствует? Он не был в опасности?..

Но Борис уже шёл к школе, не оглядываясь, и тащил Джаспера за собой. Феликс шёл за ними.

– На нем рукав сорочки разорвала пуля.

– Что ж, ты хотя бы попытался, – утешал он.

Ева схватила Пашуту за руку и вдруг замерла, потом вздохнула, покачала головой и потупилась.

Но Джаспер наотрез отказывался смириться.

Пашута говорила что-то, но она не слушала.

– Ладно! – вспылил он. – Раз ты такой упёртый болван, как хочешь! Но, так и знай, я всё расскажу Гермесу. Пусть тебя уволят или всё что угодно, но ты останешься жив.

– Как же это понять? – произнесла вдруг Ева. – Когда мне сказали: фон Энзе убит, со мной этого не было. А теперь, узнав только про рукав… Бог знает что… Ну, говори, что он? Рад, доволен, что избавился от фон Энзе… Радуется и смеется со своими секундантами, с приятелями?..

– Пока я жив, я буду следовать приказам, – ответил Борис, продираясь сквозь лес.

Вскоре деревья закончились, и путники вышли на заснеженную равнину.

– Нет, барышня. Как можно! Он не такой, как все… Ведь он чудной! Дверь была долго растворена к нему в спальню, и я все до единого слова слышала.

– Стоять! – насторожилась Сэффи.

Борис притормозил и оглянулся.

– Что же?

– Что?

Сэффи молча покачала головой и бесшумно отступила обратно в тень деревьев. Борис последовал за ней.

– Он говорил, так ему скверно, что не знает, что лучше: убить ли или быть убитым. Говорил, что уж лучше бы фон Энзе его убил, легче бы стало. А они все над ним смеялись… Он сказал, что и говорить об этом не станет и поминать не хочет. Уж очень тяжело.

– Что-то не то, – прошептала Сэффи. – Прислушайтесь.

– Ничего, кроме ветра, не слышно, – шёпотом ответил Феликс.

– Да, это так… Это он! – тихо произнесла Ева. – Я так и думала. Это он! И про этого человека говорят, что он дурной, порочный… И сам он считает себя порочным. И ты ведь считаешь его извергом и злодеем.

– Вот именно. Ни единого звука. Ни разговоров, ни криков, ничего. Когда мы уходили, все школьники собирали скричворт и складывали его в актовом зале. Команды с четвёртого года обучения должны были караулить снаружи, а никого нет. Что-то произошло. Мне не нравится эта тишина. Совсем не нравится.

– Да, барышня, считала! А теперь и у меня ум за разум зашел. Теперь я и сама не знаю, какой он человек. Должно быть, он, барышня, знаете что?.. – вдруг произнесла Пашута.

Джаспер вздрогнул и закрыл глаза. Его веки задрожали.

– Что?..

– Идуууу… уууу… блиииии… жееее… щасссссс…

– Колдун он.

Внутренний шёпот! Джаспер подскочил. Надо понять, что он говорит. Сеньор Гермес научил Джаспера, что надо представить себе лист бумаги и мысленно записывать на нём слова, которые звучат в голове. Джаспер сосредоточился и почти сразу прочитал на листе: «Иду ближе сейчас». Предупреждение или приветствие? Одно он знал точно: монстры близко. Но где же? Он ничего не видел. И тут он вдруг услышал. Это было тихое отдалённое жужжание. Сердце ушло в пятки. Джаспер затаил дыхание – и увидел монстра. Скринкерскрич летел прямо на них.

– Да, правда твоя, Пашута, – улыбнулась Ева, – именно колдун!

– Вот что, милая моя барышня, – заговорила Пашута, опуская глаза. – Я ведь к вам не сама пришла, меня послал Михаил Андреевич.

12

Ева схватила девушку за руку и сжала ее. Она не вымолвила ни слова, но глаза ее ясно сказали:

Монстр был похож на мутанта-переростка. У насекомого были огромные отвратительные когти, изо рта торчали жвала. Стрекозиные глазищи размером с тарелку, состоящие из множества мелких фасеток, зловеще блестели. На макушке шевелились усы. Один ус погнулся: видимо, монстр уже с кем-то подрался. Всё его тело было покрыто переливающейся твёрдой оболочкой, как у жука, и заканчивалось изогнутым жалом.

Монстр полоснул когтями по листьям. Помедлил, затем поднялся выше в воздух и, сделав круг, свернул прямиком к особняку, сжимая в лапах охапку зелени. Джаспер только сейчас смог выдохнуть. Чудовище их не заметило. И не учуяло. Видимо, потому что ус был сломан. Просто повезло. Феликс стоял, зажмурившись, и не мог заставить себя открыть глаза.

«Говори скорей!»

– Он улетел?

– Всё чисто, – ответил Борис.

Пашута рассказала подробно свой разговор с Шумским и передала то положение, в котором он находится благодаря своей последней шутке с каретой. Она объяснила Еве, что Шумский настолько верил в свою неминуемую смерть, что не побоялся дерзкой выходкой нанести страшное оскорбление Аракчееву. Но вышло все иначе. Он остался невредим. Карета расписная наделала много шуму в Петербурге. А он ждет отместки от графа. Все сводится к тому, признается ли он графу или будет отрицать. А все это: погибель его или спасение, зависит от нее – Евы. Если у него будет надежда, что прежнее возвратимо, то он выгородит себя и не сознается Аракчееву.

– Странно, что мы его встретили. Гнездо уже готово. По плану, как только рой влетает в актовый зал, ребята выскакивают из укрытия и обрызгивают трутней собачьей слюной.

– Все зависит от вас, барышня, – кончила Пашута.

– Что же я могу сделать? Скажи ему, чтобы он надеялся, что все еще устроится.

Сэффи нахмурилась.

– Тогда с чего бы ему собирать скричворт? – спросил Джаспер.

– Этого мало. Он хочет видеть вас, говорить с вами или у вас, или…

– И я о том же. Что-то пошло не так.

– В актовом зале? – Борис приставил к глазам бинокль. – Ага! Хм… А, вот что случилось!

Пашута запнулась и опустила глаза.

Сэффи, Феликс и Джаспер тревожно ждали.

– Или у нас, или где? – произнесла Ева.

– О-о! – поморщился Борис. – Вот это больно.

– Понятно там…

– Что там? – прошипела Сэффи. – Что происходит?

– Где там?..

Борис опустил бинокль.

– У нас, – вымолвила Пашута тихо.

– Ученики взяты в плен здоровенными жуками. Что бы там ни было, это точно не по плану, – добавил он, хотя все и так уже это поняли.

Наступила пауза. И, наконец, Ева произнесла тихо:



– У него?



Пашута не ответила.

Джаспер схватил бинокль и старательно пригляделся, пытаясь разглядеть зал.

Наступило молчание и длилось долго.

– Ой… – только и смог произнести он, увидев, что случилось.

Пашута, державшая руку Евы в своих обеих руках, вдруг почувствовала, что маленькая ручка вздрагивает все сильнее, она подняла глаза на свою дорогую барышню и увидала, что Ева плачет.

Через окна актового зала было видно школьников, валяющихся без чувств по всему полу. Двое старших ребят – видимо, те, которые должны были караулить снаружи, – были покрыты лопнувшими волдырями. Зрелище было жуткое.

– Что вы, барышня? Вы оскорбились и на меня. Я передаю чужое… Это не я… – взволнованно заговорила Пашута.

– Смотреть невозможно. Должно быть, многие потеряли сознание от ужаса, – сообщил Джаспер.

– Скажи ему, – заговорила Ева, но голос ее прерывался от слез и спазмы в горле. – Принять его в доме отца я не могу без его позволения. Здесь все его. Это значит нарушить его права. Стало быть, можно видеться только там… у вас. Скажи, что это может быть. Не скоро, но будет. Понимаешь? Я чувствую, что это будет. Но затем, после, тотчас же все кончится благополучно или мне останется только самоубийство.

– Или парализованы. Трутни выпускают парализующий газ, – задумчиво произнёс Феликс.

– Ах, что вы! – воскликнула Пашута.

Джаспер посмотрел на Феликса поверх бинокля.

– Газ? Какой газ?

– Ах, милая, давно ли ты говорила мне сама, что жизнь может так повернуться, что другого выбора нет. Давно ли ты говорила, рассказывая о себе, что это вовсе не так трудно, как кажется, что ты много думала об этом, будучи в Грузине. Ну вот я теперь в положении, которое, пожалуй, хуже твоего. Тебе грозят мучениями, пытками, но не душевными. Тебя будут наказывать, придумывать всякие истязания, но душу твою не тронут, а ведь мне грозит много худшее…

– Когда королева готова отложить яйца, трутни выпускают специальный газ, – объяснил Феликс. – На уроке Стэнка говорила, что волдыри содержат парализующий газ. Такой же выпускают трутни. Он парализует всех, кто находится рядом. Это делается для защиты королевы.

Сэффи схватила бинокль.

Пашута молчала и волновалась. В голове ее неотступно стоял вопрос: говорить ли баронессе все или нет? Говорить ли, что задумал Шумский? Каким образом он хочет заставить барона согласиться на их брак. И Пашута не решалась. Она будто боялась, что, испугав баронессу, она не выполнит поручения Шумского и предаст ей его. Умалчивая, она ему предает то существо, которое обожает. Давно ли она ненавидела этого человека, считала врагом и злодеем Евы. А вдруг теперь в ней борьба, кого из двух предавать.

– Они победили… Их теперь больше, чем нас. В любом случае план провалился. Монстры его разгадали.

И, наконец, Пашута, мысленно решив умолчать, по крайней мере на время, произнесла:

– Надо найти учителей, – ответил Феликс. – Другого выбора нет. Сами мы ничего не можем сделать. – Он обратился к Борису: – Стэнка сказала, в экстренной ситуации они свяжутся с префектами. У тебя рация с собой?

– Барышня, позвольте мне завтра опять придти?

Борис достал рацию и нажал кнопку сбоку. Пш-ш-ш-ш! Рация зашипела, потом пронзительно запищала на высоких частотах.

– Конечно, приходи. Всякий день приходи. Я батюшку попрошу дозволить это. Я знаю, он согласится. У меня теперь только одно утешение, тебя видеть. Но я одного боюсь, Пашута. Ты можешь всякий день, всякий час попасться полиции. Тебя схватят и опять отвезут в Грузино, а там твоя погибель. Я хочу опять просить батюшку, не боясь Аракчеева, укрыть тебя где-нибудь. Там ты не в безопасности… там, на Морской… у него…

– Помехи! – с досадой сморщился Борис.

И Ева почему-то не решилась назвать Шумского по имени.

– Наверно, из-за этого, – Сэффи достала из кармана консервную банку.

– Можешь отключить? – раздражённо бросил Борис.

– Там тебя скорее разыщут и схватят. Я даже не понимаю, как до сих пор тебя не нашли. Приходи завтра же. А я сегодня переговорю с батюшкой. Прежде он не хотел, но теперь после всего этого, он согласится укрыть тебя. Если же мы уедем к себе в Финляндию, а кажется это так и будет, то мы возьмем тебя с собой. Там и Аракчеев тебя не достанет. За русской границей, в Финляндии, ты уже не крепостная. Мне это говорили знающие люди.

– Они отключены.

Баронесса расцеловала свою любимицу и, прощаясь с ней, говоря: «до завтра», почувствовала себя несколько бодрее.

Сэффи щёлкнула кнопкой на дне банки. Рация префекта запищала ещё противнее. Борис придвинул свою рацию к устройству Сэффи. Вспыхнула искра, раздался хлопок.

Мысль, что завтра она снова будет с Пашутой говорить все о том же, чем полно ее сердце, полон разум, делала ее почти счастливой. Это была все-таки надежда на нечто, что осуществимо, что завтра непременно будет.

– Ай! – взвизгнул Борис, уронив передатчик в снег.

Беседа с Пашутой о Шумском казалась ей теперь тем же, чем когда-то, давно, было для нее свидание с ним самим… с секретарем Андреевым.

Рация зашипела, из неё пошёл дым. Пронизывающий писк прекратился ко всеобщему облегчению. Сэффи стала оправдываться:

– Сделала как могла. У меня всего один урок пока был.

XLV

Едва только Пашута вышла из дома барона и прошла несколько шагов, как увидала около фонарного столба хорошо знакомую фигуру. Она сразу узнала ее и, приостановившись на мгновение от безотчетного чувства страха, двинулась навстречу еще быстрее.

Её никто и не думал ругать.

– А мы можем просто переждать? – спросил Джаспер у Феликса. – Скринкерскричи вылупятся из яиц, наедятся скричворта да и улетят.

Это был ее брат, которого Пашута никак не могла ожидать встретить здесь в эту минуту, так как он жил, скрываясь у Квашнина.

– Кто знает? – ответил Феликс. – На занятиях Стэнка мне говорила, что королева всегда откладывает двадцать три яйца. То есть у нас будет двадцать три новых монстра, плюс ещё девятнадцать, которые прилетели изначально. И куча еды для детёнышей. На их месте я бы решил, что мне тут нравится. А перед этим поубивал бы всех монстров в округе.

– Что такое?.. Беда какая?!.– воскликнула Пашута.

Джаспер сжал кулаки.

– Вестимо, беда, – ответил Копчик, – а то что же другое ждать можно. Я тебя целый час тут караулю.

– Надо что-то делать.

– Как выглядит королева? – спросила Сэффи у Феликса.

– Что ж такое?

– Как выглядит? Огроменная букашка-мутант. Глаза навыкате. Когти-клещи. Похожа на того, которого мы видели, но больше. Если ещё не отложила яйца, тогда с большим брюшком. И у неё нет жала, поэтому вокруг неё всегда охрана из трутней.

Сэффи отдала Джасперу бинокль.

– Меня накрыли, чуть не взяли… И тебя ждут у Михаила Андреевича, чтобы заарестовать.

– Я её здесь не вижу. А ты?

– Полиция?..

Джаспер проверил – точно. Королевы в зале не было.

– А то кто ж!

– Похоже, монстры не воспользовались твоим гнездом, Сэфф. И стали строить своё.

– Господи, что ж теперь делать! – с отчаянием произнесла Пашута.

– С чего бы? Гнездо было великолепное.

«Хоть бы дали денька два-три чужое горе уладить, – подумалось ей, – а самой-то все равно».

Борис расхаживал туда-обратно по снегу.

– Ну, иди скорей! И тут негоже время терять. И сюда могут нагрянуть. Да вон смотри, на извозчиках едут… Вишь кивера… Поди они же и есть.

– Должен ли я защищать учеников? Или отвести их в школу, как приказано? – бормотал он в растерянности. – У меня два приказа. Но какой из них главнее? Какой выполнять? – Он беспомощно озирался по сторонам, ища подсказки и не находя её. – Командира не спросишь, он ничего не знает о монстрах… и… и…

Копчик схватил сестру за руку, и они пустились быстрыми шагами в противоположную сторону, но через несколько мгновений Копчик оглянулся и выговорил тревожно:

– Главное, что нам надо сделать сейчас, – спрятать вас двоих в безопасное место, – перебил Феликс. – Мы с Сэффи справимся, а вас могут убить. Так что идём отсюда. Быстро!

– Побежим скорее!

Джаспер кивнул. Он впервые видел Феликса таким решительным. Было ясно, что спорить с ним бесполезно – получишь удар ногой. Даже Борис согласился с тем, что сейчас главное – выжить.

И брат с сестрой пустились по панели бегом. Звук дрожек замолк вдали, но им было не видно, остановились ли предполагаемые полицейские у дома барона или свернули куда-либо в сторону.

– Пригнитесь и двигайтесь медленно, – прошептал Борис. – Враг собирает припасы для постройки гнезда. Они думают, что взяли всех наших в плен. Не ждут засады.

– Ну передохнем! Покуда миновало. Что-то дальше будет? – выговорил Копчик.

– Их слишком много, – возразил Феликс. – Нужен план получше.

– Куда же мы, Вася?

– Феликс прав, – согласилась Сэффи. – Нам надо идти в комнату для трансформации. Там безопаснее всего. И там все учителя. – Она сделала паузу. – Кто-нибудь знает, как её найти?

– А вот сейчас узнаешь, все расскажу; а теперь шагай, что есть мочи.

Феликс и Джаспер пожали плечами.

– Да ты скажи только куда идем?

– Где комната, я не знаю, – ответил Джаспер. – Но, думаю, я знаю, как нам вернуться в школу. Пошли.

– Одно у нас место осталось, Пашута. Последнее. Да и то неведомо, пустят нас или выгонят. Думаю пустят. Он добрый, добреющий!..

Он провёл их к двери, через которую сам сегодня выбрался наружу. По туннелю можно было пробраться обратно в туалет.

– Кто?..

– Капитан Ханенко – приятель барина. Он не пустит, пойдем прямо за заставу, в поле. Больше некуда.

– Вряд ли пустит. Я его раз как-то мельком видела… Был он вечером у Михаил Андреевича. Хохол ведь он? Хитрый, опасливый. Почему ты надумал к нему идти?

Но Копчик на вопрос сестры махнул рукой и выговорил:

– Идем скорей! Успею все рассказать!

И они быстрой походкой, почти бегом двинулись далее, поворачивая из одной улицы в другую. Через полчаса ходьбы, они были уже перед маленьким домиком, в котором жил капитан. В окошках было темно. Копчик зашел во двор и спросил денщика капитана, которого, разумеется, знал давно.

Маленький и тщедушный солдатик по имени Григорий, которого Ханенко звал уменьшительным «Гришуня», принял беглецов. Он впустил их в крошечную прихожую и объяснил, что капитана нет дома, да вряд ли он и вернется на ночь.

– Отчего! – ахнул Копчик.

– Вам лучше знать! – отозвался Григорий. – Из-за вашего барина все приключилось. Капитан сказывал, что ему ночевать придется в крепости и что если он на ночь не придет, чтобы я справлялся там и первым делом халат ему снес. Он ведь без халата не может! Что там не случись на свете, а ему халат. Он ведь сказывает завсегда: ты, говорит, Гришуня, коли я помру и в гроб смотри не забудь мне халат положить, чтобы было в чем на том свете ходить.

Григорий, улыбаясь, широко раздвинул свой огромный рот с черными зубами и удивился, что прибывшие не рассмеялись, а продолжали тревожно смотреть на него.

– Аль с вами беда какая? – догадался он.

– Да… то есть особенного ничего… – спохватился Копчик. – Мне… Вот нам с сестрой нужно капитана видеть. Даже так тебе скажу: не придет он на ночь, мы все равно его тут прождем всю ночь. Мне так указано и сестре тоже: сидеть тут и ждать капитана хотя бы трое суток.

– Ну что же, сидите! – нерешительно выговорил солдат. – Коли приказано, так делайте. Токмо одна беда, коли капитан не вернется суток двое, трое, что же мы тогда все трое-то жрать будем. На меня одного хватит, а на троих где же…

– Об этом не заботься, у нас деньги есть, а у вас тут лавочки есть… Мы и тебя угостим.

– Ну, это дело иное! – быстрее выговорил солдат. – Оставайтесь. Эдак хоть месяц можете ожидать. Да ведь может, капитан сейчас придет. Все это неизвестно. А самоварчик я все-таки сейчас поставлю.

Копчик с сестрой остался в маленькой прихожей, а Григорий отправился в кухню, чтобы похлопотать об угощеньи. Пашута, как вошла, села на полуразломанный стул и сидела теперь, опустив голову и глубоко задумавшись. Она почти не слыхала разговора брата с денщиком. Копчик сел на какой-то сундук и окликнул сестру:

– Что ты? Устала, что ли?..

– Нет, не устала. А что ж нам делать. Он что говорил – капитана нет.

– Подождем, может, все врет. Да я и думаю, что врет. Если бы капитану приходилось садиться в крепость, так и наш барин уж сидел бы, и Петра Сергеевича уже заарестовали бы; а ведь полиция-то была ради меня.

– Как же ты все узнал? Как спасся? Говори! Ведь я по сию пору еще ничего не знаю.

– Дело простое и ожидать этого надо было. Я ждал…

И Копчик рассказал сестре, что в сумерки, вернувшись в квартиру Квашнина, он совершенно спокойно сидел в передней. Через несколько времени приехал Квашнин, передал ему вкратце подробности поединка и объяснил, что ожидает ареста.

Он только, что вернулся от Шумского, за которым уже приезжал офицер, требуя его к графу Аракчееву. Квашнин тоже предполагал, что в тот же вечер, а может быть наутро, его арестуют и посадят на гауптвахту или свезут и прямо в крепость.

Не прошло получаса, как в квартире Квашнина позвонили. Копчик выглянул в окошко и увидал полицейских. Не отворяя дверь, он бросился к барину и доложил ему. Квашнин немножко смутился, но развел руками и выговорил:

– Делать нечего. Пускай…

Копчик двинулся было отворять дверь, но кухарка Квашнина предупредила его. В передней слышались уже голоса и один из полицейских спрашивал, здесь ли в доме крепостной человек графа Аракчеева по имени Василий. Кухарка отвечала, что есть какой-то человек, но звать его Копчиком, а не Василием.

В это же самое мгновение Квашнин, прислушивавшийся к говору, схватил его за плечо и шепнул:

– Не за мной!.. Тебя!.. Удирай!

Копчик почти не помнил теперь, как выскочил он из дому через заднее крыльцо, как пробежал двор, как бросился на него какой-то солдат и задержал его за ворот и как отмахнулся он, сшиб солдата с ног и вылетел за ворота.

Первая его мысль была, конечно, о сестре. Он нанял извозчика и поехал на квартиру Шумского. Барина не было дома. Он был у графа, а Марфуша сказала ему, что Пашута ушла к Нейдшильду. Когда Копчик рассказал ей про свое бегство от Квашнина, Марфуша посоветовала ему предупредить и сестру, что она встретила какого-то полицейского в соседней лавке и узнала от лавочника, что его расспрашивали о жильцах в квартире флигель-адъютанта Шумского.

И Копчик решил идти ждать сестру около дома барона.

– Что же теперь-то делать? – произнесла Пашута, когда брат замолчал.

– Что? Ничего! Рано ли, поздно ли быть нам в Грузине, быть нам изувеченными, быть в «Едекуле», быть и в Сибири. Все будет! Да, Пашута, всё будет. Не жить нам на свете. А с чего все это пошло, и уразуметь-то нельзя. Все перемололось, для других мука вышла, а мы все мыкаемся. Для других беды прошли, а над нами все висят. Ты предала Михаила Андреевича, он тебя засадил в чулан. Я тебя выпустил. Он нас отвез к ведьме Настасье. Мы оттуда бежали. С ним ты помирилась, его слугой стала. На меня он тоже не злобствует, как прежде. А беда как была, так и осталась. Даже и понять мудрено. Был бы он человек богобоязный, так справил бы теперь все, выпросил бы нас обратно к себе, а он и думать забыл.

– Ему теперь не до того, – отозвалась Пашута. – После все как-нибудь уладится. Лишь бы день, два оттянуть.

Солдат явился звать незванных гостей в кухню пить чай. Пашута, сильно озябшая, обрадовалась возможности согреться. Устроив гостей в кухне и налив им чаю, Григорий стал размышлять о том, где и как устроить их на ночь.

Теперь денщик был вполне уже убежден, что барин его к ночи не вернется и что завтра утром придется ему путешествовать по всему Петербургу с халатом, заглянуть и в крепость, побывать и на всех гауптвахтах.

– А все это из-за вашего барина, – объяснил Григорий. – Нешто можно трем господам офицерам эдакое дело делать. Взяли эдакого же офицера, как и они сами, заперли его в темный чулан, да там и застрелили.

Копчик, знавший все подробности поединка, при этом неожиданном объяснении солдата невольно прыснул со смеху.

– Что?.. Что?.. – выговорил он. – Заперли офицера в чулан да там застрелили?..

– Вестимо! – ответил солдат, но при этом уже весело улыбался.

Копчик счел было нужным объяснить Григорию, как именно был убит фон Энзе, но в ту же самую минуту раздался звонок, и все трое вскочили с мест. Чуть не все трое выговорили в один раз:

– Слава Богу!

Помимо капитана звонить было некому в такой поздний час. Григорий пошел отпирать, а Пашута, взглянув на брата, выговорила тихо:

– А выгонит?.. Куда же тогда?

Брат с сестрой стояли молча и прислушивались к голосу капитана, опрашивавшего денщика. Квартира была настолько мала, что хотя разговор шел за три комнаты, можно было слышать все от слова до слова.

Ханенко удивлялся появлению бывшего лакея Шумского, якобы с важным поручением. Он догадался, что это вздор. Но затем еще более удивился он, узнав, что вместе с Копчиком его сестра, которую он видел не более двух раз мельком, когда та приходила от баронессы к Шумскому. Капитан помнил смутно смазливенькое личико и помнил, что эта горничная смахивает на барышню.

Последнее обстоятельство заставило теперь Ханенко призадуматься. Ни разу еще в его квартире не появлялась ни одна женщина. Появление же в такой поздний час барышни-горничной несколько смутило капитана. Он вошел, насупившись, в свою маленькую гостиную и велел позвать неожиданных посетителей.

Григорий зажег свечку, поставил на стол и пошел в кухню. Когда при тусклом свете сальной свечи появились в горнице Копчик и Пашута, капитан при виде бледного лица и блестящих черных глаз красавицы Пашуты вдруг сразу как-то окрысился. Лицо его изменилось, голос стал грубее.

XLVI

В действительности добряка капитана смутило совершенно особое обстоятельство. Уже лет с десять ему не приходилось даже разговаривать с какой бы то ни было молодой девушкой, не только с такой красивой, как эта, стоящая перед ним. Вдобавок капитану как-то дико было видеть среди ночи эту молодую красавицу в своей собственной квартире. Если б он увидал теперь здесь медведя или даже домового, то, быть может, смутился бы менее.

– Что тебе нужно? Откуда ты? – выговорил Ханенко грубоватым голосом, глядя в лицо Копчика и стараясь не глядеть на его спутницу.

Но это было невозможно, так как Пашута стояла прямо за спиной брата и через его плечо блестящие и грустные глаза девушки пытливо приковались к лицу капитана.

Копчик смущенным голосом, запинаясь и волнуясь, стал рассказывать капитану всю правду. Ханенко после своего первого вопроса тотчас же стал смотреть в пол. Затем еще раз поднял он глаза на Копчика, снова увидел за его плечом красивую черноволосую голову и устремленный печальный взгляд и снова, будто обозлившись, уперся глазами в пол.

Когда Копчик кончил свой рассказ, умоляя капитана дозволить ему с сестрой укрыться в его квартире дня на два, на три, чтобы избежать поисков полиции, капитан начал тяжело дышать и сопеть. Ответ уже был готов давно, ко ответ, который был злым и жестоким. Действительно, поступить так со стороны капитана – он понимал это – было бы безжалостно… или странно. Он хотел отвечать Копчику, что он знает его давным-давно, не раз пользовался его услугами, привык к нему, как к лакею своего хорошего приятеля и, следовательно, готов всячески его одолжить, тем паче, что он бегает не от этого молодого барина, а от всем ненавистного временщика. Что же касается до его сестры, то капитан должен наотрез отказать ей, не считая возможным допустить ее присутствие в своей маленькой квартире.

Обдумывая этот ответ, покуда Копчик рассказывал сестрины и свои беды, капитан сам себя усовещивал.

«Это возмутительная мерзость – брата принять, а сестру его выкинуть на улицу ночью без пристанища. Понятно и он уйдет, не может же он ее бросить среди ночи на краю города. Не ночевать же ей где-нибудь на улице в холод и ненастье».

И в эту минуту было, конечно, неизвестно, кто из всех троих был наиболее смущен и взволнован.

Копчику и Пашуте мерещилось, что они сейчас же очутятся на улице и им придется двигаться пешком за какую-нибудь заставу, бежать в какую-нибудь чухонскую деревню подальше от Петербурга. Но они уже бывали в бегах. Как-нибудь, Бог милостив, дело обойдется!

Ханенко, напротив, не имея сил выгнать вон двух людей, ищущих у него убежища, с ужасом думал о совершенно невероятном, диковинном происшествии, с которым надо примириться – присутствии в его доме красавицы-девушки, скорей барышни, чем горничной. Не только одного медведя – десять медведей пустил бы капитан к себе на ночь и был бы спокойнее, нежели теперь!

В ответ на рассказ Копчика Ханенко, не поднимая глаз с пола, неожиданно для самого себя развел руками и пробурчал смущенным голосом:

– Что ж тут делать? Я уж и не знаю…