На этот раз Алексей скоро оправился… Но чувствовал себя как бы тяжелее, как бы старее лет на десять. Все в нем будто перегорело, как в горниле мук, и зато стало тише на душе.

Через несколько дней добряк медик, видя его достаточно спокойным, объявил молодому человеку, что он получил поручение от графини снова предложить Алексею, и в последний раз, те же условия, на которые он при чиновнике не согласился…

— Соглашайтесь, мой юный и несчастный друг, — прибавил немец со слезами на глазах. — С сильнейшим нельзя бороться. Это тот же вид самоубийства… Согласитесь на эти условия, или они вас погубят…

— Какие? Я не знаю? — наивно и даже удивляясь отозвался Алексей. — Я не помню… Ничего не помню.

Немец, тоже удивляясь, передал Алексею, что граф предлагает ему называться Норичем, а не Зарубовским, получать ежегодную пенсию в шесть тысяч рублей и, выехав немедленно из России, жить в чужих краях, за исключением, однако, Германии, где был довольно известен всем граф Григорий Алексеевич и где он сам известен.

— Никогда! — отозвался Алексей тихо, но с горькой улыбкой. — Никогда я не соглашусь позорить память моей матери. Мое согласие равносильно ее обвинению в низком преступлении. Никогда!

— Но знаете ли вы, мой друг, что тогда вам грозит?

— Ничего! Я буду нищий, но что ж… Я уеду тотчас на Рейн, к милой сестре, найду себе работу и буду жить там хотя бедно, но зато под своим именем.

— Нет. Вас под именем графа Зарубовского из России не выпустят.

— Запрут, стало быть, в этой горнице и приставят караул ко мне, чтобы я не убежал! — усмехнулся Алексей.

— Нет. Много хуже… Много хуже…

— Что же? Говорите… Сошлют в Сибирь?

— Нет. Вас заключат в тюрьму, в крепость.

— Какой вздор!

— Это решено, мой бедный друг.

— А закон? Закон? Правда? Правосудие?

— На это уже имеется разрешение у графа. Указ высшей власти!.. — воскликнул немец, заливаясь вдруг слезами и обнимая своего юного друга.

Алексей понурился и впал в полусознательное состояние. Он был поражен снова как громом.

Через неделю после этого дня молодого человека, сына нахлебника графа Зарубовского, по имени Алексей Норич увозили со двора палат в карете, но под конвоем четырех конных солдат. Офицер сидел в карете рядом с преступником.

Какое было им совершено преступление, офицер, конечно, не знал, так как никто сказать этого или назвать преступление не мог.

Офицеру было приказано высшим начальством взять господина Норича и доставить в крепость под строжайшей ответственностью.

XIX

Среди многолюдного города с узкими извилистыми улицами, но более или менее опрятными приютился на одной из окраин отдельный квартал, как грязное и вонючее воронье гнездо среди свежей зелени ветвей. С одной стороны его — зеленеющий берег реки Сены, которая катит мимо быстрые волны; с другой — королевский дворец Лувр; с третьей — зеленеющие полянки, еще не застроенные; с четвертой — бульвар, примыкающий к грозному и ненавистному для всего народонаселения громадному сооружению. Высокие каменные стены, башни и бастионы, зубчатые и остроконечные, с амбразурами и бойницами. А за этой каменной крепостной оградой — огромное здание, знаменитая Бастилия, где томятся из года в год, иногда по десятилетиям, сотни несчастных заключенных. Грязное гнездо, отделенное от Бастилии бульваром — предместье Св. Антония, — переполнено людом нищим, голодным, который, как каиново племя, будто проклятое Богом, внушает всем отвращение и ужас, а сам боится и ненавидит глубоко всякого обитателя других предместий и кварталов.

В январе месяце на паперти маленькой церкви, в ту минуту, когда прихожане расходились от вечерни, на гранитных ступенях стояла неподвижно, как статуя, довольно высокая женщина. По одежде она могла быть простой мещанкой предместья Св. Антония, но, однако, отличалась от большинства мимо идущих женщин опрятностью своего платья и густой черной вуалью, накинутой на лицо. Если по платью она была простая обитательница предместья, то эта вуаль и белеющееся за ней чистое, бледное лицо говорили нечто другое. Маленькая беленькая ручка, придерживающая накинутую шаль на плечах, стройность во всей фигуре и даже вся поза, несколько надменная, невольно выдавали эту женщину и заставляли нескольких прихожан пристально всматриваться в эту «даму», вдобавок стоящую истуканом. Она же пропускала мимо себя всех, меряя с головы до пят и будто ища кого-то… И глаза ее ярко блестели сквозь дымку плотной вуали.

Наконец в числе прочих вышла из церкви дама, одетая в черное изящное платье, тоже с легкой вуалью на лице, которая едва скрывала чрезвычайно красивое лицо. Она выходила из церкви робко, нетвердой походкой, озираясь по сторонам. При ее появлении неподвижно стоявшая женщина сделала легкое движение, но снова замерла и только пытливо оглядывала выходившую и приближавшуюся к ней незнакомку.

Тотчас же вслед за этой дамой появился на паперти молодой и элегантный офицер в мундире полка мушкетеров короля. Он один блестел своей одеждой среди толпы обитателей предместья. Очевидно было, что он здесь не у себя, а Бог весть зачем затесался в этот квартал. Проходящие прихожане оглядывали его, и кто помоложе разевал рот на его красивый мундир и любовался. А кто постарше взглядывал ненавистно и презрительно, причем бормотал себе под нос, сочетая слова: «Бастилия! Король! Наемник! Тираны!..»

Офицер нагнал выходившую красавицу и предложил ей руку, чтобы провести по узкой улице, среди толпы серого люда. Молодая женщина смутилась и робко отказалась. Но он преследовал ее, заговаривал, и они тихо удалялись вместе от церкви.

Стоявшая на паперти женщина смерила их обоих блестящим взглядом, потом долго смотрела им вслед, пока они не пропали за углом. И только тогда она шевельнулась и двинулась вслед за последними выходившими из церкви. Когда она сошла с гранитных ступенек и тихо зашагала серединой маленькой улицы, к ней навстречу из-за угла появился снова тот же мушкетер.

— Ну что? — выговорил он, приближаясь и смеясь.

— Поздравляю… красавица… — отозвалась эта.

— Милая Иоанна, божусь тебе, что, кроме тебя, я не знаю ни одной женщины, красивее ее.

— Льстец и лгун, — улыбнувшись, произнесла молодая женщина. — Скажи лучше, как ваши дела?

— Ничего… слава Богу. Все идет на лад.

— Однако она не позволила тебе проводить ее.

— Нельзя же! — усмехнулся мушкетер. — Через несколько дней, погоди, будет ручная.

— То-то же… Помни это! Я терять время не могу, — несколько суше и не шутливым голосом произнесла молодая женщина, ускоряя шаг. — Надо скорее… время дорого!.. — продолжала она, не глядя на идущего рядом с нею офицера и опустив глаза в землю. Ты ленишься, болтаешься Бог весть где, забавляешься пустяками, а время идет.

— Клянусь тебе!.. — воскликнул громко офицер.

— Впрочем, что же клясться… Кто когда-либо убедит в чем-либо ваше сиятельство…

— Ты с ума сошел!.. Здесь! Ты хочешь этим титулованием навлечь на меня какую-нибудь историю! — шепнула молодая женщина, озираясь.

— Э! Они все глупые, глухие, — оглянулся офицер на несколько шедших невдалеке старух. Да и это у меня на что же? Нападут мужчины — я обнажу шпагу.

— Я здесь для того, чтобы оказать помощь другу. Видите ли, джентльмены, у него похитили некую вешь. Нечто имеющее очень большую ценность. Этот предмет в настоящее время находится в распоряжении одного из пассажиров этого судна. В мои намерения входит отыскать предмет, изъять его и вернуть законному владельцу.

— Очень благодарна… А потом огласка, пересуды, вопросы: как я в эту трущобу попала, зачем и почему. Сущий мальчишка четырнадцати лет! Ну, до свидания!.. Вечером увидимся?..

— Вы частный сыщик? — спросил Хентофф.

И в эту минуту, когда офицер прощался и готов был удалиться в противоположную сторону от своей спутницы, она вдруг выговорила:

Пендергаст несколько секунд раздумывал над этим вопросом, в светлых глазах его поблескивал, отражаясь, свет мониторов.

— А как ее имя?

— Можно с определенностью сказать, что мое расследование носит частный характер.

— Лоренца.

— Иными словами, свободный художник, — уточнил Виктор. Управляющий казино не мог изгнать из голоса нотку пренебрежения. — Сэр, еще раз вынужден просить вас покинуть помещение.

— То есть по-нашему Лорентина?

Пендергаст обвел глазами экраны, затем перевел взгляд на Майлза.

— Да.

— Это ведь ваша работа, мистер Майлз, знать все обо всех пассажирах?

— Это одна из моих приятных обязанностей.

И они разошлись в разные стороны.

— Превосходно. Тогда вы именно тот человек, который снабдит меня сведениями, которые помогут выследить вора.

Молодая женщина, пройдя несколько узких и страшно грязных переулков, завернула в тупой переулок, оканчивающийся деревянным забором и пустырем. Здесь она прибавила шагу и, озираясь кругом себя, остановилась у большой железной двери и стукнула кольцом. Из окна над дверью высунулась лохматая, седая голова старухи лет по крайней мере 80. Молодая женщина подняла голову и вымолвила:

— Боюсь, мы не можем разглашать сведения о пассажирах, — с заметным холодком возразил Майлз.

— Это я, Матильда.

— Но этот человек может быть опасен. Для того чтобы завладеть искомым предметом, он совершил убийство.

— Госпожа Реми?

— Тогда об этом позаботится наша служба безопасности, — пожал плечами Хентофф. — Буду рад переадресовать вас начальнику охраны, который запишет вашу информацию и подошьет к делу.

— Ну да, Матильда. Вы уж и по голосу перестали узнавать.

Пендергаст покачал головой:

— Иду, иду! — отозвалась подслеповатая старуха. Но, видно, ноги ее уже отказывались служить, потому что двери растворились только через минуту, если не более.

— Увы, не могу привлекать к своему расследованию низший персонал. Секретность имеет здесь первостепенное значение.

— Кто там сегодня? — спросила, проходя, молодая женщина.

— А что это за предмет? — спросил Хентофф.

— Трое, сударыня: Канарь, доктор и Роза.

— Боюсь, не могу входить в детали. Это азиатская древность огромной ценности.

— А почему вы решили, что она на борту корабля?

Дверь захлопнулась. Старуха, еле двигая ногами, начала подниматься по лестнице, когда молодая женщина уже миновала первый этаж. Она быстро, юной и легкой походкой, почти бегом, поднялась в самый верхний, четвертый этаж, миновала грязный коридор, темный и душный, но в ту же минуту одна из дверей отворилась и осветила коридор. Она вошла. В маленькой комнатке, опрятно, но бедно убранной, с простыми деревянными столами и стульями, с двумя шкафами и с одним небольшим зеркальцем, сидели трое, очевидно ее дожидавшиеся: двое мужчин и старуха. Пришедшая небрежно кивнула головой и вымолвила:

В ответ спецагент лишь скривил губы в некоем подобии улыбки.

— Доктор, пожалуйте! — И она, не останавливаясь, прошла в следующую комнату.

— Мистер Пендергаст, — произнес Майлз голосом, к которому прибегал для ублажения самых несговорчивых пассажиров. — Вы не желаете сказать нам, что ищете. Не желаете объяснить, почему вы так уверены, что нужный вам предмет находится на борту «Британии». Вы находитесь тут не в силу своего должностного положения. Да и в любом случае мы сейчас в международных водах — ни американские, ни британские законы здесь не действуют. Тут закон представляет наша собственная служба безопасности. Мне очень жаль, но мы просто не можем санкционировать ваше расследование или чем-либо вам помочь. Напротив, мы бы дурно истолковали, если бы ваше расследование обеспокоило кого-либо из наших гостей. — Чтобы подсластить пилюлю, Майлз одарил Пендергаста самой обаятельной своей улыбкой. — Я уверен, что вы понимаете.

Один из двух мужчин последовал за нею и плотно притворил дверь за собой. Эта комната была еще меньше первой, но по убранству немножко лучше. Здесь был маленький диван и кресла с полинявшей позолотой, крытые шерстяной материей, стол с красивой серой скатертью, а в углу, на этажерке, виднелись кое-какие безделушки: фарфор и бронза. Большой, даже громадный дубовый древний резной шкаф занимал почти треть всей комнаты. На нем посередине висел на пробое почтенных размеров замок фунтов в пять весу. Незнакомка села и жестом попросила садиться господина, именуемого ею доктором.

Пендергаст медленно покивал:

— Понимаю. — Он слегка поклонился и направился к выходу, но, взявшись за ручку двери, обернулся. — Полагаю, бросил детектив небрежно, — вы в курсе, что на блэкджеке орудует группа счетчиков карт. — И неопределенно кивнул в сторону мониторов.

— Ну-с. Дайте мне отдохнуть от этой проклятой лестницы, отдышаться и затем начинайте доклад.

Майлз посмотрел туда же, но, не будучи тренирован в плане видеонаблюдения, увидел лишь скопление мужчин и женшин за столами, где шла игра в блэкджек, и вокруг столов.

— О чем вы? — резко спросил Хентофф.

— О карточных счетчиках. Высокопрофессиональных и хорошо организованных, чей успех зависит от того, насколько ловко они смогут избежать внимания службы безопасности.

XX

— Что за вздор! Мы ничего такого не заметили. Это что, какая-то игра?

— Для них это отнюдь не игра. По крайней мере в том смысле, в каком бы вам хотелось.

Молодая женщина быстрым, но мягким движением сбросила свою шаль на стул и сняла шляпу с вуалью. Это была чрезвычайно эффектная женщина, на вид не более 18 лет, хотя в действительности ей было уже 25. Ярко-бледное лицо с правильными чертами, светло-каштановые, вьющиеся локонами волосы на высоком, красивом лбу со странным, как бывает у детей, перехватом на висках; маленький, слегка поднятый носик, в котором было что-то насмешливое и дерзкое; тонкие губы, как бы вечно сжатые, и большие голубые глаза, над которыми двумя угольными черточками резко выделялись совершенно черные брови. Эти глаза и эти брови на бледном лице производили какое-то особенное, странное впечатление. По первому взгляду на эту красавицу, конечно, девяносто человек на сотню должны были подумать: «Какая красавица! Но какая, вероятно, злая женщина!»

В течение нескольких секунд специальный агент и управляющий казино смотрели друг на друга. Затем с раздраженным шипением Хентофф обратился к одному из операторов:

— Каков улов на данный момент?

— Ну-с… Извольте докладывать, любезный господин Дюге! — заговорила она деловитым голосом.

Оператор снял телефонную трубку и коротко с кем-то переговорил. Затем посмотрел на шефа:

— Нового мало… madame Реми, — ответил этот, — но я не теряю надежды… Вероятно, скоро кое-что и устроится… Если Господь поможет, то через месяц…

— «Мэйфейр» потерял двести тысяч фунтов, сэр.

— Где? По всему залу?

— Ну, нет! Нам не поможет! — усмехнулась красавица. — Наши надежды надо возлагать на дьявола.

— За столом с блэкджеком, сэр.

Хентофф стремительно перевел взгляд на экраны и несколько мгновений таращился на них. Затем опять повернулся к Пендергасту:

Госпожа Реми начала задавать доктору вопросы, называя разные фамилии и как бы интересуясь судьбою разных мужчин, молодых женщин, девушек и старух. Несколько хорошо известных, даже знаменитых имен высшего придворного круга были произнесены здесь. Вместе с тем не раз беседующие упомянули слово: «Бастилия». Несколько раз, рядом с громкими именами двора и высшего круга, собеседники произнесли имена полицейских сыщиков, наводивших панику на весь серый люд столицы. Наконец молодая женщина выговорила:

— Где они, покажите?

— Да, совсем забыла! А герцогиня?.. Как, бишь, ее фамилия?.. Ну, эта испанка?..

Пендергаст улыбнулся:

— Маркиза Кампо д\'Оливас? — произнес доктор.

— Ах! Боюсь, они только что ушли.

— Как удачно! А каким в точности образом они считывали карты?

— Ну да, она… только вы произносите неправильно. Ее при дворе зовут Олива.

— Похоже, воспользовались вариантом «Ред-севен» или «Ки-О». Трудно сказать определенно, учитывая, что сам я не смотрел в мониторы. А их прикрытие достаточно хорошо так что они, по всей видимости, никогда раньше не попадались. В противном случае в вашей базе данных были бы их фото крупным планом, а идентифицирующие сканеры их бы уже засекли.

— Эта ваша французская манера не произносить букву с на конце слова. На юге Франции и в Испании эта буква произносится. Поэтому я и говорю: маркиза д\'Оливас, а не Олива!

Управляющий казино слушал, и лицо его все больше багровело.

— Ведь это, кажется, поле оливок?

— Каким образом, черт возьми, вы раздобыли такую информацию?

— Точно так-с. Старинное имя.

— Вы уже сами ответили, мистер… Хентофф, не так ли? Я свободный художник.

— Какая глупая фамилия!

Довольно продолжительное время никто не произносил не слова. Двое операторов перед мониторами сидели как замороженные, не смея отвернуться от экранов.

— Не скажу: есть французские фамилии много глупее этой.

— Совершенно очевидно, что вам пригодилась бы некоторая помощь в этом деле, мистер Хентофф. Буду рад ее предоставить.

— Ну, Бог с ней, с грамматикой! Что же ваша маркиза, доктор?

— В обмен на нашу помощь в вашей маленькой проблеме? — саркастически спросил Виктор.

— Вот именно.

— Ничего. Я бываю у нее раза три-четыре в неделю. Теперь мы почти друзья… А ее племянница — прелестное созданье!

Снова нависла напряженная тишина. Наконец управляющий казино вздохнул:

— Знаю. Но как она к вам относится?

— О Господи! Что конкретно вам нужно?

— Полюбила еще больше, чем ее тетушка.

— У меня большая вера в возможности мистера Майлза. У него есть доступ ко всем пассажирским досье. Его работа состоит в том, чтобы общаться, задавать вопросы, выпытывать информацию. Его должность идеальна для содействия. Пожалуйста, не волнуйтесь, Роджер, что обеспокоите пассажиров, — меня интересует только небольшая группа. Я бы хотел знать, к примеру, не оставлял ли кто-либо из этой группы предметы на хранение в центральном судовом сейфе, не находятся ли их каюты под грифом «Недоступно для обслуживающего персонала»… такого рода вещи. — Потом он повернулся к Хентоффу: — И мне может понадобиться также ваша помошь.

— Ну, а этот русский князь, северный боярин, но без золота в карманах бывает всякий день?.. Когда же мы от него отделаемся?

— В чем?

— В… дайте подумать… как это называется… чтобы смазать шестеренки.

Доктор молчал и как-то робел.

Хентофф перевел взгляд с Пендергаста на Майлза.

— Просто отделаться нельзя. А путем насилия или преступления опасно. Мы можем, то есть я могу, попасть на галеры, в каторгу, попасть под руку палача.

— Я подумаю, — пробормотал директор-распорядитель.

— Для вашей же собственной пользы, — весомо закончил Пендергаст. — Надеюсь, это не займет у вас слишком много времени. Полегчать на двести тысяч меньше чем за пять часов — довольно скверная тенденция. — Детектив с улыбкой поклонился и выскользнул из операторской, не сказав больше ни слова.

— О, господин медик! Если вы будете говорить такие глупости, так лучше молчите. Если вы будете опасаться палача, галер, каторги, тогда мы ничего не достигнем. Сделайте лучше, как я… давно решила я, что рано или поздно я буду на этих галерах или буду в руках палача; но когда это еще будет — неизвестно. А до тех пор да здравствует неустрашимость, свобода действий и их плоды, то есть золото и золото! И чем больше будет у нас этого презренного металла в руках, тем менее мы рискуем попасть на галеры. Поверьте!

Говоря это, госпожа Реми оживилась. Легкий румянец покрыл ее бледные щеки, яркие глаза заблестели и красиво, и зловеще.

— Ну, ступайте и ведите себя лучше. Через три дня я буду опять здесь и надеюсь, что господин доктор принесет мне какую-нибудь хорошенькую весточку. Если понадобится нам верная рука, то она здесь. Ведь вы знаете его храбрость?

Глава 14

— Кто не знает его светлости господина Канардье, или, как попросту зовут его в Париже, Канар. Его именем не только самых капризных детей усыпляют ночью, а даже и почтенные люди, взрослые и пожилые, при его имени вздрагивают.

Констанс потихоньку брела вдоль шестой палубы, словно плывя по течению. Здесь проходила широкая главная пассажирская магистраль лайнера, известная под названием Сент-Джеймс-стрит, с дорогими и эксклюзивными магазинами. Несмотря на поздний час — почти половина первого ночи, — не было никаких признаков, что жизнь на «Британии» замирает. Нарядно одетые пары прогуливались, глазея в витрины и негромко беседуя о том о сем. Коридоры уставили вазами со свежими цветами, фоном для разговоров и смеха служило мурлыканье струнного квартета. Пахло сиренью, лавандой и еще шампанским.

И доктор рассмеялся не столько весело, сколько раздражительно и сухо.

Констанс медленно шагала все дальше, мимо винного бара, ювелирного магазина и художественной галереи, в которой за астрономические суммы продавались собственноручно подписанные авторами репродукции Миро, Клее и Дали. В дверях старуха в инвалидной коляске распекала молодую белокурую женщину, которая катила ее кресло. Что-то в облике блондинки заставило Констанс задержать на ней взгляд. Потупленный взор и отрешенное выражение лица с оттенком затаенной печали могли бы быть ее собственными.

Молодая женщина поняла этот смех. Она поднялась и вдруг выговорила странным голосом, не то надменно, не то повелительно и грозно.

За торговой аркадой Сент-Джеймс находились богато украшенные двойные двери, открывающиеся в Гранд-атриум — обширное восьмиэтажное пространство в самом сердце судна. Констанс подошла к перилам атриума, бросила взгляд сначала вверх, потом вниз. Взору предстал впечатляющий вид на расположенные террасами балконы, сверкающие люстры и открытые лифты из витражного стекла и хрусталя. Внизу, в ресторане «Королевский герб», на второй палубе, люди сидели группами вокруг расположенных вдоль стен банкеток, обтянутых красной кожей, закусывая экзотическими морепродуктами и турнедос[23] из говядины. Тут и там сновали официанты и сомелье; один устанавливал на стол блюдо, полное деликатесов, другой обходительно склонялся над обедающим клиентом, чтобы лучше расслышать его просьбу. На ярусах балконов на третьей и четвертой палубах, также выходивших в атриум, располагались дополнительные столики. Звон столового серебра, отголоски бесед, приливы и отливы музыки — все это доносилось до слуха Констанс.

— Знаете что, господин доктор, мне иногда кажется, что вы не за свое дело взялись, что вы не в свою среду попали. Мне иногда кажется, что вы нам не товарищ, или хуже того — плохой товарищ. Вам иногда не по душе то, что для нас самое задушевное. Я уверена, что вы, например, не решитесь собственной рукой воткнуть ножик кому-нибудь не только в грудь, но даже из-за угла в спину, какие бы горы золота вам ни обещали.

Здесь стояла оранжерейная атмосфера роскоши и особых привилегий, что неудивительно на громадном плавучем городе-дворце, величайшем из всех, что когда-либо видел мир. Но весь этот блеск оставлял девушку абсолютно равнодушной. По правде сказать, ей виделось что-то отталкивающее в этой отчаянной погоне за удовольствиями. Как отличалась эта лихорадочная, исступленная активность, это безудержное вульгарное потребление и неуемное пристрастие к мирским благам от ее жизни в монастыре! Как тянуло вернуться туда!

— А вы, графиня, решитесь?

«Будь в миру, но не частью мира».

— Я вам говорила уже не раз — меня здесь не называйте так. Отвечая вам на ваш вопрос, скажу искренно: не знаю. Мне кажется, что, если бы было нужно, я бы решилась. Во всяком случае, занеся руку с ножом и делаясь убийцей, я бы боялась только одного, что если у меня хватит силы на сердце, то не хватит силы в мышцах руки… Ну, да не в том дело… Если вы нам не сочувствуете, то бросьте нас.

Доктор молчал несколько мгновений и наконец выговорил:

Отойдя от перил, она направилась к ближайшим лифтам и поднялась на двенадцатую палубу. Этот уровень почти полностью занимали пассажирские каюты. При том что и тут все воплощало утонченную роскошь — с толстыми восточными коврами и пейзажами маслом в золоченых рамах, — здешняя атмосфера казалась гораздо более умиротворяющей. Констанс двинулась по коридору, который впереди под прямым углом поворачивал влево. Прямо по курсу находился и их с Пендергастом номер люкс, называемый «тюдоровские покои», расположенный в носовой части теплохода. Грин потянулась в сумочку за карточкой-ключом и вдруг застыла.

— Не могу.

Дверь в каюту оказалась приоткрытой.

— Почему?

Тотчас сердце неистово забилось, точно девушка ожидала чего-то подобного. Ее опекун никогда не поступил бы так беспечно — в каюте находился чужой. Не может быть, чтобы тот! Нет, не может быть. Она сама видела его смерть. Разумом Констанс понимала, что ее страхи иррациональны, тем не менее не могла унять внезапное сердцебиение.

Из сумочки она достала небольшую продолговатую коробочку, открыла и вынула из плюшевого гнезда поблескивающий скальпель. Тот скальпель, что дал ей он.

— Странный вопрос. Вы лучше меня знаете. Потому что вы будете меня бояться как доносчика на вас, и по вашему приказанию на третий же день этот самый ваш Канар испробует свое искусство на мне. А я умирать еще не желаю… Впрочем, бросим этот разговор. Я с вами, в вашем обществе, принес вам клятву в соблюдении тайны, обещался действовать по мере сил и разума, почти не щадя себя и рискуя идти в каторгу всякий день. Чего же вам больше? А лежит ли у меня сердце к этой вашей деятельности, раскаиваюсь ли я, какое вам дело, графиня… Виноват, сударыня.

Выставив перед собой лезвие, Констанс медленно шагнула в каюту. Главная гостиная овальной формы оканчивалась большим, в два этажа, окном из толстого стекла, выходящим на темный океан далеко внизу. Одна дверь, слева, вела в большую гардеробную, другая, справа, открывалась в ту комнату, что они с Алоизом приспособили под кабинет. Гостиную освещал неяркий свет лампы, автоматически включающейся при открывании дверей. За окном лунный свет прочертил по живому океану мерцающую дорожку, обсыпав бриллиантовыми звездами кильватерную струю. В полумраке проступали диван, два кресла с подлокотниками, обеденная зона, кабинетный рояль-миньон. Две одинаковые лестницы, изгибаясь, расходились по стенам налево и направо: левая вела в спальню Пендергаста, правая — в ее собственную. Сделав еще один беззвучный шаг вперед, Констанс вытянула шею и постаралась заглянуть наверх.

Доктор вышел и прошел первую горницу, не останавливаясь и не прощаясь ни с кем. Молодая женщина появилась на пороге и позвала старуху, снова затворив двери.

Дверь ее комнаты была приоткрыта. Из-под нее струился бледно-желтый свет.

— Ну что, Роза? — выговорила она, снова садясь.

Констанс сильнее стиснула в руке скальпель, затем — медленно и абсолютно бесшумно — пересекла комнату и начала подниматься по ступеням.

Старуха по седым волосам и морщинам на лице, но, в сущности, женщина лет не более 50, начала рассказ о своих похождениях и снова случилось то же. В рассказе появлялись довольно известные имена высшего придворного круга, магистратуры, но и подонков Парижа, имена личностей того дна морского или людского моря, которое есть во всяком густонаселенном городе. Роза, к которой так не шло это имя, окончила быстро свой доклад и просила приказаний.

В течение вечера волнение на море постоянно усиливалось. Размеренная качка судна, недавно едва ошутимая, становилась все более явной. Откуда-то сверху и спереди донесся длинный скорбный гудок корабельной сирены. Скользя рукой вдоль перил, Констанс медленно и осторожно поднималась по лестнице.

Молодая женщина достала из кармана большой ключ, подошла к громадному шкафу, быстро отворила его и дала держать старухе замок. Роза покачала замок в руках, как делала всегда, и прибавила в сотый раз, если не в тысячный:

Добравшись до верхней площадки, она шагнула к двери. Изнутри не доносилось ни звука. Девушка подождала еще немного, затем резко толкнула дверь и шагнула в комнату.

Раздался испуганный возглас. Грин стремительно развернулась на звук, выставив перед собой нож.

— Недурно!.. Этим можно легко убить человека.

Судовая горничная — темноволосая женщина, которая представлялась им ранее, — стояла у книжного шкафа, поглощенная книгой, которую сейчас в испуге уронила. Женщина посмотрела на Констанс со смешанным выражением шока, растерянности и страха, затем перевела взгляд на скальпель.

— Убить человека всем можно, милая Роза, и этот тяжелый замок — одно из самых плохих орудий. Вот это будет получше.

— Что вы здесь делаете?

И красавица, едва заметно усмехаясь, подала старухе пузырек с какой-то желтоватой жидкостью.

От шока горничная не сразу обрела дар речи.

— Помните только, что сначала не более ложки, а потом удваивайте порцию с каждым разом.

— Извините, мисс. Прошу вас… я просто пришла разобрать постели… — Восточноевропейский акцент от волнения сделался сильнее, женщина неотрывно смотрела на скальпель; на лице ее читался ужас.

— И в три дня будет готов?

Грин сунула скальпель обратно в футляр и вернула его в сумочку. Затем протянула руку к телефону, намереваясь вызвать охрану.

— В три дня не будет готов, а в неделю — наверное… — усмехнулась красавица.

— Нет! — вскричала горничная. — Пожалуйста! Они высадят меня в ближайшем порту, оставят в Нью-Йорке, без всякой надежды добраться домой!

Констанс в нерешительности застыла с телефонной трубкой, с опаской взирая на горничную.

— А если, madame Реми… Если они доктора позовут. Он даст противоядие.

— Простите меня, — запричитала та. — Я пришла разобрать постели, положить шоколад на подушку. А потом увидела… увидела… — И указала рукой на книгу, которую уронила.

— Нет. Он даст лекарство от выдуманной им болезни. А оно не поможет.

Констанс опустила взгляд. К ее вящему удивлению, это оказался тонкий томик стихов Анны Ахматовой.

Заперев шкаф и отпустив старуху, молодая женщина позвала ожидавшего ее тучного пожилого человека с красноватым лицом и отвратительным выражением во взгляде маленьких серых глаз. Он, сопя и ни слова не говоря, полез в карман, достал оттуда мешочек, развязал его и высыпал на стол несколько горстей червонцев.

Девушка не вполне понимала, зачем взяла эту книгу с собой. История томика, как и шлейф воспоминаний, была мучительна для Констанс. Даже смотреть на книгу сейчас оказалось тяжело. Быть может, она возила ее с собой, как кающийся грешник носит на себе власяницу, надеясь болью искупить грехи.

— Вы любите Ахматову?

— А!.. — странно произнесла госпожа Реми, и взор ее блеснул. — Спасибо, милый Канар, mon petit canard… мой маленький утеночек… Вы не чета другим моим слугам. Вы всегда с радостной новостью. У вас меньше слов, а больше дела.

Женщина кивнула.

Красавица протянула руки к кучке монет, тускло сиявшей на столе от сумерек, хотела тронуть несколько золотых, но вдруг отдернула руку и пригнулась ближе к столу.

— Когда я сюда приехала, то не имела возможности взять с собой книги. Мне так их не хватало. А потом, разбирая постель, я увидела… увидела ваши. — Горничная с усилием сглотнула.

— Что это?!.. — выговорила она, наклоняясь, и легкая гримаса немного исказила ее лицо.

Констанс все так же отстраненно процитировала, глядя на нее:

— Что? — произнес лениво и как бы сонным голосом Канар.

— «Я зажгла заветные свечи, чтобы этот светился вечер…»

Не отрывая глаз от хозяйки номера, женщина отозвалась:

— Мне кажется, на нескольких монетах… да… положительно… кровь…

— «И с тобой, ко мне не пришедшим, сорок первый встречаю год».

— Может быть… — тем же сонным голосом произнес Канар. — Не мыть же мне их. Я не прачка…

Констанс отступила на шаг от телефона.

— Да, но хоть предупредите… Это гадко, противно… Отчего это они испачканы…

— Дома, в Беларуси, я преподавала русскую литературу. На русском, конечно.

— Право же, не знаю… Может быть, от рук…

— В средней школе?

— Вы мне, Канар, на днях будете нужны.

Горничная покачала головой:

— Рад служить, госпожа Реми. Когда прикажете?

— В университете.

— Приходите сюда через четыре дня.

— Вы университетский преподаватель? — удивленно спросила Констанс.

— Была. Я потеряла работу… как и многие другие.

— Ради грабежа… или ради… устранения?.. — улыбнулся отвратительной улыбкой этот краснолицый человек.

— И теперь работаете на борту судна… горничной?

— Ради устранения! — рассмеялась госпожа Реми. — Прелестное слово. Да, надо устранить помеху в виде мужа.

Женщина печально улыбнулась.

— Вашего мужа? — удивленно выговорил Канар.

— Такова судьба многих из нас. Мы часто теряем работу. Вернее, в нашей стране не хватает рабочих мест. Кризис.

— Вы с ума сошли! — воскликнула красавица, но тотчас весело рассмеялась. — Мой в качестве мужа давно умер, а как обыватель этой планеты мне не мешает. Нет, не моего мужа, а другого мужа. Я вам тогда скажу. Прощайте.

— А ваша семья?

Госпожа Реми, оставшись одна, улыбаясь собрала золото, завернула в платок и затем начала одеваться…

— У моих родителей была ферма, но правительство ее конфисковало, из-за радиоактивных осадков. Чернобыль, понимаете? Радиоактивное облако пошло на запад. Десять лет я преподавала в университете русскую литературу, а потом потеряла работу. Затем услышала, что на большое судно набирают прислугу, и вот приехала. Теперь работаю и отсылаю домой деньги

Констанс опустилась на стул.

— Как вас зовут?

XXI

— Мария Казулина.

— Мария, я забуду это недоразумение. Но взамен хотела бы получить от вас помощь.

В тот же вечер в центре Парижа, неподалеку от Лувра, в большом доме, тоже походившем на маленький дворец, все окна ярко горели огнями, а по прилегающим улицам и на дворе двигались, подъезжая и отъезжая от главного подъезда, целые вереницы экипажей. Дом этот, или hôtel, как зовут парижане большие и богатые частные дома, принадлежал придворному сановнику принцу Субизу.

Горничная насторожилась.

Уже 70-летний старик, фельдмаршал, бывший министр, принц два раза в году давал балы, на которых всегда появлялись король, королева и все члены королевской фамилии, а за ними, конечно, и вся знать. Бывать в числе приглашенных принца-фельдмаршала служило как бы знаком отличия и рекомендацией. Переступавший порог этого полудворца тем самым как бы приобретал право бывать в домах всей аристократии.

— Какую помошь?

Сам принц был любезный и приветливый старик. Когда-то, в юности, он был адъютантом Людовика XV и носил прозвище Сердечный Друг Короля. Вместе с тем за всю свою жизнь он был приятелем всех фавориток покойного короля, близкий друг госпожи Помпадур, а затем наперсник сменившей ее знаменитой Дюбарри. Через брак его дочери со знаменитым принцем Конде аристократ древнего происхождения вторично и ближе породнился с королевской семьей.

— Мне нужно время от времени бывать на нижних палубах, болтать с рабочими, стюардами, другим персоналом. Вы могли бы меня представить, за меня поручиться.

— Вы работаете на судовую компанию? — встревожилась женщина.

Богато убранные залы и гостиные отеля принца скоро переполнились густой толпой всего, что было самого блестящего в Париже. Король, все члены королевской фамилии присутствовали на бале, а вместе с ними были тут же десятки лиц, оставшихся бессмертными в истории и в летописях Франции. Тут были принцы Конде и Конти, герцогини Шеврез и Лонгвиль, графиня Ламбаль, герцоги Шуазель и Монморанси и другие. В числе гостей были тут и полудуховные лица, кардиналы и аббаты, но не в своей, им полагающейся по званию одежде, а в обыкновенном светском платье. В красивой кардинальской одежде, но не самой парадной присутствовал только один папский нунций.

Констанс покачала головой:

Кроме старинного дворянства были тоже и известные лица из недавно вышедших в люди, вроде Неккера, и, наконец, в числе приглашенных гостей попадались чужеземцы: английские лорды с семьями, итальянские принчипе и испанские гранды.

— Нет. У меня свои причины, личные. Никакого отношения к судовой компании. Простите, если я не могу сейчас выразиться определеннее.

Мария Казулина немного расслабилась, но не до конца.

Гостиные были переполнены сплошь. В большой зале шли танцы. Повсюду говор толпы гостей сводился только к одному вопросу, «почему королевы нет на бале». Многие утверждали, что Мария Антуанетта нездорова: другие уверяли, что она не приехала вследствие своей давнишней ненависти, загадочной и необъяснимой, ко всей семье Роганов, а в особенности к знаменитому страсбургскому епископу, кардиналу Рогану. Эти толки и пересуды имели некоторое основание. Родственник принца Субиза, прямой потомок знаменитого дома Роганов Людовик, присутствовал на бале и был несколько смущен, как бы сознаваясь внутренно, что королева из-за него не почтила бал Субиза своим присутствием.

— У меня могут быть неприятности.

— Я буду действовать очень осторожно. Мне просто нужно пообщаться с людьми, кое-что узнать.

Людовик Роган был личностью весьма известной и популярной в Европе. Когда-то, еще сравнительно молодым человеком, он был послан ко двору Марии Терезии и был главным агентом Франции при переговорах о бракосочетании ее дочери с дофином, стал близким человеком к императрице австрийской. Но затем, когда ее дочь Мария Антуанетта сделалась женою наследника французского престола, и она сама, и Мария Терезия стали относиться к кардиналу Рогану сухо и сдержанно. Когда же дофин сделался королем, то королева Мария Антуанетта явно выказывала крайнее пренебрежение, а подчас и отвращение к пожилому, но молодящемуся кардиналу Рогану, а из-за него и ко всей его родне.

— Что?

Король пробыл на бале не более получаса. За последние годы, сильно пополнев, как бы обленившись, король все менее появлялся в публичных местах.

— О жизни на борту судна, о всяких необычных событиях, сплетни о пассажирах. И не видел ли кто-нибудь в одной из кают некий предмет.

— Сплетни о пассажирах? Не думаю, что это хорошая идея.

Хотя и много было красавиц среди тысячной толпы приглашенных, тем не менее одна из них, при проходе из одной гостиной в другую, обращала на себя особое внимание. Не столько правильной красотой поражала она, сколько выражением лица и изяществом всей своей фигуры, походкой, движениями, манерой держать себя несколько надменно, но грациозно. Великолепное платье ее, даже среди многих других великолепных женских нарядов бросавшееся в глаза, было сшито из толстой серебристой, ярко сияющей ткани, корсаж, рукава и шлейф были убраны красивыми бантами, где перемешивалось черное кружево с голубыми лентами. Эта отделка платья, несколько оригинальная, имела свой смысл или цель. В этой красавице было нечто, одна особенность, к которой именно и шла эта отделка. У другой женщины она не имела бы того же смысла. Большие темно-голубые глаза с совершенно черными, как уголь, бровями и были причиной отделки… К этим-то глазам и бровям кокетка как бы пригоняла свой наряд. И всякий среди многолюдной толпы гостей невольно замечал это и говорил, что отделка из черного с голубым — под цвет прелестных глаз и оригинальных бровей — чрезвычайно эффектна.

Констанс помедлила в нерешительности.

Молодая женщина не обращалась сама ни к кому и несколько высокомерно ждала, чтобы другие подошли к ней и заговорили. Но при этом замечалась та исключительная черта, что за весь вечер к ней не подошла ни одна женщина, ни пожилая, ни молодая, как бы ожидая первого шага с ее стороны. Все подходившие были мужчины, и большинство из них поклонники красавицы. Сам принц Субиз, приветливый ко всем гостям, при ее появлении несколько насупился, несколько сухо отдал ей поклон на ее низкий реверанс. Когда же красавица отошла, хозяин дома обратился к ближайшему своему соседу и выговорил:

— Миссис Казулина, я скажу вам, в чем тут дело, если вы пообещаете никому об этом не рассказывать.

После некоторых колебаний горничная согласно кивнула.

— Мой двоюродный братец, кардинал, награждает меня изредка не совсем приятными для меня посетителями.

— Я ищу одну вещь, спрятанную на борту судна. Предмет религиозный и очень ценный. Надеялась пообщаться с обслуживающим персоналом, узнать, не видел ли кто чего-то подобного в одной из кают.

— Вы говорите о графине Ламот? — удивленно спросил гость, провожая глазами гостью в блестящем костюме.

— А этот предмет, который вы упомянули, что это такое?

Констанс немного помолчала.

— Да. Признаюсь, я недолюбливаю ее. Красавица, но у нее чрезвычайно злое выражение лица… Но не в том дело… А я не люблю видеть на женщине двусмысленного происхождения и не имеющей известного на глазах у всех существующего богатства такие дорогие парюры [1]. Посмотрите на ее ожерелье, на ее браслеты, на все эти бриллианты, жемчуг и камни!

— Это длинный узкий деревянный яшик, очень старый, с необычной надписью.

Мария некоторое время размышл яла об услышан ном. Потом выпрямилась.

— Да, на ней всегда замечательные вещи и по изяществу, и по ценности! — отозвался гость.

— Тогда я помогу вам. — Несмотря на улыбку, на лице ее явственно отразилось волнение. — Так утомительно работать на круизном судне, а это добавит в жизнь немного разнообразия. Да еще если с добрыми намерениями…

Констанс протянула руку, и они обменялись рукопожатием.

— А откуда это?! Я верю, что только ее хорошенькая шейка и ее прелестные плечи ей законно принадлежат! Но все, что на них, вряд ли. На всю эту парюру можно было бы купить такой же отель, как мой, а у нее нет и маленького своего дома в Париже.

Мария внимательно посмотрела на девушку:

Красавица, к которой так недружелюбно отнесся хозяин, была действительно на этом бале благодаря кардиналу, епископу страсбургскому. Он выхлопотал ей приглашение у принца, и действительно в этот вечер графиня Ламот, не подходившая сама ни к кому, при виде кардинала Людовика быстро направилась к нему. И тотчас же вместе перешли они в крайнюю маленькую гостиную и довольно долго беседовали вполголоса.

— Я добуду вам форму, такую же, как у меня. Нельзя, чтобы в служебных помещениях вы появлялись одетой как пассажирка.

— Благодарю вас. Как мне с вами связаться?

Многие из гостей, пройдя по всем апартаментам, входили и в эту маленькую гостиную, но при виде беседующих — знаменитого кардинала Людовика с не менее известной красавицей графиней Ламот — всякий тотчас уходил, чтобы не мешать им. Но наконец в этой комнате появился молодой человек высокого роста, изящный, красивый, в мундире королевского полка, именовавшегося «Крават». Не знал ли он в лицо всей Франции известного кардинала Рогана или по рассеянности, но он преспокойно остался в крошечной комнатке, сел на диван и, не глядя на них, глубоко задумался.

— Я сама свяжусь с вами. — Мария подняла с пола книгу и подала Констанс. — Спокойной ночи, мисс.

— Как это глупо! — произнесла графиня Ламот довольно громко и слегка дернув красивым плечиком; она как бы указывала этим движением на расположившегося поблизости офицера.

Грин на миг задержала ее руку и вложила книгу в ладонь.

— Возьмите. И пожалуйста, не называйте меня «мисс» — просто «Констанс».