XXXI

— Мнѣ пришлось васъ всѣхъ обмануть… — сказалъ послѣ долгаго молчанiя капитанъ Немо. — Кинематографическое общество «Атлантида»… Зачѣмъ это?… Отчего такое святое, чистое и прямое дѣло, какъ спасенiе Россiи… всего мiра отъ коммунистовъ, начинать съ обмана?… А, какъ же, господа, было поступить иначе? Ни средствъ, ни времени, ни людей, ни знанiй не хватило бы, чтобы все создавать самому. Нужны заводы, фабрики, нужна вся эта безумная техника современнаго мiра, чтобы все приготовить скоро, дешево и хорошо. Готовить для Россiи оружiе, оборудовать совсѣмъ особенную химическую лабораторiю, строить радiоаппараты, заказывать части аэроплановъ, наконецъ, собрать цѣлую роту молодыхъ людей и обучать ихъ военному строю, да кто же и гдѣ это позволитъ? При теперешнемъ то сыскѣ, при теперешней то жаждѣ обо всемъ, мало-мальски пахнущемъ войною, доносить по начальству — мигомъ все отобрали бы, выслали бы, а то и арестовали бы… Но все это — для развлеченiя толпы… Совсѣмъ другое дѣло… Развѣ не замѣтили вы, что кинематографъ, футъболъ, матчи боксеровъ, все, что собираетъ большiя, ревущiя отъ восторга толпы, пользуется совсѣмъ особыми правами. Имъ подчинены дипломаты, ихъ слушаютъ парламенты и въ палатѣ депутатовъ къ нимъ особенно внимательны… Сколько вещей, морально совсѣмъ недопустимыхъ, показываютъ въ кинематографѣ, боксерскiе поединки обратились въ гладiаторскiя игры, гдѣ часто смерть ожидаетъ одного изъ борющихся. Но это все позволено, ибо — для толпы — этого подлиннаго тирана современнаго мiра… Толпа, а она вездѣ, на заводахъ, въ таможняхъ, на верфяхъ, — толпа привѣтствовала мысль какого то анонимнаго общества «Атлантида» поставить нѣчто совсѣмъ изъ ряда вонъ выходящее, нѣчто потрясающее, и она одобрила и покупку парохода, оборудованнаго, какъ крейсеръ и даже его вооруженiе. Для кинематографа!!.. А скажи я, что это нужно, чтобы какая нибудь совѣтская лодка, пронюхавъ о нашемъ путешествiи, не настигла насъ въ дорогѣ, - и сейчасъ же пошли бы запросы въ палатѣ, разговоры объ интервенцiи и вмѣшательствѣ во внутреннiя дѣла дружественнаго государства!

— Но неужели никто такъ таки и не догадался и не заподозрилъ? — несмѣло спросилъ Парчевскiй.

Капитанъ Немо такъ себя поставилъ, что, казалось, нельзя было ему задавать вопросовъ. И, если бы капитанъ Немо совсѣмъ не отвѣтилъ на вопросъ, никому и въ голову не пришло бы обижаться.

Но капитанъ Немо отвѣтилъ съ полною готовностью и очень любезно.

— Конечно, не только догадывались, но и прямо знали, для чего это дѣлается. Заказать десятки тысячъ ружей и тысячи пулеметовъ… не для кинематографа же

это было нужно?… Такъ же какъ и миллiоны патроновъ. Знали, и потому на верхахъ, гдѣ отлично понимаютъ весь роковой вредъ коммунистовъ намъ всячески помогали… Они вѣдь связаны толпою, и они привѣтствовали, что мы замаскировали себя отъ толпы обществомъ «Атлантида».

— Почему вы, господинъ капитанъ, не сказали намъ этого сразу? Какъ намъ все было бы легче. Хотя бы нѣкоторымъ, довѣреннымъ… И безъ того догадывающимся, — сказалъ генералъ Чекомасовъ.

— Какъ могъ я сказать объ этомъ въ Парижѣ?… У каждаго есть родные, близкiе, знакомые… Наконецъ, въ порядкѣ своей дисциплины, многiе проболтали бы о моей тайнѣ. И она стала бы достоянiемъ толпы. Появились бы вездѣсущiе газетные репортеры, и все дѣло было бы сорвано, еще не начавшись. Сколько было тому примѣровъ! Вспомните, какъ мы ни береглись, а какая то анкета была… Кому то, и бѣлому притомъ, было нужно знать, что же это за кинематографическая съемка, о которой въ кинематографическомъ мiрѣ какъ разъ и не говорятъ… Вѣрьте мнѣ, господа, пока эмиграцiя не научится молчать, какъ умѣютъ молчать въ совѣтской республикѣ, иначе поступать нельзя.

Казалось, капитанъ Немо кончилъ. Онъ сдѣлалъ движенiе, опять нѣчто въ родѣ поклона, чтобы уходить, но тутъ осмѣлѣвшiй Нордековъ задалъ ему волновавшiй его вопросъ.

— Намъ все-таки неясно… Повидимому, вы предполагаете вести войну съ большевиками совсѣмъ особеннымъ образомъ: — пропагандой, газами, аэропланами, словомъ какъ то по новому… Такъ для чего же вамъ понадобилась старая муштровка, повороты, ружейные прiемы, маршировка подъ барабанъ, наконецъ, наша однообразная одежда, форма, такъ сказать, эти сабли? — Нордековъ не безъ тщеславнаго удовольствiя прикоснулся къ блестящимъ ножнамъ висѣвшей у него на боку сабли.

Немо укоризненно покачалъ головой. Точно говорилъ онъ: — «какъ же вы позабыли, что это азбука военнаго дѣла».

— Муштровка, мундиръ, оружiе, всегда носимое — создаютъ солдата. Когда придемъ на мѣсто, придется и ротныя ученiя пройти, и пострѣлять, и стрѣлковому дѣлу поучиться. Вамъ, именно вамъ, придется стать учителями и создателями той Русской армiи, которая должна будетъ замѣнить красную армiю. Какъ же вы создадите изъ крестьянина колхозника, изъ рабочаго, изъ Соловецкаго или Нарымскаго узника и ссыльно-поселеннаго доблестнаго солдата Русской армiи, какъ не этими старыми, вѣрными, испытанными и ничѣмъ незамѣненными и незамѣнимыми путями и методами? Одни изъ васъ ихъ основательно позабыли, другiе и вовсе не знали. Мнѣ надо было ихъ вамъ напомнить… Ну и для кинематографа тоже… Толпѣ это понятно, что въ кинематографѣ войска должны быть и молодцовато выправленными и хорошо муштрованными… Теперь когда вы знаете, что васъ ожидаетъ… Я никого не неволю… Силою заставлять кого бы то ни было спасать Россiю я не намѣренъ… Могу… но не хочу… Кто изъ васъ не желаетъ, считаетъ, что я его обманулъ?… Тому заявить Петру Сергѣевичу Ранцеву о томъ… Отпустить, вы сами понимаете, такихъ людей до срока я не могу… Слишкомъ много они знаютъ. Тотъ будетъ жить на острову… и сниматься… для фильмы въ обществѣ «Атлантида»… Согласно съ контрактомъ — въ теченiе года…

Натянутыя улыбки появились на лицахъ офицеровъ.

Капитанъ Немо поклонился и вышелъ въ сопровожденiи Ранцева изъ каютъ-компанiи.

XXXII

Въ шесть часовъ вечера пассажиры «Мстителя» стали собираться на палубѣ. На ней уже были сдѣланы нѣкоторыя приготовленiя для показа чего то. Большая часть палубы на ютѣ была отгорожена шнуркомъ, и за нимъ въ большомъ соломенномъ пароходномъ креслѣ сидѣла, развалясь, обезьяна. Она была одѣта въ бѣлый тропическiй костюмъ, свободно на ней висѣвшiй. Ея коричневая голова, покрытая рѣдкими, сбитыми, неприглаженными волосами, похожими на шерсть, ея морщинистое лицо, поросшее клочьями сѣдыхъ и бурыхъ волосъ, носъ, широкими открытыми ноздрями торчащiй впередъ, маленькiе, острые, сверлящiе глазки, все это было такое нечеловѣческое, обезьянье, что многiе и точно были далеко не увѣрены, что передъ ними человѣкъ. Два нѣмца изъ четвертаго взвода Нордековской роты были при ней. Въ довершенiе возможности предположенiя, что это и точно была обезьяна, тутъ же подлѣ стояли ящики съ морскими свинками и кроликами, будто и впрямь пассажирамъ «Мстителя» собирались показать какой то звѣринецъ. Электрическiй моторъ, ящики съ склянками, шесты на штативахъ были поставлены кругомъ обезьяны.

— Глянь, какой страшный… Что же это за звѣрюга такая?… — безцеремонно показывая на обезьяну пальцемъ, спрашивалъ Фирсъ Агафошкинъ, протискавшiйся въ первые ряды.

— Человѣкъ это, али нарочно, такъ для обмана, сдѣлано?

Вопросы и замѣчанiя Фирса создавали въ толпѣ смѣшливое, не серьезное настроенiе. Ожидали какого то, забавнаго, занятнаго представленiя и, конечно, никакого отношенiя не могущаго имѣть къ такому дѣлу, какъ спасенiе Россiи.

Команды: — «смирно» и «господа офицеры» прекратили шутки и разговоры.

Ранцевъ вышелъ на палубу.

— Господа офицеры, — сказалъ онъ. — Прошу стоять вольно и прослушать мои объясненiя.

Онъ подошелъ къ обезьянѣ и поздоровался съ нею.

— Глянь, какая ученая, — прошепталъ Фирсъ. — Лапку даетъ, совсѣмъ, ну — человѣкъ.

— Господа, — сказалъ Ранцевъ, — позвольте вамъ представить нашего сотрудника, знаменитаго химика Карла Леопольдовича Вундерлиха.

— Профессора Вундерлиха, — приподнимаясь съ кресла, — сказала обезьяна.

— Профессора Вундерлиха, — поправился Ранцевъ.

— Когда вамъ придется работать въ Россiи, постоянная опасность доведетъ ваши нервы до страшнаго напряженiя и вамъ будетъ нужно гдѣ то отдохнуть, собраться съ силами, перевооружиться, приготовить все вамъ нужное въ полной безопасности, зная, что никто вамъ не можетъ помѣшать… Вамъ тамъ надо будетъ имѣть собственную базу…

Обезьяна приподнялась и рукою тронула Ранцева, показывая, что она будетъ сама объяснять.

Ранцевъ отошелъ въ сторону.

— Когда ви биль дѣти, — начала обезьяна, моргая маленькими глазами и хитро поглядывая на окружавшихъ ее пассажировъ «Мстителя». — Когда ви биль маленьки, ви играль въ «кошка-мишка». Кошка появилась — миши въ домъ. Большевикъ это кошка… Ви — миши… Большевикъ появился — мишамъ надо спрятаться… Достать нельзя.

Вундерлихъ сказалъ нѣсколько словъ по-нѣмецки солдатамъ и тѣ поставили у бортовъ шесты съ зажимами.

Вундерлихъ показалъ на шесты.

— Слихаль въ банкахъ, у кассъ пускаютъ такой лучъ… Человѣкъ пошель — его убьютъ… Вотъ это тоже мои лучи. Здѣсь пускайтъ, тамъ принимайтъ… Далеко, хоть десять километровъ… Кто идетъ между, тотъ попадаетъ въ лучи… Ви сидитъ въ домъ, за эти шести. Миши идутъ… Теперь, смотрите, что происхождайтъ.

Онъ досталъ изъ ящика маленькую стеклянную баночку съ бѣлымъ порошкомъ и далъ ее солдату.

Тотъ укрѣпилъ ее на одномъ изъ штативовъ, давая направленiе стрѣлкѣ къ другому штативу, стоявшему у противоположнаго борта. Моторъ сталъ неслышно работать.

— Ви ничего не видитъ. Ничево и нѣтъ. Можете ходить сколько угодно. Пожальте ко мнѣ.

Но никто не двигался съ мѣста. Все было такъ таинственно, что казалось страшнымъ.

— Пожальте… Пожальте, ничего не боись. Ничего страшнаго.

Всѣ жались другъ къ другу, никто не трогался съ мѣста.

— Факсъ, иди ко мнѣ, - сказалъ Ранцевъ.

Ферфаксовъ, стоявшiй у борта послушно и смѣло, легкой охотничьей походкой прошелъ между шестами къ Ранцеву и обратно.

— Нишего и ньѣтъ, — кривясь въ безобразной усмѣшкѣ, сказалъ Вундерлихъ… — Теперь пускаю. Это смѣхучiй… Кто идетъ — смѣется… Хочетъ, не хочетъ — смѣется… Дольго… Цѣлiй часъ смѣется… такой смѣхачъ… Идти не можетъ… Поворачивайтъ назадъ… Спазма… Надо докторъ… Н-ню, между прочимъ… блягополюшна… Смѣхъ это здорово… Ошень хорошо для пишшеваренiй. Н-ню, кто желайтъ?… Маленькiй смѣхачъ.

— Господа, — сказалъ Ранцевъ, желаете попробовать. Ничего опаснаго для здоровья нѣтъ. Это вы будете употреблять, когда пожелаете оградить себя отъ ненужныхъ глазъ и ушей, но не желаете дѣлать зло.

Фирсъ Агафошкинъ стоялъ сбоку и впереди всѣхъ. Въ бѣломъ колпакѣ и поварскомъ фартукѣ онъ глупо ухмылялся, видимо сильно захваченный всѣмъ, что тутъ показывалось.

— Н-ну, — протянулъ онъ. — Нюжли же такая штука, чтобы смѣяться, ежели я, къ примѣру, плакать хочу?

— Иди, Фирсъ, — подтолкнулъ его Мишель Строговъ, стоявшiй рядомъ съ нимъ.

— А что?… He пойду?… — куражась и выступая впередъ, сказалъ Фирсъ. Онъ чувствовалъ себя предметомъ всеобщаго вниманiя и это подмывало его. — Отчего не пойти?… Да я!.. Съ Ереминскаго хутора казаки да ничего такого не пугались. Что мнѣ обезьяна сдѣлаетъ?… Подойду и скажу: — «дай мнѣ лапку, какъ генералу подавала»… Что тутъ страшнаго. Одна химiя и только.

Прикрывая сгибомъ локтя лицо и точно бросаясь черезъ огонь, Фирсъ Агафошкинъ стремительно побѣжалъ къ Вундерлиху.

Но, едва онъ дошелъ до линiи между штативами, какъ точно какая то невидимая сила откинула его назадъ. Онъ схватился руками за животъ и кинулся обратно въ толпу, сгрудившуюся подлѣ шканцевъ.

— Ха-ха-ха, — вопилъ онъ, корчась отъ смѣха. — Хо-хо-хо… Вотъ умора то!.. Ой-ой-ой… — Обезьяна то!.. ха-ха-а!..

Это было такъ странно и неожиданно, что кое кто не повѣрилъ. Казалось, что Фирсъ просто дуритъ, представляется… Молодой летчикъ Вѣха пошелъ медленными осторожными шагами черезъ невидимый лучъ. Но едва дошелъ до него, какъ повернулъ обратно. Видно было, какъ онъ всѣми силами старался удержать смѣхъ. Лицо его кривило спазмой, наконецъ, прорвало и -

— Ха-ха-ха, ха-ха-ха… — присоединилъ онъ свой смѣхъ къ неистовому дикому хохоту Фирса.

Еще два, три человѣка бросились, пытаясь быстро проскочить роковую полосу, но и ихъ невидимая сила отбрасывала и они корчились въ спазмахъ смѣха. Всѣхъ ихъ переловилъ докторъ Пономаревъ и повелъ въ прiемный покой отпаивать и успокаивать. И долго по трапамъ и корридорамъ парохода раздавалось неистовое, истерическое:

— Ха-ха-ха… хи-хи-хи… хо-хо-хо!..

XXXIII

Ранцевъ остановилъ токъ. Помощникъ Вундерлиха вынулъ склянку. Профессоръ досталъ изъ ящика колбочку съ розовымъ порошкомъ. Ее вставили на мѣсто прежней.

— Теперь, — самодовольно говорилъ Вундерлихъ, — это плакучiй. Кто теперь идетъ — плакать будетъ… Горько плакать… Н-ню тоже не опасно для здоровья ничуть… Слезы это тоже иногда ошень карашо… Успокаивайтъ нервы.

Но плакать, повидимому, никому не хотѣлось.

«Волевой» человѣкъ Мишель Строговъ, — ему эти опыты чрезвычайно понравились, въ нихъ онъ увидалъ хорошее средство испытанiя воли — вышелъ впередъ.

— Н-ну, — съ сомнѣнiемъ въ голосѣ протянулъ онъ и пошелъ твердыми шагами боксера, идущаго на противника черезъ полосу. Было видно, какъ, вступивъ въ промежутокъ между шестами, онъ заставлялъ себя сдѣлать еще шагъ, но потомъ схватился за глаза руками и быстро пошелъ назадъ. Слезы градомъ лились изъ подъ пальцевъ. Непроизвольная спазма рыданiй кривила лицо. Онъ уже не въ силахъ былъ дольше держаться и громко зарыдалъ. Докторъ Пономаревъ подхватилъ его подъ руки и бережно повелъ внизъ. Зрители стояли, нахмурившись. Никто не пожелалъ повторять опыта Мишеля Строгова.

Склянку съ розовымъ порошкомъ вынули, самъ Вундерлихъ пошелъ вставлять въ штативъ новую скляночку съ сѣрымъ порошкомъ.

Онъ обратился къ Ранцеву:

— Я попросилъ бы васъ поставить офицеръ впередъ, чтобы никто не ходилъ теперь. Это ошень опасный лучъ… Это «капучiй»… Теперь, кто идетъ… большевикъ… шмерть…

Его помощники перенесли кроликовъ и морскихъ свинокъ къ публикѣ. На палубѣ было томительно тихо.

— Знаешь, — прошепталъ Парчевскiй, обращаясь къ Нордекову, — совсѣмъ, какъ въ циркѣ передъ какимъ нибудь опаснымъ сальто мортале. И чего не придумалъ человѣкъ? He даромъ онъ и на человѣка не похожъ…

— Fertig? — спросилъ Вундерлихъ.

— Jawohl, — отвѣтилъ помощникъ, державшiй клѣтки.

— Пускайте кроликъ и швиней.

— He надо… не надо, — раздались голоса. — Вѣримъ и такъ!

Кролики и свинки побѣжали за приманкой. Едва они достигли роковой черты, какъ стали падать и дрыгать лапками въ смертельной конвульсiи.

Тяжелая тишина стояла на палубѣ. Помощники Вундерлиха выбросили тѣла свинокъ и кроликовъ за бортъ на съѣденiе акуламъ. Всѣ вдругъ заговорили.

— Да… Ну и придумано, — сказалъ Нордековъ. — Дьявольская какая штука.

— А какъ же противъ большевиковъ то! Другого средства нѣтъ!.. Травить ихъ, подлецовъ надо, — сказалъ Амарантовъ.

— Это какъ въ крѣпости, за такими лучами.

— Если не вретъ профессоръ, что на десять верстъ идетъ его лучъ такъ лучше всякой крѣпости.

— Изъ пушекъ пали, не долетитъ.

— Главное, господа, то, что можно поставить въ любомъ мѣстѣ.

— И притомъ совершенно непримѣтно.

— Д-да… Это не авантюра.

— Какая тамъ авантюра!.. Самого Сталина смѣяться заставимъ.

— А потомъ и плакать…

Возбужденiе становилось сильнѣе. Люди перемѣшались и какъ то не замѣтили, какъ Вундерлихъ съ его аппаратами исчезъ, точно сквозь палубу провалился. На мѣсто его «штучекъ» поставили небольшой радiо-прiемникъ и завели моторъ. Хоръ Амарантова и пѣвчiе Гласова приблизились къ нимъ.

Вечеръ былъ тихъ и прохладенъ. «Мститель» несся по спокойному океану. Передъ нимъ спускалось къ морской равнинѣ румяное солнце.

ХХХIV

Высокiй сѣдобородый финляндецъ подошелъ къ аппарату и сталъ объяснять его устройство.

— Господа, если кто изъ васъ знакомъ съ аппаратами радiо, тотъ можетъ видѣть, что мой аппаратъ нѣсколько иного устройства, чѣмъ всѣ практикуемые теперь аппараты. Сейчасъ въ Европейской Россiи позднiй вечеръ. Во всѣхъ казармахъ, въ лагеряхъ, въ клубахъ красныхъ командировъ, въ избахъ читальняхъ люди собрались подлѣ своихъ и общественныхъ радiо-аппаратовъ, чтобы слушать объявленную программу. Я беру своимъ приборомъ ихъ волну. Я слушаю ихъ, и потомъ я пускаю особую свою волну. Назначенiе ея съѣсть, такъ сказать, ихъ волну, уничтожить ее, не заглушить шумомъ, какъ это дѣлается обыкновенно, но просто парализовать ее. Я не буду объяснять вамъ техническихъ подробностей, какъ это дѣлается. Скажу только, я заставляю ихъ аппараты замолчать, и сейчасъ же пускаю свою волну и она имъ всюду, гдѣ они приготовились слушать свое даетъ наше. Я имъ навязываю въ ихъ же аппараты свою программу. Сегодняшняя наша программа предназначена для красной армiи по преимуществу. У нихъ сегодня… — Лагерхольмъ вынулъ записочку — у нихъ сегодня… въ эти часы… Да… Станцiя «имени Коминтерна»: — «Комсомольская Правда» — это передача газетнаго номера. «Крестьянскiя передачи», — «Музыка танца», станцiя «Опытный передатчикъ»: — «часъ пiонера и школьника», «лекцiя по физ-культурѣ«и «Русскiя пѣсни».. Какъ видите, программа небогатая и какъ далеко ей до европейскихъ программъ. Возьмемъ для начала станцiю «имени Коминтерна».

Лагерхольмъ покрутилъ кружки, навелъ, прислушался, навелъ еще, повернулъ аппаратъ, и сейчасъ же ясно и четко, будто тутъ рядомъ кто то говорилъ, раздалось:

— Бюрократизмъ, помноженный на безотвѣтственность, сложенный съ нелегкой организацiей аппарата даетъ вотъ какiе плоды…

— Ну, это очевидно «Комсомольская Правда» передаетъ содержанiе своего номера. Итакъ мы начинаемъ вмѣсто ихъ скучной, всѣмъ въ зубахъ навязшей чепухи

подавать нашу программу. Викторъ Павловичъ, прошу начинать…

Амарантовъ взмахнулъ бѣлой палочкой.


— Разъ, два, три… четыре…


Прекрасный оркестръ заигралъ старинный «Петровскiй» маршъ.

Какъ только онъ кончилъ, хоръ Гласова, дополняя и освѣщая то, что игралось запѣлъ:



— Знаютъ турки насъ и шведы
И про насъ извѣстенъ свѣтъ…
На сраженья, на побѣды
Насъ всегда самъ царь ведетъ…



Красивымъ переливомъ, понизивъ голоса, пѣвчiе продолжали:



— Съ нами трудъ онъ раздѣляетъ,
Съ нами онъ всегда въ бояхъ,
Счастьемъ всякъ изъ насъ считаетъ —
Умереть въ его глазахъ…



— Кто тамъ въ Россiи слыхалъ когда эту пѣсню, тотъ пусть ее вспомнитъ, кто никогда не слыхалъ, пусть узнаетъ во что вѣрила, чему служила старая Русская армiя, — сказалъ Ранцевъ.

Послѣ пѣвчихъ къ аппарату подошелъ Ванечка Метелинъ и своимъ красивымъ, приспособленнымъ для радiо голосомъ сталъ говорить:

— Слушайте Русскiе, что вамъ говоритъ Русская Правда: — «Русскiй царь Александръ Второй уничтожилъ крѣпостное право… Да будетъ имя его благословенно во вѣки!.. Инородецъ коммунистъ Сталинъ возстановилъ крѣпостное право. — Да будетъ его имя проклято во вѣки!»

Снова заигралъ оркестръ. Съ рѣдкимъ подъемомъ — музыкантамъ казалось, что они видятъ необъятную Россiю, слушающую ихъ черезъ сотни радiо — оркестръ игралъ «увертюру 1812-го года» Чайковскаго.

Настроенiе оркестра передавалось и слушателямъ на палубѣ. Всѣ задумались, всѣ притихли… Мысли каждаго были тамъ, куда невидимыя волны несли прекрасную музыку, полную патрiотическаго порыва и вдохновенiя.

Программа продолжалась.

— «Братская пѣсня», — провозгласилъ Метелинъ. И съ молитвеннымъ умиленiемъ началъ:



— Вѣйся бѣло-сине-красный,
Братскiй Крестный Стягъ…
Всѣ — къ прекрасной цѣли ясной!..
Сгинетъ красный врагъ!..
Ужъ даетъ святые всходы
Братскiй нашъ посѣвъ!..
Съ братскимъ знаменемъ свободы
Встанетъ Русскiй гнѣвъ!
И придетъ на гибель Змiю
Русской Правды часъ.
Господи!.. Спаси Россiю!..
И помилуй насъ!..
Павшимъ — рай!.. На бой живые!..
Коммунизмъ умретъ!..
Съ нами Богъ!.. Жива Россiя!..
За нее впередъ!..1[6]



Глубоко задумавшись стоялъ Нордековъ. Онъ даже не слышалъ, какъ прекрасный баритонъ Гласовскаго хора запѣлъ пѣсню о Кудеярѣ.

«Если все это меня такъ волнуетъ», — думалъ Нордековъ. — «Что же должны испытывать въ Россiи, гдѣ одни никогда не слыхали такого смѣлаго слова, такого открытаго призыва къ борьбѣ и побѣдѣ, другiе, можетъ быть, когда и слыхали, да совсѣмъ позабыли и опустились въ тяжелой повседневной жизни. Господи, спаси Россiю и помилуй насъ!

И, если это будетъ каждый день… постоянно будить, сѣять новыя мысли, толкать на борьбу? Отъ слова родится дѣло… И мы ему поможемъ»…

Въ его мысли ворвались громкiя и убѣдительныя слова Метелина. Онъ опять стоялъ у аппарата.

— Красноармеецъ!.. Зачѣмъ у тебя голова на плечахъ и штыкъ въ рукахъ… Чтобъ помогать держать твою мать Россiю въ рабствѣ?… Кому ты долженъ передъ своею совѣстью служить?… Народу?… А?… Народу?!.. Народу?!! Такъ и служи народу. Избавь его отъ разбойничьяго Антихристова ига… Подымай на штыки комиссаровъ!.. Требуй отъ Русскихъ начальниковъ, чтобы вели тебя добывать Русскую власть и Русскую свободу!.. Становись подъ Русское знамя!.. Коммунизмъ умретъ — Россiя не умретъ…[7]

— Вотъ это, ваше высокоблагородiе, — сказалъ незамѣтно подошедшiй къ Нордекову Нифонтъ Ивано вичъ, — и точно утѣшительное слово. Радостно слушать… Нехай тамъ послухаютъ и вникнутъ…

Солнце заходило. Оно коснулось краемъ морскихъ просторовъ. Трубачъ протрубилъ повѣстку къ зарѣ. Рота Нордекова стала строиться на повѣрку. Радiо концертъ былъ конченъ.

Когда расходились по каютамъ у всѣхъ была одна мысль.

«Да, это для Россiи…. Да, это за Россiю… Это не наша прошлая партiйная грызня… Это точно настоящее дѣло… Кто намъ тутъ на «Мстителѣ«посмѣетъ помѣшать дѣлать, что мы хотимъ, что мы признаемъ нужнымъ… А, когда будетъ не палуба парохода, а цѣлые острова Галапагосъ!?…»

Эти люди послѣ столькихъ лѣтъ эмигрантскаго отчаянiя, слабости, упадка духа, первый разъ чувствовали себя сильными, твердыми, способными на дѣло спасенiя Родины, стойкими для борьбы. Съ вѣрою и уваженiемъ они думали о томъ, кто все это среди эмигрантскаго хаоса, разсѣянiя и безтолочи придумалъ, организовалъ, создалъ и устроилъ и кто скрылся подъ такимъ страннымъ именемъ:

— Капитанъ Немо.

Томъ II

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ОСТРОВА ГАЛАПАГОСЪ

Галапагосскiе острова — названiе принадлежащаго къ южно-американской республикѣ Эквадору и лежащаго по обѣ стороны экватора между 70° и 74° з. д. (отъ Гринвича) архипелага изъ 11 большихъ и малыхъ острововъ (Islotes) изъ которыхъ Альбермаль (427б кв. км.) самый большой, занимаютъ вмѣстѣ пространство въ 7643 кв. км. Всѣ они вулканическаго происхожденiя и возвышаются до 1500 м. надъ уровнемъ моря…

…Несмотря на то, что эти острова лежатъ въ разстоянiи лишь 1000 км. отъ материка, ихъ флора, птицы, рыбы и земноводныя представляютъ по большей части такiя особенности въ своемъ устройствѣ, какихъ вовсе не встрѣчается на материкѣ…

…Они долго назывались заколдованными (escantados) островами, потому что при господствующемъ тамъ быстромъ теченiи и безвѣтрiи до нихъ трудно добраться и не менѣе трудно удалиться отъ нихъ…


«Энциклопедическiй словарь Брокгауза и Ефрона».


I

Подъ вечеръ на горизонтѣ показался берегъ. Дулъ порывистый, рѣзкiй, знойный вѣтеръ. Онъ несъ съ собою дыханiе земли. Пахло пряными травами и цвѣтами. Сильно качало.

Острый и высокiй носъ парохода вдругъ поднимался и заслонялъ собою далекую, мутную линiю берега, опѣненнаго сильнымъ прибоемъ, и тогда не было видно океана, но передъ глазами зловѣще горѣло красными огнями закатное небо. Лиловыя густыя облака тѣснились подъ небосводомъ. Потомъ вдругъ съ грохотомъ и плескомъ пароходъ обрушивался въ волны, зарывался въ нихъ, обдавая пѣною и брызгами немногихъ пассажировъ, стоявшихъ на бакѣ и тогда передъ глазами были безконечные ряды волнъ, несущихся въ непрерывной чередѣ навстрѣчу пароходу. Бѣлые гребни вспыхивали и погасали въ утомительномъ однообразiи.

На бакѣ подлѣ лейтенанта Деревина собралось нѣсколько человѣкъ. Къ нимъ подошелъ мучимый морской болѣзнью Нордековъ и прислушался къ тому, что разсказывалъ молодой лейтенантъ.

Деревинъ съ апломбомъ настоящаго морского волка, бывалаго моряка, показывалъ пальцемъ вдаль и объяснялъ, что и гдѣ находится.

— Это, господа, передъ нами группа большихъ Антильскихъ острововъ направо, а тамъ къ лѣвому борту чуть намѣчаются малые Антильскiе острова. Вотъ это должно быть Санъ Доминго, тамъ Порто Рико. Мы направляемся, держимъ курсъ, — поправился онъ — на проливъ Мона.

— Вы развѣ тутъ когда бывали? — спросилъ Нордековъ.

Деревину не хотѣлось признаться, что это первое его настоящее плаванiе. Онъ скосилъ глаза на полковника, сдѣлалъ видъ, что не слышалъ вопроса и продолжалъ разсказывать то, что сообразилъ, стоя на вахтѣ и глядя на карту, гдѣ былъ проложенъ ихъ путь.

— Я полагаю, мы ночью пройдемъ проливъ… Вотъ качать то будетъ! — Сашка держись — начинается! — кое кто основательно рыбокъ покормитъ… Завтра за день пересѣчемъ Антильское море и къ ночи подойдемъ къ Панамскому каналу. Вотъ я не знаю, какъ проходить то его будемъ, сейчасъ же ночью, или днемъ. Жуткое, знаете, мѣсто. Я бы того… Пушки то къ чортовой матери… Въ океанъ… Придраться могутъ… Вмѣсто родимаго то нашего Андреевскаго флага опять какой нибудь Вампукистый вывѣсилъ, чтобы и не разобрать, что за нацiя… А то — таможни… Досмотръ… То да се… Америка… Сами понимаете, шутки босы съ этимъ народомъ…

— У насъ сухой режимъ, — пробасилъ Амарантовъ. — Чего ей больше надо. Рюмки коньяку нигдѣ не найдешь…

— Ну, а нащупаютъ аэропланы… Вонъ у полковника винтовки совсѣмъ открыто въ пирамидахъ стоять… Что хорошаго? Еще хорошо, что волна. Никого не видно. Рыбачьихъ лодокъ и тѣхъ нѣтъ… А то тутъ, въ Антильскомъ морѣ, застукаютъ и никуда не подашься.

Подводная какая нибудь этакая лодка.

— А да ну васъ, — недовольно сказалъ Нордековъ. — Что вы каркаете. Тошно и безъ васъ.

Онъ отошелъ отъ группы и спустился въ каюту. Тамъ на койкѣ лежалъ его соплаватель Парчевскiй. Несмотря на жару онъ укуталъ полотенцемъ голову и закрылся одѣяломъ. При входѣ Нордекова онъ повернулся къ нему и болѣзненно застоналъ.

— Что это, Георгiй Димитрiевичъ, — капризно проговорилъ онъ. — Когда же все это кончится? Не могу я больше. Всѣ мои внутренности наизнанку выворотило. Я не нанимался плавать по морямъ…

— Вы думаете, мнѣ то легче, — укладываясь на койку, проворчалъ Нордековъ.

— Хоть бы малюсенькую этакую рюмашечку коньяку… Я у доктора нашего просилъ. Принесъ валерьяновыхъ капель, а отъ нихъ еще хуже мутитъ. Говоритъ, что коньяку нѣтъ… Вретъ, поди. Не можетъ того быть, чтобы у доктора, да коньяку не нашлось. Вѣдь умирающимъ даютъ… Правда, Георгiй Димитрiевичъ? А я почти что умирающiй…

— Тутъ, Евгенiй Ивановичъ, другое меня мучаетъ. Мы и точно идемъ на острова Галапагосъ. Не для съемокъ же?.. Скажите мнѣ, что же все это значитъ? Вооружены до зубовъ. Всю Совдепiю своими Вундерлиховыми газами задушить можемъ, а премъ на острова Галапагосъ… И вѣдь это не тайна. Объ островахъ то этихъ основательно кричали въ Парижѣ. Это не какiе нибудь тамъ совсѣмъ необитаемые острова. Тамъ, я читалъ какъ то въ газетахъ, уже поселился какой то нѣмецъ… Поди и радiо найдется. Разгружаться то станемъ… Все и станетъ ясно, что мы за публика… Интервенты… Острова принадлежатъ республикѣ Экуадоръ. Вы не знаете, кстати, что республика то эта признала совѣты, или нѣтъ? А если, знаете, признала, да тамъ уже и полпредство есть… Вотъ вы и подумайте, милый, чѣмъ все это можетъ окончиться.

— Думать, Георгiй Димитрiевичъ, никакъ не могу.

То мѣсто, которымъ думаютъ, перемѣстилось у меня на другое совсѣмъ мѣсто. Плохо мнѣ.

— А я, какъ стану думать и качку позабуду и такъ мнѣ станетъ неспокойно. А что ежели да онъ просто сумасшедшiй?… Вотъ вѣдь забавная исторiйка то выйдетъ!..

Нордековъ поднялся съ койки.

— Вы куда же?

— Томитъ меня. Не могу я такъ пребывать въ неизвѣстности. Я и качку не чую. Пойду посмотрю, какъ и куда несетъ насъ эта страшная сила.

На палубѣ было пусто. Тропическая ночь наступила. Шли съ погашенными огнями. Ни на клотикахъ, ни бортовыхъ фонарей зажжено не было. Флаги были убраны. Пароходъ несся, пѣня волны и колыхаясь на нихъ. Вдоль борта, ловко соразмѣряя свои шаги съ качкой, прямой и стройный ходилъ взадъ и впередъ Ранцевъ. Его увѣренный видъ немного успокоилъ Нордекова. Онъ хотѣлъ было подойти къ нему и заговорить, но побоялся.

Нордековъ постоялъ у борта. Зловѣщая, нелюдимая ночь была кругомъ. Тучи закрыли полъ неба. Не было видно звѣздъ, и только блистала, сверкала, сполохомъ играла и вспыхивала за Антильскими Островами синяя пламенная зарница. Она, отражаясь въ кипѣнiи волнъ, серебромъ зажигала пѣну. Мiръ казался страшнымъ.

Нордекову, какъ часто эти дни, пришла въ голову навязчивая мысль, «что какъ ничего этого и нѣтъ… Есть только сонъ… Небытiе… зловѣщiе призраки… Непонятная и неуютная жизнь… Господи, неужели, авантюра?… Обманъ честныхъ и простодушныхъ Русскихъ офицеровъ!..

II

Передъ разсвѣтомъ Нордековъ вышелъ на бакъ. Тамъ уже были Мишель Строговъ, Фирсъ Агафошкинъ и князь Ардаганскiй. Михако, вооружившись биноклемъ, смотрѣлъ вдаль.

Качка продолжалась. Нордековъ изъ за нея и своихъ тяжелыхъ навязчивыхъ мыслей не спалъ всю ночь и теперь чувствовалъ себя совсѣмъ скверно. Въ мозгахъ и у него, какъ у Парчевскаго, что то передвинулось и онъ ничего не могъ толкомъ сообразить.

Михако и Строговъ спорили о томъ, могли за ночь пройти Антильское море и Панамскiй каналъ или нѣтъ.

— Ну что вы, князь, — сказалъ Нордековъ. — Какъ бы мы скоро ни шли, дай Богъ къ разсвѣту подойти ко входу въ каналъ. А тамъ неизбѣжныя формальности… Да по каналу, слыхалъ я, ходятъ такъ тихо, что почти сутки надо потратить на его прохожденiе.

— Но тогда, господинъ полковникъ, что же это такое? Я тамъ, съ нашего праваго борта вижу въ бинокль сплошной берегъ. Какой же это можетъ быть бе-регъ, какъ не Американскiй? И смотрите, какъ восходитъ солнце. He сзади, а съ лѣваго борта. Мы идемъ на югъ.

— Вѣрно… Послушайте, князь. Я ничего толкомъ сообразить не могу. Это отъ качки вѣроятно. Если мы прошли каналъ и повернули на югъ вдоль Американскаго берега, это Колумбiя. Она должна быть у насъ съ лѣвой стороны… Такъ… А вы говорите, что берегъ виденъ съ праваго борта. Да берегъ ли это?

— Берегъ… A то что же?

— А чортъ его знаетъ что. Впрочемъ, послушайте… Мы идемъ по вашему вдоль берега на югъ. Солнце, значитъ, должно восходить изъ за Америки. Америка должна быть на востокъ отъ насъ… А между тѣмъ солнце восходитъ… Восходитъ… Гдѣ?… Въ океанѣ.

Къ нимъ подошелъ Нифонтъ Ивановичъ и прислушался къ ихъ спору.

— Постой, — сказалъ съ самоувѣренно глупымъ видомъ Мишель Строговъ, трогая отца за рукавъ. — Что ты говоришь, Америка на востокѣ… Америка… Какъ же это можетъ быгь… Америка всегда на западѣ.

Это разсужденiе точно ошеломило полковника.

— Какъ на западѣ?…

— Конечно, на западѣ, - подтвердилъ и князь Ардаганскiй. — Японiя и Дальнiй востокъ на востокѣ. Вѣдь тогда по вашему выходитъ, что Японiя и Дальнiй Востокъ на западѣ. Страна Восходящаго солнца… A солнце всегда восходитъ на востокѣ. Какъ же востокъ можетъ быть ыа западѣ…

Полковника серьезно укачивало. Было мгновенiе, когда явилась потребность подойти быстро къ борту, но онъ удержался, и отъ этого еще хуже стала работать голова.

— Вы, Михако, говорите какую то ерунду. Какъ востокъ на западѣ?

— Это вы такъ сказали, господинъ полковникъ.

— Да, это сказалъ я. He отрицаю. Принимая шарообразность земли, если ѣхать на западъ — прiѣдешь на востокъ.

— Ну что ты, — съ прежнимъ апломбомъ все знающаго человѣка сказалъ Мишель. — Колумбъ ѣхалъ все на западъ и прiѣхалъ въ Америку.

— Да, конечно, въ Америку. Онъ и открылъ Америку, — подтвердилъ князь Ардаганскiй.

Полковникъ начиналъ раздражаться.

— Это все потому, князь, — сказалъ онъ, — что вы учились въ иностранной школѣ… Васъ не основательно учили… Если мы, такъ сказать, проткнули Америку, пройдя каналъ, мы оставили ее сзади себя и она очутилась на востокѣ.

— Опять Америка на востокѣ, - съ досадою наотца сказалъ Мишель. — Этого никогда не можетъ быть.

Полковника такъ качнуло, что онъ едва сдержался. Надо было бѣжать въ каюту, но ноги стали какъ изъ ваты… Голова мутилась. Эта новая молодежь хоть кого могла довести до морской болѣзни.

— Дозвольте, ваше вышкородiе, я васъ примирю, — довѣрительно сказалъ Фирсъ Агафошкикъ. — Я такъ полагаю, что это все происходитъ отъ качки. Вчора лейтенантъ Деревинъ очень даже явственно объяснялъ. Отъ качки происходитъ девiацiя компаса и отъ того не разберешь, гдѣ какая сторона.

— Молчи, обормотъ, — вмѣшался Нифонтъ Ивановичъ. — Что ты можешь понимать, когда образованные люди въ толкъ не возьмутъ, что происходитъ. Солнышко, ваше высокоблагородiе, точно изъ за моря восходитъ, какъ и вчора, какъ и третьева дня, какъ а завсегда. Потому такъ ему отъ Господа положоно. И солнышко завсегда изъ воды восходитъ, потому такъ Господь сотворилъ, чтобы ему омыться можно было.

— А да ну васъ, — съ досадою крикнулъ полковникъ и, прижимая платокъ ко рту, побѣжалъ къ борту. Постоявъ надъ волнами, онъ съ сине-зеленымъ лицомъ, шатаясь и хватаясь за что попало, — ноги его совсѣмъ не держали — прошелъ къ люку и сталъ спускаться въ каюту.

Онъ легъ на койку и съ головою укутался въ одѣяло. Голова, ставшая было ледяной, начала согрѣваться и соображенiе возвратилось къ нему.

«Конечно, «Мститель», не доходя Панамскаго канала, повернулъ на югъ. Почему?… Потому ли, что опять обманъ, или съ такимъ контръ-революцiоннымъ грузомъ не рискнули идти черезъ каналъ? Можетъ быть и по радiо передали, чтобы не совались туда… Значитъ, идемъ кругомъ Америки. Значитъ… Все таки?… Острова Галапагосъ?… Какъ вее это глупо выходитъ.

Нордековъ подѣлился своими мыслями съ Парчевскимъ, но тотъ отнесся ко всему этому холодно.

— Идемъ къ Фалкландскимъ островамъ, будемъ огибать мысъ Горнъ. Тутъ, дорогой, грустно одно, что значитъ, намъ безъ конца предстоитъ болтыхаться по этимъ проклятымъ морямъ.

Неожиданная перемѣна курса была замѣчена и другими пассажирами «Мстителя», и снова начались «разговорчики».

Капитанъ Волошинъ сказалъ, что «Мститель» тщательно избѣгалъ курса «большихъ» линiй, по которому идутъ пароходы изъ Европы въ порты Южной Америки: — Паранаибо, Пару, Пернамбуко, Бахiю и Рiо де Жанейро. Онъ взялъ курсъ какъ будто къ острову святого Павла и направлялся въ таинственную и самую глубокую часть Атлантическаго океака, въ такъ называемый «ровъ Романша», гдѣ морская карта показывала глубину до 7370 метровъ, гдѣ рѣдкiе въ этихъ частяхъ океана мореплаватели отмѣтили частыя землетрясенiя и появленiе и исчезновенiе скалъ и острововъ. «Мститель» срѣзалъ на своемъ таинственномъ курсѣ Саргассово море, гдѣ плаванiе почиталось опаснымъ, шелъ навстрѣчу невѣдомымъ морскимъ теченiямъ, тамъ, гдѣ годами не бываетъ ни одного парохода, ни одного паруснаго судна, гдѣ точно пустыня залегла въ океанѣ.

Французы матросы болтали о морскихъ змѣяхъ въ нѣсколько сотъ метровъ длиною, объ ундинахъ, наполовину женщинахъ, наполовину рыбахъ. Говорили объ особыхъ водоросляхъ запутывающихъ пароходные винты до такой степени, что они ломаются. Разсказывали и старую легенду о «Летучемъ Голландцѣ«, о кораблѣ, непремѣнно парусномъ, идущемъ наперерѣзъ курса, безъ людей и капитана… Боялись встрѣчи съ нимъ. Она всегда предвѣщала несчастiе.

Жара, качка, неизвѣстность, куда же, наконецъ, идутъ, все это усиливало нервность пассажировъ. Хоръ не пѣлъ. Музыка не играла, и по каютамъ и въ помѣщенiи команды тихо шептались и передавали слухи и свои наблюденiя за отстоянныя вахты.

«Мститель» шелъ неровно. По ночамъ онъ часто стоялъ. Машина не работала. Онъ мѣнялъ курсъ. Точно онъ искалъ что то, или ожидалъ кого то.

Въ каютъ компанiи состоялось собранiе старшихъ чиновъ. Подъ давленiемъ младшихъ, въ виду ихъ нервности, было вынесено постановленiе выразить недовѣрiе капитану Немо, отправить для этого къ нему депутацiю и потребовать объяснеиiй.

Ранцевъ доложилъ о происшедшемъ капитану Немо.

— Скажи имъ, — твердо, раздѣльно произнося каждое слово, сказалъ Немо, — пусть явятся ко мнѣ. Я надѣну на нихъ кандалы и прикажу гирляндой повѣсить на нокахъ рей. Или мы офицеры и идемъ уничтожать коммунистовъ, или мы глупыя, нервныя бабы… У насъ нѣтъ больше кинематографическаго общества, это всѣ теперь знаютъ, но есть отрядъ людей, готовыхъ все, до самой жизни, отдать за Родину. Я требую отъ нихъ дисциплины, повиновенiя и бодрости… Бодрости, этого высшаго качества офицера… Понялъ?…

Ранцевъ передалъ слова капитана Немо старшимъ. Тѣ промолчали и смирились.

Въ эту ночь усиленно работало радiо. Оно подавало сигналы бѣдствiя: S.O.S. Радiо взывало о помощи. Оно говорило, что пароходъ «Немезида», вышедшiй 9-го iюня изъ порта Сенъ Назэръ съ артистами кинематографическаго общества «Атлантида» получилъ въ открытомъ морѣ по неизвѣстнымъ причинамъ пробоину и тонетъ. Радiо указывало координаты къ востоку отъ острова Санъ Доминго, тамъ, гдѣ «Мститель» былъ пять дней тому назадъ.

И это стало извѣстно въ каютъ компанiи. Но теперь всѣ мрачно молчали. «Значитъ такъ надо. Значитъ, спасать Россiю надо было людьми, которыхъ всѣ считаютъ погибшими… Людьми — «отпѣтыми»… Можетъ быть это и правильно»…

Но мучительною болью сжимались сердца за родныхъ, за женъ и дѣтей. Особенно — за женъ. При тяжелой и полной всякихъ соблазновъ Парижской жизни, что, если жены то за это время повыйдутъ замужъ, на самомъ законномъ основанiи считая себя вдовами?

По просьбѣ Ферфаксова Ранцевъ доложилъ все это капитану Немо. Тотъ глубоко задумался. Что то размягчеиное и нѣжное появилось въ его обыкновенно суровыхъ и строгихъ глазахъ. Какъ удивился бы Ранцевъ, если бы онъ могъ понять и постигнуть, чей образъ вдругъ всталъ въ памяти его начальника и друга.

— Такъ скоро замужъ не выйдутъ, — задумчиво сказалъ Немо. — Передай, чтобы не безпокоились и не волновались… При первомъ же случаѣ, а онъ будетъ очень скоро, — я дамъ знать всѣмъ семьямъ, что ихъ главы живы и здоровы. Это, конечно, рискъ… Но что же дѣлать.

Онъ помолчалъ. Потомъ, горько усмѣхнувшись, добавилъ:

— Мы идемъ спасать Россiю… Теперь всѣ это знаютъ… Сомнѣнiй быть не можетъ… Мы клялись все ей отдать… Такъ неужели же ей не отдадимъ женъ нашихъ и дѣтей?… Какъ ты отдалъ… свою дочь… Россiя требуетъ жертвъ… Посмотри, что дѣлается тамъ… Какой тамъ ужасъ… Родителей отрываютъ отъ дѣтей, мужей отъ женъ и отправляютъ въ голодную, кошмарную ссылку… Мы идемъ прекратить это. Такъ пожертвуемъ же спокойствiемъ нашихъ близкихъ. Ужели недостойна Россiя этой жертвы?… И пусть догадаются и поймутъ… Это же нужно… Особенно въ виду «разговорчиковъ» нужно…

И еше прошла мучительная, полная скрытыхъ волненiй недѣля. Mope успокоилось. И съ его успокоенiемъ, казалось, успокаивались и нервы у пассажировъ «Мстителя». Вѣтеръ стихъ. Полный штиль сталъ надъ моремъ.

Океанъ былъ, какъ голубое масло.

III

Утро было несказаныо прекрасное. И, какъ это бываетъ подъ тропиками, оно народилось вдругъ, безъ призрачныхъ сумерекъ, безъ блѣднаго и больного разсвѣта. Сразу въ темноту ворвались свѣтлые, еще далекiе, заокеанскiе лучи, розовой пеленой подернулась водная равнина, и — вотъ оно — въ золотой порфирѣ, слѣпя горячими лучами, неслось въ небесную твердь румяное, точно заспавшаяся на горячей пуховой подушкѣ полная красавица, солнце! Ослѣпительно заблисталъ недвижный, ни однимъ дуновенiемъ вѣтерка непоколебленный океанъ.

«Мститель» бѣжалъ ровнымъ увѣреннымъ бѣгомъ. Въ обѣ стороны отъ киля съ тихимъ шипѣнiемъ расходились серебряныя полосы, становились все шире и ниже, отливали перламутромъ и исчезали подъ самымъ небосводомъ. Съ высокаго борта были видны громадныя, толстыя, шарообразныя медузы. Изъ подъ ихъ полупрозрачныхъ шапокъ свисали не то щупальцы, не то листья и тихо колебались, то ли отъ движенiя водныхъ струй, то ли потому, что онѣ были живыя. Ихъ тѣла горѣли опаловыми, загадочными огнями. Въ сонной водѣ, озаряемой косыми солнечными лучами играли стайки голубыхъ стройныхъ рыбокъ.

— Макрель, — сказалъ Нифонтъ Ивановичъ. Онъ только что заварилъ на всю команду чай и вылѣзъ изъ своего горячаго камбуза вздохнуть на вольномъ воздухѣ и полюбоваться Божьимъ мiромъ. — Ежели бы, скажемъ, сѣть забросить, ба-альшой уловъ получить можно. Только рыба здѣсь, позволительно сказать — дрянь… Никакого съ ей проку нѣтъ.

На палубу поднимались пассажиры. Послѣ качки все не могли оправиться, да и тропическая жара размаривала.

Полковникъ Парчевскiй вышелъ въ легкой пестрой пижамѣ и въ широкой соломенной шляпѣ.

Чуть слышно, мѣрно и ровно, работали нефтяные Дизеля. Пароходъ точно дышалъ, подаваясь впередъ.

Въ ясномъ небѣ видно было далеко. Голубой сводъ безъ облака, синее море безъ морщинки и горитъ, горитъ, не желая погаснуть, золотая полоса на востокѣ. Океанъ жадно отражалъ солнечный блескъ.

Къ старому Агафошкину подходили пассажиры. Пришелъ и Нордековъ, хмурый, съ помятымъ желтымъ лицомъ. На протянутыя ему для здорованiя руки недовольно покосился.

— Извиняюсь, господа, еще не умывался.

— Ваше высокоблагородiе, — довѣрительно, как къ своему, съ одной виллы «Les Coccinelles» пришедшему сюда, будто своему однохуторцу обратился къ нему Нифонтъ Ивановичъ. — И чего въ толкъ не возьму. У насъ, скажемъ, Донъ и Азовское море. Ну — ры-ыбы — несосвѣтимая сила. Осетры… Бывало Императо ру въ презентъ готовимъ, Гниловская станица займется, постарается, ей Богу — въ сажень! Мясо тебѣ плотное, хоть ножомъ его рѣжь, опять же судакъ. Самъ цвѣтной, полосатый, а мясо тебѣ бѣлое и ну вкусное же… Или красноперые чекомасы. Вкусъ у нихъ… Особливо ежели въ маслѣ или въ сметанѣ прожарить… Тутъ развѣ рыба?… He поймешь ничего… Она и свѣжая воняетъ. Чуть заглядѣлся — и расползлась. Жевать станешь, ну чистая резина. А уже казалось бы такiя моря, что тутъ то бы осетрамъ раздолье. Или, можетъ, на днѣ сидятъ?.. Они на днѣ то больно любятъ… Въ илъ зароется и не поймешь, корчага, али осетеръ.

Нифонтъ Ивановичъ, прикрывъ глаза, оглядѣлъ небосводъ. Онъ остановилъ взоръ, вдаль устремленный и примолкъ.

— Корабль, — тихо, какъ бы про себя, сказалъ онъ. Всѣ посмотрѣли туда, куда показывалъ старикъ, но никто ничего не увидалъ.

— А можетъ такъ попричтилось.

— А что вы видите?

— Да быдто темная какая точка… Да оно такъ и есть.

Князь Ардаганскiй побѣжалъ внизъ за биноклемъ. На корабельномъ курсѣ появилась и быстро вырастала какая то точка.

— Точно средневѣковый замокъ въ развалинахъ. На Рейнѣ такiе я видалъ, — вздыхая сказалъ Деревинъ. — Но только это не можетъ быть островъ. На картѣ, - я на вахтѣ сейчасъ стоялъ, — ничего нѣтъ на нашемъ курсѣ.

— Однако сами видите — островъ, — сердито сказалъ Мишель Строговъ. — На картѣ мало ли чего не показано. Все наше путешествiе ни на какой картѣ показано не можетъ быть… Тайна… Ну и островъ таинственный.

— Вмѣсто острововъ Галапагосъ — таинственный островъ капитана Немо, — округляя веселые выпуклые глаза, сказалъ Ардаганскiй и опять впился въ бинокль. — Островъ, знаете, и есть… И преунылый какой то островъ… Хотя и очень красиво. Островъ принцессы Грезы… А, Мишель?… Можетъ, тамъ спящая красавица, и какимъ Флорестаномъ вы явитесь къ ней.

Пароходъ держалъ курсъ на островъ. Уже простыми глазами были видны его очертанiя. Скалы въ солнечныхъ лучахъ казались розовыми. Онѣ выдвигались изь воды и правда походили на развалины громаднаго, циклопическаго замка. Подъ скалами былъ зеленый лугъ, опоясанный пѣнистой полосой прибоя.

На командномъ мостикѣ появилось начальство, капитаны Волошинъ и Ольсоне и два офицера финна.

Вахтенный приказалъ пробить повѣстку къ поднятiю флага. Пассажиры разошлись по каютамъ, чтобы одѣться и привести себя въ порядокъ. Всѣ были взволнованы. Наконецъ, приближались они къ конечной цѣли путешествiя, къ той таинственной, недоступной ни для чьего наблюденiя базѣ, которую нужно было имѣть капитану Немо. Теперь поняли, какъ во всемъ онъ былъ правъ, какъ все было продумано. Вотъ почему они перемѣнили курсъ, вотъ почему не пошли на острова Галапагосъ, про которые всѣмъ было извѣстно, вотъ почему подавали сигналы бѣдствiя, и шли къ этому странному нелюдимому острову… Но что же это былъ за островъ?…

Къ нему подходилъ съ гордо рѣявшимъ за кормою Андреевскимъ флагомъ «Мститель». Онъ задержалъ свой бѣгъ. На носу мѣряли глубину. Спецiалисты подводныхъ камней и скалъ — финны — всматривались въ океанскiя глубины. Машинный телеграфъ часто отзванивалъ. Машина застопорила. Пароходъ шелъ по инерцiи.

Островъ былъ почти правильной круглой формы. Его ничѣмъ неизрѣзанные берега не представляли надежнаго мѣста для остановки. И опять стало понятно, почему такъ долго бродили по океану: — ждали тихой погоды и спокойнаго моря.

Бросили якоря.

Совсѣмъ близко былъ песчаный бѣлесоватый берегъ. Кое гдѣ черныя скалы и камни торчали изъ песка. Надъ пляжемъ краснымъ обрывомъ поднимался берегъ. Тамъ былъ зеленый лугъ. Мелкiй кустарникъ поросъ по нему. Почти посерединѣ острова, ближе къ южной его окраинѣ, бросая сейчасъ тѣнь, закрывавшую западную часть острова, вздымалась крутая гора съ обрывистыми, скалистыми краями, похожими на обломки кратера потухшаго вулкана.

Простыми глазами была видна на той горѣ высокая бѣлая мачта. У основанiя ея, какъ муха иа куполѣ собора, возился сейчасъ какой то человѣкъ.

Вахтенный скомандовалъ: — «по орудiямъ». Горнистъ протрубилъ: — «открытiе огня».

Медленно, едва колышимый въ недвижномъ знойномъ воздухѣ, ярко освѣщенный солнцемъ, поднимался, разворачиваясь на флагштокѣ мачты, громадный флагъ.

Въ то же мгновенiе рѣзко ударили выстрѣлы салюта.

Флагъ точно ожидалъ ихъ. Онъ коснулся верхнимъ краемъ клотика, дрогнулъ, на мгновенiе развернулся во всю длину и сеичасъ же опалъ, приникнувъ къ дереву мачты.

Флагъ этотъ былъ — Р у с с к i й.

IV

На пароходѣ шла «авральная» работа. Всѣ были вызваны наверхъ, каждому было указано, что дѣлать. Все закипѣло. Бѣшенымъ темпомъ шла разгрузка парохода. Застучали паровыя лебедки подъ кранами и поползли на цѣпяхъ и канатахъ изъ нѣдръ трюма тяжелые ящики.

Да, все было предусмотрѣно. Первыми были подняты и спущены на воду желѣзные понтоны. Офицеры, бывшiе понтонеры, скрѣпляли ихъ, настилали досками и нагружали аэропланными частями, палатками, разборными бараками, моторами, тяжелыми и громоздкими предметами. Одновременно спустили паровые катера для буксировки понтоновъ и начали свозить на шлюпкахъ людей, чтобы принимать на берегу доставляемыя вещи.

На первой шлюпкѣ отправились Ранцевъ и по его приказанiю — Нордековъ, Арановъ, Вундерлихъ, Лагерхольмъ и старый Агафошкинъ.

Гребцы взялись за весла.

— Господа, прошу сейчасъ же вмѣстѣ со мною выбрать мѣста для палаточнаго лагеря роты, для аэропланныхъ ангаровъ, для вашей лабораторiи, профессоръ, для станцiи радiо, — сказалъ Ранцевъ. — А ты, станица, отыщи хорошую воду и установи кухни, чтобы вечернiй ужинъ былъ уже на берегу.

Островъ былъ унылый и необитаемый. По крайней мѣрѣ никакихъ пирогъ съ дикарями ие показалось навстрѣчу шлюпкѣ, и не было видно того человѣка, что крѣпилъ Русскiй флагъ… «Да и было ли это все, — думалъ Нордековъ, — «не было ли все это опять сонное и странное видѣнiе»?

Шлюпка коснулась дна. Всѣ спрыгнули въ воду и пошли къ берегу. Намытый песокъ пляжа упирался въ красно земельный обрывъ. Вскарабкались на него и пошли къ скаламъ по зеленому, покрытому невысокою, жирною травою лугу. Попадались кусты и кактусы. Кусты были мелкихъ миртовыхъ породъ съ маленькими жесткими листиками и крошечными бѣлыми цвѣточками. Кое гдѣ росъ кривой, карявый можжевельникъ. Вьющiяся растенiя съ большими, мягкими, свѣтлозелеными, круглыми листьями, гирляндами свѣшивались съ него. Ничего живого не попадалось. He было даже ящерицъ. Птицы не щебетали. Островъ былъ нѣмъ и мертвъ.

Вдругъ, и такъ неожиданно, что всѣ вздрогнули и прiостановились, изъ за скалъ показался высокiй сѣдой старикъ. Онъ быстро шелъ навстрѣчу. Рваныя полы темной одежды, будто черкески, болтались у колѣнъ. Бѣлая мохнатая шапка, съ алымъ когда то, верхомъ была надѣта на голову. За плечами у него было ружье, сбоку болталась шашка, оправленная въ серебро. Самъ онъ былъ высокiй, плотный, мѣшковатый, шелъ, чуть переваливаясь, широко загребая носками привычныхъ къ ходьбѣ ногъ. Когда онъ былъ ближе, разсмотрѣли на черкескѣ алые погоны съ тремя бѣлыми лычками и кресты и медали на гозыряхъ съ мѣдными патронами.

Шагахъ въ ста старый урядникъ прiостановился, приглядѣлся, точно нацѣливаясь, кто же здѣсь главный, кому рапортовать и яснымъ казачьимъ глазомъ опредѣлилъ вѣрно: — онъ направился прямо къ Ранцеву.

Очъ подошелъ, остановился, приложилъ руку къ папахѣ, и четко, стариковскимъ голосомъ отрапортовалъ:

— Ваше превосходительство, на Россiйскомъ острову за цей рiкъ нiякихъ происшествiй не було. Чи капытанъ Немовъ не зъ вами будэ?…

— Капитанъ Немо еще на пароходѣ. Я его замѣститель — Ранцевъ. Ты что же здѣсь дѣлаешь, старикъ?

— Хранитель тай харнизонъ Россiйскаго острова.

У той рокъ капытанъ Немовъ мене до его приставивъ тай казавъ дуже берегти его для Россiйской державы. А я Пластунскаго баталiона Кубаньскаго козацкаго вiйска урядникъ Тпрунька.

— Неужели, старикъ, одинъ цѣлый годъ прожилъ здѣсь, — спросилъ Нордековъ.

— Гэть одинъ. За Господомъ Богомъ проживъ.

— Чѣмъ же ты питался?…