Сзади кто-то схватил его за плечо и что-то резкое сказал на арабском языке.

Теперь онъ сидѣлъ на стулѣ подлѣ смятой постели и смотрѣлъ на нее, устало уснувшую на подушкѣ.

– Пенис! – внезапно сказал Мэнни. Леа бросила спицы и подбежала к кровати. Мэнни, открыв глаза, смотрел в потолок.

Прогрохотал ужасный взрыв.

Только теперь онъ замѣтил, что при прелестномъ личикѣ и чудномъ бюстѣ у нея короткiя, толстыя и кривыя ноги съ большими вывороченными ступнями. Только теперь, когда образъ ѣдущей Нельки сталъ передъ глазами, онъ понялъ всю грязь и пошлость своего увлечения.

– Все! – воскликнул он. – Проклятие!

Камерона швырнуло на землю.

И слова оправданiя не шли на умъ. «Все»… Но у этихъ всѣхъ нѣтъ Нельки, для которой онъ все… Убить Рахиль?.. Обрызгать кровью свои руки, и неужели Нелька возьметъ эти окровавленныя руки и будетъ цѣловать, какъ цѣловала когда-то въ минуты нѣжности его загорѣлыя руки.

– Дорогой, – сказала Леа испуганно и нажала на кнопку вызова персонала. – Лежи спокойно, сейчас придет доктор. И не ругайся, пожалуйста, дорогой.

Он едва дышал, словно его ударили доской по спине. Голова болела. Он слышал крики, стоны и шуршащий звук градом падающих на землю обломков камней. Он перекатился и с трудом встал на ноги. Как он понял, он серьезно не пострадал. У его ног без движения лежал араб, очевидно, тот, который схватил его за плечо. Он принял на себя всю силу взрыва, заслонив своим телом Камерона.

Да выхода нѣть. Все кончено. Остается одно — встать на колѣни передъ Нелькой и просить ее простить. Простить и забыть. А потомъ?…

Белокурая миловидная санитарка сунулась из-за двери.

Он окинул взглядом улицу.

Семеновъ вышелъ, вернулся, написалъ письмо. Глупое, безумное, дикое письмо…

– Что случилось, миссис Пирл?

— О господи, — проговорил он.

«Моей женѣ. Прости, Нелька. Я сталъ такимъ подлецомъ, что не могу больше жить. Я измѣнилъ тебѣ. Измѣнилъ глупо, пошло и подойти къ тебѣ не могу. Прости. Твой Шурикъ».

– Он проснулся! – сказала Леа. – Зовите доктора! Санитарка взяла в обе руки голову Мэнни и проверила его зрачки.

Повсюду лежали тела людей, ужасно изуродованные и кровоточащие. Те, кто устоял на ногах, пытались остановить кровотечение из ран, кричали и искали своих близких. С некоторых людей сорвало просторные восточные одежды. Тела многих женщин, принявших насильственную смерть, были непристойно обнажены.

Послалъ письмо съ вѣстовымъ товарищу. Такъ стало легче. Как будто часть вины снялъ съ себя.

– Вы слышите меня, мистер Пирл? – громко спросила она.

Вышелъ на лѣстницу. Раздалось два выстрѣла… Потомъ пальцы закоченѣли, и револьверъ покатился внизъ.

– Конечно, я слышу вас, дорогуша, – сказал Мэнни, пробуя улыбнуться. – Вам самое место в моем шоу-бизнесе. Хотите работу?

Взрывом повредило фасады двух домов, и на улице в грудах битого кирпича и фрагментов плит валялись стулья и телевизоры. В нескольких домах возникли пожары. Проезжую часть завалило искореженными машинами, словно они попадали с высоты.

* * *

– Мэнни! – воскликнула Леа. – Следи за собой. Выбирай выражения.

Камерон сразу понял, что бомба была большой силы, очень большой силы.

«Старшему врачу «Земгора». Примите мѣры противъ разложѣния тѣла поручика Семенова. Вдова хочетъ непремѣнно везти съ собою на родину. За гробомъ послано. Пахнетъ ужасно. Комендантъ мѣстечка 1.389, капитанъ Колесниковъ».

Девушка удалилась, а Мэнни сказал жене:

На другой стороне улицы он увидел белую бороду и черную шляпу Фадлаллы, которого быстро уводили в дом телохранители. Аятолла чудом не пострадал.

— Какiя же мѣры я приму при этакой жарѣ? Человѣкъ молодой, полный соковъ. Да и матерiала нигдѣ не достанешь — говорилъ въ штабной столовой молодой докторъ.

– Хэлло, ненаглядная моя. – Затем он медленно огляделся и прорычал: – Они прикончили моих троих ребят, не так ли? Я видел, как они это творили.

Операция провалилась.

— Да… Формалину тутъ ни за какiя деньги не получите. Развѣ въ земскомъ складѣ попытаться, — отвѣчалъ ему другой, худой и желчный.

– Да, Мэнни, – сказала Леа. – Но ты живой.

А какое количество человеческих жертв! Пятьдесят, шестьдесят, семьдесят, прикидывал Камерон. И сотни раненых.

— Вотъ и поймите вы женщинъ. Ну за что этакого подлеца любить! Застрѣлился да еще и выложилъ въ письмѣ, изъ-за чего. Ахъ, молъ, какой я подлецъ. Нате, полюбуйтесь на меня.

– Чертовски верно, меня не добили. Ублюдки! Могли получить все! Я предлагал им машину! – Он посмотрел на Леа. – Они забрали машину?

Он должен убираться отсюда. Придя в себя, люди начнут думать, кто устроил это. Хотя его лицо было в ссадинах и одежда порвана, они признают в нем американца. Он должен исчезнуть, прежде чем кому-то придет в голову незамедлительно отомстить.

— Да и встретятся обѣ. Жидовочка эта и молодая вдова.

– Нет, Мэнни. Она в гараже, на ней ни царапины.

— А вы видали ее?

– Благодарю Бога за это небольшое благодеяние, – сказал Мэнни.

Он быстро вернулся к машине. Все окна выбило взрывом, но, похоже, она могла ехать. Он открыл дверцу, все сиденье было засыпано битым стеклом. Он снял с себя пиджак и смел им осколки. Потом он сложил его и положил на сиденье на случай, если на нем остались мелкие осколки. Он сел в машину и повернул ключ зажигания.

— Да. Восхитительна. Знаете, такой измѣнить, правда, подлость.

Появился молодой доктор. Подняв свою руку, спросил:

Она завелась.

— Hу и стрѣляться тоже, — вмѣшался въ разговоръ полный батюшка. — Церковь Божiя осуждаетъ самоубiйство, какъ самый тяжкiй грѣхъ.

Камерон тронулся с места, развернулся и уехал.

– Сколько пальцев, мистер Мэнни?

— Самоубiйство на войнѣ… Да, ужасно.

Он вспомнил слова Флоренс Гиари, которые тогда емупоказались истерически преувеличенными: «По законам любой цивилизованной страны это — убийство». Но это было не просто убийство. Это было массовое убийство.

— А все-таки, господа, что я коменданту отвечу? Вѣдь пахнетъ ужасно…

– Два, – ответил Мэнни. – За этим я вижу тень этого трижды трахнутого проповедника, – сказал он.

– Мэнни, выбирай слова! – распорядилась Леа.

А виновник — президент Рональд Рейган.

И Камерон Дьюар.

– Следите-ка за моим пальцем, – сказал доктор, перемещая руку перед лицом Мэнни.



* * *

– Прости, Леа, – произнес Мэнни. – Извиняюсь за свой язык, доктор.