– Похоже, доктор Карнак, вы знаете эту девчонку де Керадель лучше, чем я думал. И многое другое тоже знаете.

Я весело ответил:

– Очень многое, Мак Канн. И так и останется. Как хотите. Ваша банда будет за стеной. А я внутри. Если хотите сотрудничать со мной, прекрасно. Не хотите, попробую поиграть один. Чего вы опасаетесь?

Он вспыхнул, руки его быстрым движением устремились вниз, к бокам. Он протянул:

– Я ничего не опасаюсь… просто хочу получше знать тех, с кем приходится работать.

Я рассмеялся:

– Можете мне поверить, Мак Канн, я не собираюсь вас предавать. Но больше ничего не скажу.

Билл, по–прежнему в поту, сказал:

– Я тебе это не позволю, Алан.

Я сказал:

– Слушайте. Либо де Керадель и мадемуазель довели до самоубийства Дика и остальных, либо нет. Если они это сделали, то при помощи каких–то темных знаний или гипнотическим внушением. В любом случае никакого доказательства, которое принял бы во внимание суд, нет. Но если де Керадель действительно проводит дьявольский эксперимент, на который намекнул, и если он приманивает, похищает или каким–либо другим образом добывает людей для человеческих жертвоприношений, в таком случае доказательства раздобыть можно и можно обвинить его в убийствах. И соответственно подвесить с петлей на шее. А также, – я поморщился при этой мысли, – и мадемуазель.

Но единственное место, где можно раздобыть доказательства, это Род Айленд. План Мак Канна хорош, но ведь он будет находиться за стеной и у него будет меньше возможностей для наблюдения. Так случилось, что я не только единственный имею доступ внутрь, я еще подготовлен для отправления туда… При этом я не смог сдержать обращенной к Биллу сардонической улыбки . – К тому же, Билл, если меня ждет опасность, то я убежден: она меньше, если я приму приглашение мадемуазель, чем если не приму.

Я подумал, что это истинная правда. Повинуясь призыву Дахут, я, вероятно, навсегда потеряю Элен. Если не повинуюсь – тоже ее потеряю. И мне не нравилась мысль о том, что может при этом случиться с нею и с Биллом. В моем мозгу боролись неверие и абсолютная убежденность в нечестивой власти мадемуазель. И я в одно и то же время и верил, и не верил.

Билл сказал:

– Тебе никогда не удавалось солгать, Алан.

Мак Канн протянул руку.

– Ну, ладно, док. Простите, что не так сказал. Ничего больше можете мне не говорить. И больше говорить не будем, потому что я хочу, чтобы доктор Беннет в этом не участвовал.

Билл горячо сказал:

– Не участвовал? К дьяволу! Я отправлюсь с Мак Канном.

– Я знаю, о чем говорю, – сказал я. – Я буду играть с Мак Канном. И с Рикори, если он появится. А ты в этом не участвуешь, Билл. Я не хочу, чтобы ты даже разговаривал с Рикори. Пусть все объясняет доктор Лоуэлл.

Билл упрямо сказал:

– Я поеду.

– Ты думаешь, тупица, я о тебе забочусь? Об Элен.

Лицо его снова побелело и на лбу выступили капли пота. Он медленно сказал:

– Вот оно что.

– Именно. Подумай об этом как следует. Нечего делать, Билл. Ты исключен.

Я повернулся к доктору Лоуэллу.

– У меня есть причины для того, чтобы говорить так. Надеюсь, вы меня поддержите. Думаю, для вас особой опасности нет. Но для Элен и Билла – очень опасно.

Лоуэлл серьезно ответил:

– Я понял, Алан. Я вас не подведу.

Я встал. Посмотрел на Билла и рассмеялся. Сказал:

– У тебя такой вид, будто твой лучший друг только что прошел в маленькую зеленую дверь, из которой никто не возвращается. Ничего подобного, Билл. Я собираюсь навестить очаровательную женщину и ее, может быть, слегка свихнувшегося, но тем не менее гениального отца. Меня ждет очень интересное время. А если папа слишком уж спятит, меня выручит Мак Канн. Если ты мне понадобишься, я с тобой свяжусь. Существуют почта и телефон. Идемте, Мак Канн.

Мы вчетвером спустились в холл.

Я сказал:

– Билл, ничего не говори Элен, пока я с тобой не свяжусь.

И в этот момент открылась дверь и вошла Элен.

Глаза ее широко раскрылись, она выглядела расстроенной и сказала:

– Здравствуй, дорогой. Почему мне не сказали, что ты сегодня придешь? Я бы не уходила.

Она обняла меня за шею и поцеловала. Губы у нее мягкие и теплые, всю ее окружает аромат, не морского цветка, а цветка, растущего на земле.

– Я сам не знал о том, что приду.

– Ну, а сейчас иди обратно. Нам нужно о многом поговорить.

Я хотел побыть с Элен, но именно сегодня мне нельзя было с ней говорить. Я бросил невольный взгляд о помощи на Мак Канна.

Мак Канн понял. Он сказал:

– Простите, мисс Элен, но мы должны немедленно уходить.

Элен взглянула на него.

– Здравствуйте, Мак Канн. Я вас не заметила. А что вы собираетесь делать с этим моим человеком?

– Все, что прикажете, мисс Элен. – Мак Канн улыбался, но мне показалось, что он говорит чистую правду: что бы ни приказала ему Элен, он все бы выполнил.

Билл сказал:

– Алан должен идти, Элен.

Она сняла шляпу и пригладила волосы. Спокойно спросила:

– Дело де Кераделей, Алан?

Я кивнул, и она слегка побледнела. Я сказал:

– Ничего особенно важного, но, честно, я не могу остаться. Увидимся завтра, Элен. Давай встретимся у Маргенса за ленчем. Потом побродим, поужинаем и отправимся на какое–нибудь шоу. Я уже три года не был в театре.

Она одну–две минуты смотрела на меня, потом положила руки мне на плечи.

– Хорошо, Алан. Встретимся в два. Но приходи.

По дороге я поклялся себе, что что бы ни случилось: ад или наводнение, – я приду обязательно. И если Биллу придется несколько часов поразвлекать тень Дахут, что ж, он выдержит. В клубе мы с Мак Канном выпили, и я рассказал ему кое–что еще. Я сказал, что и де Керадель, и его дочь спятили и что меня приглашают потому, что мадемуазель кажется, что несколько тысяч лет назад мы были любовниками. Он молча слушал.

Когда я кончил, он сказал:

– Эти тени, док. Вы думаете, они реальны?

Я ответил:

– Не знаю, как они могут быть реальны. Но те, кто их видит, так считают.

Он кивнул с отсутствующим видом.

– Ну, с ними нужно обращаться, как с реальными. Но как надавить на тень? Впрочем, за их действия отвечают реальные люди. Вот на них надавить всегда можно.

Потом добавил:

– Например, эта девчонка де Керадель. Что вы о ней думаете? Я слышал, она очень красива. Безопасно к ней отправляться?

Я вспыхнул, потом холодно ответил:

– Когда мне понадобится охранник, Мак Канн, я дам вам знать.

Он ответил так же холодно:

– Я ничего не имел в виду. Только… не хочу, чтобы пострадала мисс Элен.

Это меня задело. Я горячо начал:

– Если бы не мисс Элен… – и замолк. Он наклонился ко мне, взгляд его стал менее жестким.

– Я так и думал. Вы боитесь за мисс Элен. Поэтому вы идете. Но, может, вы не тот способ защиты выбрали?

– А вы знаете лучший?

– Почему бы не отдать все мне в руки?

– Я знаю, против кого иду, Мак Канн, – сказал я ему.

Он вздохнул и сдался.

– Ну, ладно, скоро появится босс, а пока надо договориться, как поддерживать связь. Во–первых, у конца стены будет рыбачить лодка. Когда вы отправитесь?

– Когда за мной пошлют.

Он снова вздохнул, торжественно пожал мне руку и ушел. Я лег и уснул. На следующее утро в девять позвонил Билл и сказал, что Рикори телеграфировал необходимые инструкции и сообщил, что вылетает из Генуи в Париж, затем сядет на «Мавританию» и через неделю будет в Нью–Йорке. Позвонил с той же новостью Мак Канн, и мы договорились в полночь встретиться, чтобы обсудить совместные действия.

Я провел прекрасный день с Элен. Встретил ее у Маргенса и сказал:

– Это твой и мой день, дорогая. Ни о чем другом думать не будем. К дьяволу де Кераделей. Это последнее упоминание о них.

Она очаровательно ответила:

– Место рядом с дьяволом вполне им соответствует, дорогой.

Как я сказал, день был прекрасный, и задолго до его конца я понял, как сильно влюблен в Элен. Всякий раз как мысль о мадемуазель выползала из темного угла сознания, куда я ее затолкал, я заталкивал ее обратно, испытывая укол ненависти, как боль от жала. В половине одиннадцатого я попрощался с Элен у дверей Лоуэлла. Я спросил:

– Как насчет завтра?

– Очень хорошо. Если сможешь.

– А почему это я не смогу?

– День кончился, Алан. Ты не избавишься от Дахут так легко. – Я попытался ответить, она меня остановила. – Ты не знаешь, как я тебя люблю. Пообещай… если я тебе понадоблюсь… приходи ко мне… в любое время… и в любой… форме.

Я схватил ее за руки.

– В любой форме? Что ты этим хочешь сказать?

Они потянула мою голову вниз, прижалась губами – свирепо, нежно и страстно в одно и то же время. Открыла дверь, на мгновение повернулась.

Закрыла дверь. Я сел в такси и поехал в клуб, ругая мадемуазель более всесторонне, чем я это делал со времен Иса – если я тогда это делал. Мак Канн еще не появился, но меня ждала телеграмма. Я прочел:

Завтра в полдень у причала Ларчмонт–клуба вас будет ждать яхта. Она называется «Бриттис». Там я вас встречу. Искренне надеюсь, вы придете готовый остаться навсегда.

Ну, вот. Я не пропустил ни названия яхты, ни насмешки в этом «остаться навсегда». Элен – реальность, а Дахут – тень. Но я понял, что тень тоже становится подлинной реальностью. С печалью в сердце, с мрачным предчувствием, с сожалением об Элен, с которой я, возможно, распрощался навсегда, с жгучей ненавистью к этой женщине, которая так полупрезрительно призывает меня, – со всем этим я понимал, что ничего не остается делать, как повиноваться.

14. ЗА СТЕНОЙ ДЕ КЕРАДЕЛЯ

Когда я паковал саквояж, появился Мак Канн. Он удивленно посмотрел на меня.

– Вы куда–то отправляетесь, док?

В неожиданном порыве откровения я протянул ему телеграмму мадемуазель. Он молча прочел ее, поднял голову.

– Только что пришло? А мне показалось, вы говорили доктору Беннету, что приглашение у вас уже есть.

– Это, – терпеливо пояснил я, – только подтверждение предварительной договоренности, устанавливает время, которое не было установлено раньше. Можете сами увидеть, если прочтете внимательнее. – Я начал паковать второй саквояж. Мак Канн перечел телеграмму, некоторое время молча смотрел на меня, потом сказал:

– За доком Беннетом ходила одна из этих теней, верно?

Я резко повернулся к нему.

– Почему вы так думаете?

Он продолжал, как будто не слышал меня:

– А потом ее не стало, когда вы были с ним.

– Мак Канн, – сказал я, – вы сошли с ума. Почему вы так думаете?

Он вздохнул и ответил:

– Когда вы с ним спорили о том, чтобы ехать к де Кераделю, я удивился. Но когда увидел телеграмму, больше не удивлялся. Получил ответ.

– Ну и хорошо, – сказал я и продолжал паковаться. – И каков же ответ?

– Вы что–то отдали за тень доктора Беннета.

Я посмотрел на него и рассмеялся.

– У вас отличные идеи, Мак Канн. Что же я мог отдать, и кому, и зачем?

Мак Канн снова вздохнул и показал пальцем имя мадемуазель.

– С ней, – потом показал слова «остаться навсегда» и сказал: – И вы отдали это за тень.

– Мак Канн, – сказал я и подошел к нему. – Он действительно считал, что его преследует тень. Но только потому, что он слишком много думал об этом странном деле. И у него такая же идея о том, почему он освободился от… наваждения, что и у вас. Я хочу, чтобы вы пообещали ничего не говорить ему о своих подозрениях. И особенно не говорить мисс Элен. И если кто–нибудь из них заговорит с вами об этом, постарайтесь их разубедить. И у меня есть основания просить об этом, поверьте. Обещаете?

Он спросил:

– Мисс Элен еще ничего об этом не знает?

– Нет, если ей не сказал доктор Беннет после нашего ухода, – ответил я. Я с беспокойством подумал об этом и проклял свою глупость: почему я его не предупредил?

Он немного подумал, потом сказал:

– Хорошо, док. Но боссу я должен буду рассказать.

Я рассмеялся и ответил:

– Хорошо, Мак Канн. К тому времени игра будет кончена. Останутся посмертные процедуры.

Он резко спросил:

– Что вы этим хотите сказать?

– Ничего, – ответил я. И продолжал паковаться. Правда в том, что я и сам не знал, что хотел сказать.

Он сказал:

– Вы там будете завтра к вечеру. Я с ребятами задолго до темноты остановлюсь у старого козла. Вероятно, до следующего дня мы не пойдем в тот дом, о котором я вам рассказывал. У вас есть план, как нам связываться?

– Я думал об этом. – Я перестал укладывать вещи и сел на кровать. – Не знаю, насколько тщательно за мной будут следить, будет ли у меня свобода передвижения. Ситуация… необычная и сложная. Очевидно, ни письмам, ни телеграммам я не могу довериться. Я могу приехать в деревню, но это не значит, что смогу связаться с вами, потому что, наверно, буду не один. Даже если вы будете там, весьма глупо было бы узнать вас и заговорить. А де Керадели не глупцы, Мак Канн, и они сразу поймут, в чем дело. Пока я не окажусь по другую сторону стены, могу предложить только одно.

– Вы так говорите, будто приговорены к пожизненному, – улыбнулся он.

– Нужно рассчитывать на худшее. Тогда не придется разочаровываться. Если поступит телеграмма – запишите, Мак Канн, – доктору Беннету: «Все в порядке. Не забудь переслать почту», как можно быстрее перебирайтесь через стену, как можно быстрее к дому – и огонь из всех калибров. Понятно, Мак Канн?

– Хорошо, – согласился он. – У меня тоже есть одна–две аналогичные мысли. Когда попадете туда, вам никто не помешает писать. Прекрасно. Пишите. Найдите возможность выбраться в «Беверли Хаус», я вам о нем рассказывал. Войдите. Кто бы с вами ни был, найдите возможность бросить письмо на пол или куда–нибудь. Никому не передавайте. После вашего ухода перевернут весь дом, но найдут. И я его получу.

– Дальше. У северного конца стены все время будут рыбачить парни. Если идти от дома, это слева. Там скала. Можете взобраться на нее и осмотреть окрестности. Вы ведь за стеной, и вам не помешают. Напишете другую записку, положите в маленькую бутылочку, побросаете в море камни и среди них бутылочку. А парни именно этого и будут ждать.

– Хорошо, – сказал я и налил ему. – Теперь только ждите телеграмму для Беннета и приводите своих мирмидонцев.

– Кого, кого? – переспросил Мак Канн.

– Ваших одаренных парней с пушками и лимонками.

– Хорошее название. Парням оно понравится. Ну–ка скажите еще раз.

Я сказал и добавил:

– И не забудьте сказать об этом доктору Беннету.

– Значит вы с ним до отъезда разговаривать не будете?

– Нет. И с мисс Элен тоже.

Он немного подумал, потом спросил:

– Вы вооружены, док?

Я показал ему свой 32 калибр. Он покачал головой.

– Вот этот лучше, док.

Полез под мышку и отстегнул кобуру. В ней был маленький пистолет с коротким стволом.

– 38 калибр, – сказал он. – Только броня выдержит. Держите свой прежний, а этот носите под мышкой. Носите всегда, днем и ночью. И прячьте. В кармане кобуры запасные заряды.

Я сказал:

– Спасибо, Мак, – и бросил его на кровать.

– Нет, надевайте и носите. К нему нужно привыкнуть.

– Хорошо, – сказал я. И послушался.

Он неторопливо выпил еще, сказал мягко:

– Конечно, есть прямой и легкий выход. Вам всего лишь нужно, когда сядете за стол с де Кераделем и его девчонкой, достать пушку и прикончить их. Я со своими парнями вас прикрою.

– Не знаю, Мак, – вздохнул я. – Честно, не знаю.

Он тоже вздохнул и встал.

– Вы слишком любопытны, док. Ну, что ж, действуйте по–своему…

У дверей он повернулся.

– Вы бы понравились боссу. Босс любит крепких парней.

И вышел. Я чувствовал себя посвященным в рыцари.

Написал короткую записку Биллу. Просто говорил, что когда принимаешь решение, отступать нельзя, нужно действовать, и поэтому с утра я буду в хозяйстве мадемуазель. Я ничего не написал о телеграмме: пусть думает, что это исключительно мое решение. Написал, что у Мак Канна есть для него важное сообщение, и если и когда он получит телеграмму от меня, это будет означать начало решительных действий.

И еще написал короткое письмо Элен…

На следующее утро я вышел из клуба рано – прежде чем доставили мои письма. Доехал на такси до Ларчмонта; незадолго до полудня был на пристани; там мне сказали, что меня ждет лодка с «Бриттис». Я нашел лодку. В ней оказались три человека, бретонцы или баски, трудно сказать. Странные люди, неподвижные лица, зрачки глаз необычно расширены, кожа желтовато–болезненная. Один из них взглянул на меня и лишенным выражения тоном спросил по–французски:

– Сир де Карнак?

Я нетерпеливо ответил:

– Доктор Карнак. – И сел на корме.

Он обернулся к остальным двоим.

– Сир де Карнак. Пошли.

Мы проплыли сквозь стаи мальков и направились к стройной серой яхте. Я спросил:

– Это «Бриттис»?»

Рулевой кивнул. Прекрасный корабль, около ста пятидесяти футов в длину, шхуна, созданная и оснащенная для быстрого движения. Мак Канн усомнился в ее океанских способностях. Напрасно.

Мадемуазель стояла у верха трапа. Вспоминая, как я с ней расстался в последний раз, я испытывал некоторое замешательство. Я заранее подумал об этом и решил держаться как ни в чем не бывало – если она позволит. Способ, которым я спасся, сбежал из ее спальни, был вовсе не романтичным. Но я надеялся, что ее способности, адские или любые другие, не помогли ей восстановить картину моего бегства. Поэтому, поднявшись по трапу, я с в идиотским весельем заявил:

– Здравствуйте, Дахут. Вы прекрасно выглядите.

И это правда. Ничего от Дахут из древнего Иса, ничего от королевы теней, ничего от ведьмы. На ней щегольской белый спортивный костюм, и бледные золотые волосы не создают никакого ореола вокруг головы. Напротив, на голове у нее мудреная маленькая зеленая вязаная шляпка. Большие фиолетовые глаза смотрят ясно, и в них нет ни следа светло–лиловых адских искорок. Внешне просто исключительно красивая женщина, и не более опасна, чем любая другая красавица.

Но я знал, что это не так, и что–то говорило мне, что нужно удвоить бдительность.

Она рассмеялась и протянула мне руку:

– Добро пожаловать, Алан.

С легкой загадочной улыбкой взглянула на два мои саквояжа и провела вниз, в роскошную небольшую каюту. Сказала самым обычным тоном:

– Я подожду вас на палубе. Не задерживайтесь. Ленч готов.

Яхта уже двинулась. Я взглянул в иллюминатор и удивился тому, как мы далеко от берега. «Бриттис» даже быстроходнее, чем я считал. Через несколько минут я поднялся на палубу и присоединился к мадемуазель. Она разговаривала с капитаном, которого представила мне под добрым старым бретонским именем Браз, а меня ему как «сира де Карнака». Капитан был плотнее остальных членов экипажа, но с тем же неподвижным лицом и странно расширенными зрачками. Я видел, как эти зрачки вдруг сузились, в глазах блеснуло такое выражение, будто он припоминает…

Я знал, что это не просто неподвижность, отсутствие выражения. Это уход. Сознание этого человека жило в собственном мире, он действовал и отвечал на внешние раздражения почти исключительно инстинктивно. По какой–то причине его истинное сознание выглянуло наружу на мгновение под воздействием древнего имени.

Остальные члены экипажа тоже в таком странном состоянии?

Я сказал:

– Капитан Браз, я предпочел бы, чтобы меня называли доктор Карнак, а не сир де Карнак.

Я внимательно смотрел на него. Он не ответил, лицо его осталось невыразительным, глаза широко раскрытыми и пустыми. Он меня как будто и не слышал. Мадемуазель сказала:

– Владыка Карнака совершит с нами много путешествий.

Он поклонился и поцеловал мне руку; ответил таким же лишенным выражения голосом, как и человек в лодке:

– Владыка Карнака оказывает мне великую честь.

Он поклонился мадемуазель и ушел. Я смотрел ему вслед, и по спине побежал холодок. Как будто говорил автомат, автомат из плоти и крови, который видит меня не таким, каким я есть, а таким, как ему приказано видеть.

Мадемуазель с откровенной насмешкой смотрела на меня. Я равнодушно заметил:

– У вас на корабле превосходная дисциплина, Дахут.

Она опять рассмеялась.

– Превосходная, Алан. Начнем ленч.

Ленч тоже оказался превосходным. Даже слишком. Двое слуг были похожи на остальных членов экипажа, и прислуживали нам они на коленях. Мадемуазель оказалась прекрасной хозяйкой. Мы говорили о том, о сем… и постепенно я забывал о том, кто она такая. только к концу еды то, о чем мы оба думали, проявилось.

Я сказал, почти про себя:

– Здесь встречаются феодальное и современное.

Она спокойно ответила:

– Как и во мне. Но вы слишком консервативны, говоря о феодальных временах, Алан. Мои слуги уходят гораздо дальше. Как и я тоже.

Я ничего не ответил. Она подняла бокал с вином, поворачивая его, чтобы в нем заблестели искорки света, и добавила так же спокойно:

– И вы тоже.

Я поднял свой бокал и коснулся ее.

– К древнему Ису? В таком случае я пью за это.

Она серьезно ответила:

– К древнему Ису… и мы пьем за это.

Мы снова соприкоснулись бокалами и выпили. Она поставила свой бокал и с легкой насмешкой взглянула на меня.

– Похоже на медовый месяц, Алан?

Я холодно ответил:

– Если и так, то в нем не хватает новизны.

Она слегка покраснела. Сказала:

– Вы… грубы, Алан.

– Я бы больше чувствовал себя новобрачным, если бы меньше – пленником.

Она на мгновение сдвинула прямые брови, и адские искорки заплясали во взгляде. И скромно заметила, хотя на щеках еще сохранялась краска гнева:

– Но вы так легко… ускользаете, мой возлюбленный. У вас дар исчезать незаметно. Вам нечего было бояться… в ту ночь. Вы видели то, что я хотела вам показать, поступали так, как мне хотелось… так почему же вы сбежали?

Это меня задело; я снова ощутил смесь гнева и ненависти, схватил ее за руку.

– Не потому что испугался вас, белая ведьма. Я мог задушить вас во сне.

Она спокойно спросила, у губ ее появились ямочки:

– Почему ж вы этого не сделали?

Я отпустил ее руку.

– Такая возможность по–прежнему есть. Вы нарисовали в моем спящем мозгу удивительную картину.

Она недоверчиво смотрела на меня.

– Вы думаете… вы не считаете ее реальной? Вам кажется, древний Ис не реален?

– Не более реален, Дахут, чем мир, в котором живут люди на этой яхте. По вашему приказу… или приказу вашего отца.

Она серьезно ответила:

– Значит, я должна убедить вас в его реальности.

Все еще с гневом я сказал:

– Он не более реален, чем ваши тени.

Она еще более серьезно ответила:

– Тогда и в их реальности я должна вас убедить.

Я тут же пожалел, что сказал о тенях. И ее ответ меня не успокоил. Я проклинал себя. Не так нужно играть эту игру. Никакого преимущества я не получу, ссорясь с мадемуазель. Наоборот, это может навлечь несчастье на тех, кого я пытаюсь от него спасти. Что скрывается за ее обещанием убедить меня? Она обещала относительно Билла, выполнила свое обещание, и вот я здесь расплачиваюсь за это. Но ведь об Элен она ничего не обещала.

Не так я должен себя вести; более убедительно; без оглядки. Я взглянул на мадемуазель и с угрызениями совести вспомнил об Элен. Если Дахут захочет участвовать в игре, то я получу очень своеобразную компенсацию за отказ от Элен. Но я тут же постарался не думать об Элен, как будто мадемуазель могла прочесть мои мысли.

Существует только один способ убедить женщину.

Я встал. Взял бокалы, свой и Дахут, и бросил их на палубу, разбил вдребезги. Подошел к двери каюты и повернул ключ. Подошел к Дахут, поднял со стула и перенес на диван под иллюминатором. Она обняла меня за шею, подняла ко мне губы… закрыла глаза…

Я сказал:

– К дьяволу Ис и все его загадки! Я живу сегодня.

Она прошептала:

– Вы меня любите?

– Да.

– Нет! – Она оттолкнула меня. – Когда–то давно вы меня любили. Любили, хоть и убили. Но в этой жизни не вы, а владыка Карнака был моим возлюбленным той ночью. Но я знаю – и в этой жизни вы будете любить меня. Но должны ли вы снова меня убить? Не знаю, Алан… не знаю…

Я взял ее руки, они были холодны; в глазах ни насмешки, ни забавы, только смутное удивление и легкий страх. И ничего в ней нет от ведьмы. Я почувствовал, как шевельнулась жалость: что если она, подобно всем остальных на яхте, жертва чьей–то злой воли? Де Кераделя, который называет себя ее отцом… Дахут лежала, глядя на меня, как испуганная девочка… она была прекрасна…

Она прошептала:

– Алан, любимый… и для вас, и для меня было бы лучше, если бы вы не ответили на мой призыв. Неужели это из–за той тени, которую я наслала на вашего друга?.. Или у вас есть и другие причины?

Это укрепило мою решимость. Я подумал: «Ведьма, ты не так уж умна».

И сказал, как бы с неохотой:

– Есть и другие причины, Дахут.

– Какие же?

– Вы.

Она откинулась со смехом – смех маленьких шаловливых волн, беззаботный и жестокий.

– Вы странно ухаживаете за мной, Алан. Но мне это нравится… я знаю, что вы говорите правду. А что вы на самом деле обо мне думаете, Алан?

– Я думаю, что вы подобны саду, который вырастили под красным сердцем дракона за десять тысяч лет до постройки Великой Пирамиды… и лучи этого сердца освещали самый священный и тайный алтарь… таинственный сад, Дахут, наполовину морской… и листва на деревьях не шелестит, а поет… и цветы его могут быть злыми, а могут и не быть, но они не полностью принадлежат земле… а птицы в том саду поют странные песни… трудно войти в этот сад… еще труднее найти его сердце… и самое трудное – найти выход и спастись.

Она склонилась ко мне, с широко раскрытыми сверкающими глазами, поцеловала.

– Вы так обо мне думаете! Это верно… а владыка Карнака так меня и не понял… вы помните больше, чем он…

Она схватила меня за руки, прижалась грудью.

– Эта рыжеволосая девушка… забыла, как ее зовут… она ведь не похожа на такой сад?

Элен!

Я равнодушно ответил:

– Земной сад. Ароматный и приятный. Но оттуда нетрудно найти выход.

Она отпустила мои руки и некоторое время молчала; потом вдруг сказала:

– Идемте на палубу.

Я с беспокойством последовал за ней. Что–то не так. Что–то я сказал или не сказал насчет Элен. Не знаю, что бы это могло быть. Я посмотрел на часы. Уже больше четырех. На море туман, но яхта не обращает на это внимания; мне показалось даже, что она идет быстрее. Мы сели на палубе в кресла, и я сказал об этом мадемуазель. Она с отсутствующим видом ответила:

– Неважно. Туман для нас не опасен.

– Но скорость кажется опасной.

Она ответила:

– Мы должны к семи быть в Исе.

Я тупо повторил:

– В Исе?

– Да. Так мы назвали наш дом.

Она снова замолчала. Я смотрел на туман. Странный туман. Не проносится мимо нас, как обычный. Казалось, движется вместе с нами, сопровождает нас.

Движется вместе с нами.

Мимо проходили моряки с пустыми глазами и лицами. Мне показалось, что я вижу кошмар, что это какой–то призрачный корабль. современный летучий голландец, отрезанный от всего мира, подгоняемый невидимыми, неслышимыми, неощущаемыми ветрами. Или его подталкивает какой–то гигантский пловец, ухватившись рукой за корму… а грудь этого пловца – окруживший нас туман. Я посмотрел на мадемуазель. Глаза ее были закрыты. Казалось, она спит.

Я тоже закрыл глаза.

Когда я открыл их, яхта стояла. Ни следа тумана. Мы находились в небольшой гавани между двумя скалами. Дахут трясла меня за плечи. Оказывается, я уснул. Это все морской воздух, сонно подумал я. Мы сели в шлюпку и высадились на пристани. Поднялись по лестнице, бесконечно длинной, как мне показалось. В нескольких ярдах от начала лестницы стоял старый длинный каменный дом. Он был темен, а за ним я не мог разглядеть ничего, кроме деревьев, уже наполовину лишившихся осенней листвы.

Мы вошли в дом, и нас встретили слуги, с такими же расширенными зрачками и невыразительными лицами, как и у экипажа «Бриттис».

Меня отвели в мою комнату, и лакей начал распаковывать мои вещи.