— Пергаментный пакетъ и на немъ надпись: «Его Величеству, негусу-негусти».

Негусъ нагнулъ голову. Афа-негусъ, почтительно закрывая ротъ лиловымъ плащемъ, подалъ негусу пакетъ.

— Еще пакетъ: на немъ по-Русски, абиссински и французски надпись: «Тому, кто Найдетъ этотъ кладъ». Старый кинжалъ… Мѣшокъ, въ немъ Немного талеровъ.

— Сосчитайте, — сказалъ Афа-негусъ.

Маркъ и ашкеры стали считать монеты. Въ тишинѣ зала съ легкимъ звономъ падали серебряные кружки.

— Ровно сто, — возгласилъ Маркъ, ссыпая монеты въ кожаный мѣшокъ. — Больше въ сундучкѣ ничего нѣтъ, добавилъ онъ, переворачивая сундукъ.

Негусъ, сидѣвшій съ полуприкрытымъ плащомъ лицомъ, спустилъ плащъ и тихо и явственно сказалъ:

— Мудростію и соизволеніемъ Божіимъ, покровительствомъ святыхъ Георгіоса и Михаила мы нашли причину преступленія, совершеннаго бѣлымъ надъ бѣлымъ. Выслушаемъ заключеніе нашего верховнаго судьи мудраго и справедливаго Афа-негуса.

Въ темнотѣ раздался звонкій, точно блеющій, дребезжащій голосъ стараго Афа-негуса:

— Благородное собраніе! Расы, геразмачи, кеньазмачи, аббуны, баламбарасы, баши и ашкеры великаго негуса. Мертвый предметъ, вещь — по волѣ Божіей говоритъ, какъ честнѣйшій свидѣтель. Вы видите — ножъ… Это твой ножъ? — кинулъ онъ Колѣ быстрый вопросъ.

— Да, — отчетливо и спокойно сказалъ Коля. — Это мой ножъ. Его мнѣ подарилъ еще на пароходѣ мистеръ Брамбль и его…

— Довольно! — перебилъ Колю Афа-негусъ. — Ножъ! Это ножъ москова Николая. Онъ этого не отрицаетъ. Шама! — такими шамами полна вся Абиссинія. Московъ могъ взять ее, гдѣ угодно. И вотъ этотъ сундучекъ… Московъ нашелъ его и откопалъ у Минабеллы. Это было до его охоты на льва… Это было до встрѣчи его съ храбрымъ охотникомъ на львовъ Мантыкомъ. Онъ откопалъ его и тутъ увидѣлъ другого инглеза — Стайнлея. А мы знаемъ, что инглезъ Стайнлей тоже до убійства льва показывался въ Минабеллѣ. Это все равно, что произошло между двумя бѣлыми, нашедшими этотъ сундукъ? Намъ важно то, что американецъ Стайнлей былъ убитъ. Его кровь вопіетъ къ вамъ и требуетъ отмщенія. Московъ Николай, убивъ инглеза Стайнлея, спокойно идетъ на охоту, но забываетъ на мѣстѣ преступленія свой ножъ. Онъ съ кѣмъ то отправляетъ этотъ сундучекъ и его закапываютъ у бѣдныхъ женщинъ на окраинѣ города. Мы доберемся до тѣхъ, кто были его сообщниками, и они понесутъ свое наказаніе. Сейчасъ мы судимъ москова Николая. Мы судимъ: — убійцу.

Афа-негусъ, какъ опытный ораторъ сдѣлалъ выдержку и окинулъ собраніе блестящими острыми глазами.

— Нельзя, — сказалъ онъ, — въ Абиссиніи безнаказанно убивать человѣка. Да, онъ — московъ. Онъ бѣлый, и волею негуса, мы бѣлыхъ судимъ по ихъ законамъ. Но Московіи нѣтъ. Справедливѣйшій, мудрѣйшій и великій Джонъ-Хой Московскій, да будетъ благословенна его память, — убитъ своими людьми. У насъ нѣтъ его посланника — мудрыхъ и честныхъ Власова или Орлова и тѣ московы, что живутъ у насъ, разсказали, какой ужасъ происходить въ ихъ странѣ.

Благородное собраніе! Расы, геразмачи, кеньазмачи, аббуны, баламбарасы, баши и ашкеры — мы должны судить москова ашкера своимъ абиссинскимъ судомъ….

Афа-негусъ опустилъ голову и замолчалъ. Толпа, наполнявшая залъ Гэби, притихла. Коля оглянулся на нее. Кошмарнымъ сномъ представился ему огромный круглый залъ, полный черныхъ людей. Блеснетъ въ свѣтѣ лампы копье, подъ нимъ едва примѣтна черная курчавая голова, а дальше во мракѣ толпа людей слилась въ какое-то страшное, непонятное, чуть движущееся существо. Оно показалась Колѣ страшнымъ змѣемъ маминыхъ сказокъ, и онъ понялъ, что оно неумолимо.

Да онъ и не будетъ просить о пощадѣ.

Смерть?… Онъ такой молодой… Ну что же? Если такъ Богу угодно.

Коля сталъ искать глазами Мантыка, но его не было на прежнемъ мѣстѣ. Его нигдѣ не было. Мантыкъ не могъ Колю покинуть — это Коля сознавалъ всѣмъ своимъ сердцемъ и, если не было Мантыка въ Гэби, — значить, — Мантыкъ что-то надумалъ…

Или арестованъ…

И стало такъ тихо на душѣ у Коли. Точно онъ пересталъ уже жить.

Въ эту тишину глухо вошли слова Афа-негуса. Колѣ показалось, что вкрадчиво и искательно къ толпѣ сказалъ старый абиссинецъ:

— Какъ вы постановите?

ХХVIII

НАПРЯЖЕННЕЙШІЯ МИНУТЫ

Стало страшно тихо. Такъ тихо, что зазвенѣла какая-то струна въ ушахъ Коли, что казалось ему, что слышить онъ, какъ летитъ земля, уносясь въ безпредѣльную даль, что слышить, какъ трещитъ масло въ ночникахъ и тихо скрипятъ опахала въ рукахъ у юношей.

Вдругъ, сзади, въ далекомъ концѣ круглаго зала, кто-то крикнулъ надорваннымъ, требовательнымъ голосомъ:

— Смерть москову!

Точно искра упала въ бочку съ порохомъ, точно молнія разорвала черныя тучи. Громовымъ грохотомъ заревелъ весь залъ, въ темнотѣ, лѣсомъ встали гнѣвныя руки.

— Смерть! Смерть собакѣ!.. Смерть убійцѣ! Немедленная смерть… Сейчасъ взойдетъ солнце! Да не увидитъ негодяй его блистанія!.. Не встрѣтитъ наступающаго дня… Смерть москову!

Негусъ плотно, по самыя брови укутался лиловымъ плащомъ. Остановились надъ нимъ бѣлыя, перистыя опахала.

Коля стоялъ, вытянувшись. Только сейчасъ въ полной мѣрѣ созналъ онъ, что его ожидаетъ. Только теперь почувствовалъ страхъ, и уже не могъ его не бояться. Онъ стоялъ отупѣлый и смотрѣлъ на негуса.

Негусъ медлилъ. Онъ не поднималъ своей руки съ опущеннымъ болыпимъ пальцемъ, и тѣмъ не утверждалъ еще приговора толпы. Онъ долгимъ и внимательнымъ взглядомъ смотрѣлъ на Колю, и будто раздумывалъ о чемъ-то. Онъ и самъ немногимъ былъ старше Коли. Онъ и самъ такъ много пережилъ, сидя на тронѣ и правя безпокойнымъ народомъ.

Толпа бушевала. Афа-негусъ всталъ и подошелъ къ негусу. Онъ ему что-то докладывалъ. Но негусъ все сидѣлъ неподвижно.

Народъ бросился къ Колѣ, и стража дралась, отстаивая его и угрожая копьями наступающимъ на Колю людямъ.

— Выведите его на площадь, — изступленно кричали въ толпѣ — и мы забьемъ его камнями!

— Отдайте его палачамъ. Приговоръ народа свершился.

— Если бы судили габеша, или шонкора, или галласа,[80] не тянули бы такъ! Судятъ москова! Что такое московъ? Гдѣ его заступа? Въ низость ушла Московія…

— Уже день наступаетъ, а онъ живъ…

Стоявшіе ближе къ раскрытымъ дверямъ гэби вдругъ стали оглядываться и примолкли… На минуту относительная тишина стала въ залѣ и въ нее точно ворвались скрежещущіе звуки копытъ быстро несущихся по кампямъ лошадей. Въ мутномъ, безъ тѣней свѣтѣ разсвѣта стали видны скачущіе всадники и за ними бѣгущая толпа черныхъ людей.

Всадникъ на бѣлой лошади взлетѣлъ на ступени гэби. Лошадь, споткнувшись, упала на колѣни, съ нея скатился человѣкъ въ бѣлой шамѣ и малиновой шапочкѣ, съ ружьемъ на плечѣ и, кулаками расталкивая людей, опрометью бросился къ негусу. Онъ еще издали кричалъ: — «абьетъ!.. абьетъ!..» и, добѣжавъ до трона, что-то громко сказалъ Афа-негусу, а потомъ и самому негусу.

Афа-негусъ развелъ руками. Негусъ вдругъ всталъ и открылъ закрытое плащомъ свое лицо. Въ ту же минуту солнечные лучи ударили въ окна съ боку пристройки и освѣтили негуса, его тронъ и окружавшихъ его людей. Золотыми стали опахала страусовыхъ перьевъ, засверкали пестрые лемпты и звѣриныя шкуры, ослѣпительно бѣлыми казались рубашки юношей.

Негусъ поднялъ обѣ руки и тишина мгновенно стала въ залѣ. Свалка вокругъ Коли прекратилась.

— Господь, — громко сказалъ негусъ, — не далъ свершиться неправедному суду. Святые Георгіосъ и Михаилъ, Мать Бога нашего Маріамъ спасли насъ отъ величайшаго преступленія — казни невиннаго. Выслушаемъ того, кого мы считали убитымъ, — выслушаемъ американца — инглеза Стайнлея. Ибо вотъ онъ!

Вся толпа, какъ одинъ человѣкъ, обернулась къ настежь раскрытымъ дверямъ. Тамъ ослѣпительно сіяло на бѣлыхъ камняхъ солнце. Точно омытые, свѣжіе и чистые простирали къ небу громадные надорванные листья бананы.

Длинныя тѣни голубѣли. Бѣжавшая за всадниками толпа людей перестраивалась. Четыре рослыхъ черныхъ галласа поднимали соломенныя носилки. Въ нихъ полулежалъ очень блѣдный бѣлый человѣкъ, обросшій рыжеватой бородой, въ бѣломъ шлемѣ и бѣломъ костюмѣ.

Носилки при полномъ молчаніи зала внесли во внутрь гэби. Несшіе ихъ галласы остановились съ ними у возвышенія.

Коля стоялъ, тяжело дыша, и пристальнымъ взглядомъ смотрѣлъ въ лицо Стайнлея. Не было въ лицѣ американца ни кровинки. Только блѣдно-голубые глаза сіяли на немъ, какъ лампады. Мантыкъ подошелъ къ Стайнлею и сталъ подлѣ него.

Коля посмотрѣлъ и на мистера Брамбля. Среди его слугъ была суматоха. Самъ мистеръ Брамбль казался спокойнымъ. Только лицо его стало какимъ-то одутловатымъ и бѣгали его глаза по свитѣ негуса.

— Гдѣ ты нашелъ американца? — рѣзко спросилъ Мантыка Афа-негусъ.

— Я зналъ, что онъ спѣшитъ въ Аддисъ-Абебу — отвѣчалъ Мантыкъ, — чтобы дать свое показаніе о кровавомъ дѣлѣ. И я поскакалъ его искать по дорогѣ на Бальчи. Я нашелъ Тукуръ-хакима и носилыциковъ на ночлегѣ за рѣкой Хабаной, въ домѣ бывшаго Русскаго посольства. Тукуръ-хакимъ нашелъ американца очень слабымъ и не хотѣлъ идти дальше. Я, какъ умѣлъ, объяснилъ американцу, что угрожаетъ его другу и онъ приказалъ бѣгомъ нести его въ Гэби.

— Можетъ американецъ дать свои показанія, — спросилъ Афа-негусъ.

Англійскій переводчикъ перевелъ слова Афа-негуса мистеру Стайнлею и тотъ отчетливо сказалъ:

— Yes… oh yes!..[81]

— Мы слушаемъ, — сказалъ Афа-негусъ.

— Я не вполнѣ понимаю, что здѣсь происходитъ, — началъ слабымъ, но яснымъ голосомъ мистеръ Стайнлей. — Бѣлый казакъ, приславшій мнѣ письмо, сообщилъ мнѣ, что моего большого друга, Колю, обвиняютъ въ нанесеніи мнѣ ранъ… Я этому не повѣрилъ. Это такъ невѣрно и неправдоподобно… Коли не было, когда мистеръ Брамбль выкопалъ кладъ. Какъ онъ узналъ о немъ, — я не могу постигнуть. Вѣроятно, подслушалъ и подглядѣлъ, когда Коля показывалъ мнѣ таинственный «уракатъ» со страннымъ завѣщаніемъ.

Мистеръ Стайнлей замолчалъ и провелъ блѣдной исхудалой рукой съ длинными пальцами по лбу. Было видно, что ему нелегко говорить. Тукуръ — хакимъ склонился надъ нимъ и далъ ему выпить укрѣпляющаго питья.

Мистеръ Стайнлей откинулъ со лба упавшую прядь длинныхъ свѣтлыхъ волосъ, шлемъ онъ снялъ и держалъ на колѣняхъ, закутанныхъ шерстяною шамою, и продолжалъ:

— Но разскажу все по порядку. Десятаго января мы были въ гостяхъ у помѣщика Ато-Уонди. Въ ночь на одиннадцатое была назначена охота на льва у селенія Гадабурка. Мистеръ Брамбль, распоряжавшійся охотой, предложилъ мнѣ караулить льва у Минабеллы, самъ же хотѣлъ стрѣлять его на приманку изъ-за закрытія подлѣ Гадабурка. Съ собою онъ бралъ Колю. Ничего подозрительнаго въ этихъ распоряженіяхъ я не замѣтилъ.

Изъ разсказовъ моего друга Коли я зналъ, что цѣлью его поѣздки съ нами въ Абиссинію было отысканіе клада, закопаннаго его дядей. Объ этомъ кладѣ Коля имѣлъ точныя данныя въ бумагахъ, присланныхъ его дядей его семьѣ. Кладъ былъ у Минабеллы. Но тогда я и не подозрѣвалъ, что и мистеръ Брамбль какъ-то проникъ въ Колину тайну.

Мистеръ Стайнлей устало откинулся на спинку носилокъ.

— Можетъ быть, вы не можете продолжать? — спросилъ Афа-негусъ.

— Нѣтъ… Я долженъ, а разъ я долженъ — я могу… Это минутная слабость. Я слишкомъ взволнованъ… Такъ вотъ: Ночью я ходилъ стеречь льва тамъ, гдѣ мнѣ указалъ шумъ Минабеллы. Левъ туда не пришелъ. Днемъ абиссинцы мнѣ сказали, что они слышали отъ работавшихъ въ полѣ галласовъ, что левъ убитъ у Гадабурка. Я былъ увѣренъ, что это посчастливилось мистеру Брамблю, и я порадовался за него. Мой другъ — человѣкъ глубоко несчастный, невѣрующій въ Бога, не имѣющій ни къ чему и ни къ кому никакой привязанности или любви, и я думалъ, что удачная охота на льва разсѣетъ его мрачныя, одинокія мысли… Я прождалъ въ Минабеллѣ весь день мистера Брамбля и передъ закатомъ, изъ любопытства пошелъ отыскивать крестъ, обозначавшій мѣсто клада. Я былъ безъ всякаго оружія, даже безъ ножа. Я легко отыскалъ крестъ и сѣлъ недалеко отъ него, глядя, какъ заходящее солнце бросало красные отсвѣты на его доски и какъ росла его длинная тѣнь. Вдругъ шорохъ въ травѣ, ниже креста заставилъ меня насторожиться. Двѣ бѣлыя фигуры быстро пробирались чрезъ кустарникъ къ кресту. Я сейчасъ же узналъ ихъ. Это были — мистеръ Брамбль и его слуга, абиссинецъ Фара. Вглядываясь въ нихъ, я думалъ: — что это? случайность? или и мистеръ Брамбль знаетъ тайну клада. На Фара былъ надѣтъ Колинъ поясъ и его англійскій охотничій ножъ. Почему онъ былъ на Фара? Я сталъ уже съ интересомъ слѣдить за ними.

Мистеръ Стайнлей сдѣлалъ передышку и выпилъ питья, даннаго ему Тукуръ-Хакимомъ. Весь залъ слушалъ переводчика въ большомъ волненіи. Солнце высоко поднялось. Негусъ и вся его пестрая свита были ярко, празднично-радостно освѣщены.

— Мистеръ Брамбль и Фара, — продолжалъ американецъ, — ожидали заката солнца. Ихъ дѣйствія были увѣрены. Мистеръ Брамбль отсчиталъ шаги отъ конца тѣни, и въ наступавшей темнотѣ показалъ мѣсто, гдѣ рыть. Фара сталъ топоромъ расчищать отъ кустовъ это мѣсто. Тогда я вышелъ изъ своей засады и пошелъ къ нимъ.

— Мистеръ Брамбль, — сказалъ я. — Что вы тутъ хотите искать?

— Какое вамъ до этого дѣло, мистеръ Стайнлей, — отвѣчалъ мнѣ мистеръ Брамбль. — Всякій здѣсь можетъ дѣлать все, что хочетъ. Это мѣсто дикое и глухое, никому не принадлежащее.

— Вашъ отвѣтъ не джентльменскій, — сказалъ я, стараясь быть спокойнымъ. — Вы задумали нехорошее и нечестное дѣло. Гдѣ Коля? Кладъ принадлежить ему!

— Колю задралъ вчера на охотѣ левъ. Я не знаю, живъ ли онъ, — сказалъ мнѣ мистеръ Брамбль. Вотъ его ножъ, который мы нашли на мѣстѣ охоты.

— A гдѣ же были вы?

— Я ожидалъ льва въ другомъ мѣстѣ, - смущаясь сказалъ мистеръ Брамбль. — Левъ туда не пришелъ.

— Вы лжете! — воскликнулъ я. — Вы убили Колю, чтобы завладѣть его кладомъ.

Мистеръ Брамбль пожалъ плечами.

— Кладъ, закопанный въ землѣ принадлежитъ тому, кто его найдетъ, — сказалъ онъ мнѣ. Впрочемъ, если хотите, я вамъ уступлю половину, разъ вы тоже оказались здѣсь.

— Негодяй! — воскликнулъ я, — какъ смѣете вы мнѣ дѣлать такія предложенія. Сейчасъ же оставьте ваши работы и скажите внѣ правду, что съ Колей?

Мистеръ Брамбль скрестилъ на груди руки и холодно посмотрѣлъ на меня.

— Я прощаю вамъ, — сказалъ онъ, — потому что вы сами не понимаете, что вы дѣлаете. — Онъ повернулся къ слугѣ и сказалъ ему повелительно: — рой!

Фара началъ киркой разбивать землю. Я кинулся на него и оттолкнулъ его.

— Не смѣй этого дѣлать! — крикнулъ я.

— Гэта мнѣ приказалъ, — глядя на меня со злобою сказалъ Фара.

Ихъ было двое, оба вооруженные, я одинъ и безоружный. Я подошелъ къ мистеру Брамблю и сказалъ ему: — сейчасъ же прикажите вашему слугѣ перестать рыть. Пойдемте въ лагерь. Тамъ объяснимся. Вы мнѣ разскажете, какъ погибъ Коля.

Мистеръ Брамбль, не глядя на меня, сказалъ слугѣ на скверномъ абиссинскомъ языкѣ: — рой… если инглезъ станетъ мѣшать — дѣйствуй!

Тогда, не помня себя, въ страшномъ негодованіи я ударилъ мистера Брамбля. Должно быть, я былъ страшенъ, потому что мистеръ Брамбль побѣжалъ отъ меня въ сторону. Уже наступила ночь и всходила луна. Я кинулся за нимъ, и такъ мы отбѣжали шаговъ на сто отъ мѣста клада. Отбѣжавъ въ кусты, мистеръ Брамбль остановился, и мы схватились въ борьбѣ. Я былъ сильнѣе мистера Брамбля, онъ запыхался отъ бѣга и я скоро его повалилъ и схватилъ за горло.

— Говори, негодяй, — сказалъ я, — гдѣ Коля? Что вы съ нимъ сдѣлали?..

Мистеръ Брамбль молчалъ, я отпустилъ его и выпрямился. Передъ собою я увидалъ дикое лицо Фара съ выпученными глазами и сейчасъ же ощутилъ острую боль въ груди выше сердца. Все закружилось передо мною, въ глазахъ потемнѣло, и я упалъ. Но я еще не потерялъ сознанія. Я видѣлъ, какъ Фара отшвырнулъ ножъ далеко въ кусты, снялъ свой плащъ и бросилъ его туда же. Затѣмъ онъ и мистеръ Брамбль пошли на мѣсто клада.

Я какъ то внезапно ослабѣлъ и лежалъ безъ движенія. На меня то находило легкое забытье, то я приходилъ въ себя. Я сознавалъ, что я не могу забыться, такъ какъ тогда шакалы порвутъ меня, и я крѣпился. Я видѣлъ, какъ стороною прошли мистеръ Брамбль и Фара. Они несли какой-то сундукъ. Они остановились противъ меня и Фара подошелъ ко мнѣ. Я затихъ. Фара тронулъ мою руку и крикнулъ по-французски мистеру Брамблю: — «mort».[82] Потомъ Фара поставилъ сундучекъ на плечо и бѣгомъ побѣжалъ внизъ съ горы. Мистеръ Брамбль по пошелъ тихо въ гору.

Что было потомъ? Я это плохо помню. Я былъ между жизнью и смертью. Помню, какъ я ночью сидѣлъ, опасаясь звѣрей, но они не пришли. Наступило утро, насталъ знойный день, — я провелъ его въ забытьи и снѣ. Когда на мгновенія приходилъ въ себя — понималъ, что только чудо могло спасти меня. Кто могъ забраться въ эту глушь? Случайный охотникъ? Ихъ такъ мало здѣсь. Коля за кладомъ? Но я считалъ Колю убитымъ. Къ ночи я сильно ослабѣлъ и уже ничего не слышалъ. Я предалъ себя Божіей волѣ и терпѣливо, большею частью, безъ сознанія, ожидалъ смерти. Вдругъ, точно изъ какой-то глубокой дали услышалъ знакомый голосъ Коли. Онъ пѣлъ Русскую пѣсню, ту, что пѣвалъ мнѣ часто на походѣ у бивачнаго костра.

Я открылъ глаза. Была холодная ночь. Коля сидѣлъ подлѣ меня и грустнымъ голосомъ пѣлъ свою милую пѣсню. Я понялъ, что я спасенъ. Этотъ мальчикъ сталъ мнѣ безконечно дорогъ. Я какъ-то смутно вспомнилъ про ножъ. И, кажется, что-то ему сказалъ? Потомъ забылся. Но это уже было сладкое забытье покоя, въ сознаніи, что находишься подлѣ людей, сохранившихъ Бога въ сердцѣ. Когда я очнулся послѣ этого, — я лежалъ на мягкой альгѣ, меня окружали абиссинцы и вашею волею, великій негусъ, лучшій врачъ-негръ ходилъ за мною. Я былъ еще очень слабъ, когда получилъ письмо, и узналъ, какое обвиненіе тяготѣетъ надъ Колей. Я собралъ всѣ свои силы и поспѣшилъ сюда! Великій негусъ, я вѣрю, что ваше правосудіе направляется Промысломъ Всевышняго и вы не осудите невиннаго!

Мистеръ Стайнлей сдѣлалъ чрезвычайное напряженіе, чтобы возможно громче сказать эти слова. Онъ изнемогъ, откинулся на спинку носилокъ и лишился сознанія.

Тукуръ-хакимъ нагнулся надъ нимъ.

XXIX

СУДЪ НЕГУСА

Толпа кричала и гомонила въ большомъ кругломъ залѣ Гэби. Афа-негусъ распорядился расковать и снять цѣпи съ Коли и арестовать Фара. Но Фара не было. Онъ незамѣтно исчезъ въ тотъ самый моментъ, когда носилки съ мистеромъ Стайнлеемъ показались въ дверяхъ.

Возмущеніе и крики продолжались добрыхъ полчаса. Ашкеры лупили жердями кричавшихъ по чемъ попало и не могли ихъ успокоить. Пришлось встать самому негусу. Онъ взялъ копье изъ рукъ одного изъ геразмачей и гнѣвно постучалъ имъ объ полъ. Тогда только наступила тишина. Всѣ еще тѣснѣе сдвинулись къ тронному мѣсту, ожидая суда негуса.

— Благодареніе Богу!.. — сказалъ негусъ. — Благодареніе Богу!.. Благодареніе Богу!..

Бывшіе въ залѣ аббуны подняли руки съ ажурными квадратными крестами и повторили:

— Благодареніе Богу!

— Мнѣ говорили московы, что у нихъ была мудрая царица Екатерина. Та царица говорила: — «лучше оправдать десять виновныхъ, чѣмъ осудить одного невиннаго». Московъ Николай, прости намъ наши заблужденія!

Негусъ поклонился Колѣ.

Коля стоялъ подлѣ Мантыка. Слезы текли по его лицу. Онъ не замѣчалъ ихъ. Онъ совсѣмъ позабылъ про «бабскія нѣжности».

Негусъ продолжалъ:

— Больно мнѣ, негусу, сознавать, что тяжкое преступленіе совершилъ мой подданный, габеша, но и сколь радостно, что кровь бѣлаго пролилась не отъ бѣлой руки. Мы, абиссинцы, не смѣшиваемся съ европейцами. Намъ не нужна ихъ высокая, часто идущая противъ Бога, культура, но мы ихъ уважаемъ, мы ихъ ставимъ себѣ, какъ образецъ добрыхъ и свободныхъ отношеній между людьми. И намъ было бы безконечно тяжко сознавать, что бѣлые способны на грязное дѣло убійства. Произошла ссора между двумя инглезами. Пусть англійскій представитель разсудитъ ихъ. Слуга одного изъ нихъ нанесъ раны другому не по своей волѣ, а по приказанію своего господина. Нашъ судъ совмѣстно съ англійскимъ разберетъ его вину. Дѣло во всякомъ случаѣ не пахнетъ смертнымъ приговоромъ — и это радуетъ меня и должно радовать васъ, — на которыхъ всегда ложится кровь казненныхъ. Что касается клада, то я приказываю его передать тому, кому онъ предназначался, не требуя для сего никакихъ доказательствъ. Я приказываю его передать москову Николаю.

Изъ толпы слугъ мистера Брамбля отделился слуга Арару. Закрывъ ротъ краемъ шамы, онъ подошелъ къ Афа-негусу и передалъ ему, шепча что-то на ухо, небольшой пакетъ. Афа-негусъ, почтительно закрывая половину лица и низко склоняясь, передалъ этотъ пакетъ ликомакосу негуса.

Негусъ выслушалъ Афа-негуса и сказалъ, повышая голосъ.

— Я радъ видѣть пробуждающуюся совѣсть у человѣка, въ ослѣпленіи жадности и гнѣва ее усыпившаго. Намъ передали сейчасъ важный документъ, отнятый во время сна у москова Николая. Мы разберемъ его въ свое время. Это укрѣпляетъ насъ въ нашемъ рѣшеніи; это говорить намъ, что Господь Богъ Давидовъ и Соломоновъ далъ и намъ пріобщиться къ мудрости великихъ царей. Да будетъ свято ихъ имя.

Негусъ величественно усѣлся на своемъ креслѣ и по самые глаза закутался своимъ лиловымъ плащемъ.

Точно буря налетѣла на просторный залъ Гэби. Народные вопли катились къ негусову трону, все наростая. Но это не были крики гнѣва, жажды мести и крови, но крики ликованія и благодарности.

— Да здравствуетъ Джонъ-хой, великій негусъ! Да здравствуетъ великій царь, левъ изъ колѣна Іудова! Да здравствуетъ наслѣдникъ престола Соломонова и его мудрости.

Черныя руки махали надъ черными головами, какъ вѣтви кустарника во время урагана, бѣлыя шамы развѣвались в воздухѣ. Черные въ бѣлыхъ бѣлкахъ глаза горѣли, какъ угли.

Толпа сгрудилась у ступеней негусова трона. Тамъ въ яркомъ солнечномъ свѣтѣ нестерпимо для глазъ сіяли золотые и серебряные лемпты, насѣчки сабель, украшенія щитовъ. Шкуры львовъ, черныхъ пантеръ и леопардовъ переливали шелками, страусовыя опахала казались золотыми, и негусъ, окруженный своимъ дворомъ, казался Колѣ и Мантыку какимъ-то сказочнымъ видѣніемъ.

Лиловая завѣса закрыла негуса отъ толпы.

Высокое собраніе расходилось, толпясь въ дверяхъ. Въ этой толпѣ, за носилками мистера Стайнлея, шли Мантыкъ и Коля.

XXX

КЛАДЪ ДЯДИ ПЕТИ

Идя рядомъ съ носилками мистера Стайнлея, Коля пожималъ блѣдную руку своего американскаго друга. Либэхъ и Али несли за ними сундучекъ съ кладомъ дяди Пети.

Странно, — достигнувъ послѣ столькихъ мытарствъ, лишеній и опасностей цѣли своего путешествія, Коля чувствовалъ равнодушіе къ кладу. Было любопытно разсмотрѣть, что заключается въ пакетѣ. Чекъ на большія деньги? Письмо? Но любопытство было не столь сильно, чтобы нельзя было его превозмочь. И Коля вспомнилъ, какъ все знавшій старый Селиверстъ Селиверстовичъ, разсказывалъ, какъ Будда училъ о счастіи.

— «Счастье въ стремленіи, а не въ достиженіи. Пока стремился — вѣрилъ въ сладость достигаемаго, а достигъ и пришло разочарованіе. И отравило счастье. Оно въ ожиданіи, а дождался-и уже омрачено счастье, нечего ждать. Поблекла радость ожиданія».

Пока ждалъ, искалъ, достигалъ этого клада Коля, онъ казался ему необычайнымъ, заманчивымъ, прекраснымъ, разрѣшающимъ всѣ сомнѣнія и огорченія. А увидалъ замшѣлый красный сундучекъ съ истлѣвшей рубахой и гимназическимъ ремнемъ и пропало очарованіе клада и нѣтъ нужды торопиться узнать, что тамъ еще лежитъ.

Другое уже манило Колю. Домой!… О! хотя бы въ тотъ временный домъ, гдѣ мамочка и Галина, въ то новое отечество, гдѣ, какъ далекія ясныя звѣзды, блестятъ ясные глаза Люси Дарсонвиль.

И первыя слова, сказанныя Колей послѣ бурной благодарности Мантыку, были:

— Куда мы идемъ?

Мантыкъ отвѣтилъ просто. Точно онъ угадалъ Колины мысли.

— Домой.

— Домой? — переспросилъ Коля. — Да развѣ есть у меня домъ?

— У тебя? Не знаю. Но у меня здѣсь есть мой домъ… И, я надѣюсь, тебѣ и твоему американцу будетъ у меня не плохо. Да и хочется мнѣ поскорѣе узнать, что оставилъ, кромѣ рваной рубахи и ста талеровъ тебѣ твой дядя Петя. Не очень-то онъ, кажется мнѣ, былъ шикарный.

— А какъ же съ американцемъ? — кивнулъ Коля на носилки.

— Я вызвалъ къ нему Русскаго доктора и, кромѣ того, Маріамъ, дочь геразмача Банти, при немъ. Это она его и выходила.

Коля покраснѣлъ.

— Маріамъ здѣсь?

— Да. Геразмачъ Банти у одного своего арендатора — купца — «нагадія» — въ Аддисъ-Абебѣ, устроилъ намъ помѣщеніе. Маріамъ тамъ уже распоряжается. Небось, Коля, съ Мантыкомъ не пропадешь!

Они перешли рѣчку Хабану и направились вдоль ея берега къ небольшой усадьбѣ изъ четырехъ круглыхъ хижинъ.

— Вотъ и мой домъ, — сказалъ Мантыкъ. — Ну, давай же посмотримъ, что тамъ написалъ еще твой дядя Петя? Можетъ, опять какой-нибудь ребусъ закрутилъ. Любить онъ загадки загадывать!

Мистеръ Стайнлей покойно лежалъ на мягко устроенной ему Маріамъ «альгѣ«. На дворѣ суетились и о чемъ-то спорили Либэхъ и Али, вѣрные слуги Мантыка.

Мантыкъ взрѣзалъ ножомъ пакетъ и передалъ его Колѣ. Мистеръ Стайнлей внимательно слѣдилъ за Русскими юношами.

— Ну, Господи благослови! Вынимай, — сказалъ Мантыкъ. Его голосъ дрожалъ.

Коля вынулъ нѣсколько пожелтѣвшихъ листковъ бумаги, исписанныхъ крупнымъ почеркомъ. Чернила порыжѣли и выцвѣли отъ времени и сырости.

— Все? — спросилъ Мантыкъ.

— Все, — сказалъ Коля.

— Никакого чека?

— Никакого.

— Ну, хотя тысячефранковый билетъ?

— Ничего. Мантыкъ свиснулъ:

— Изабелла — ослабѣла, — сказалъ онъ. И добавилъ спокойно, равнодушнымъ голосомъ: — читай.

— «25 марта 1912 года, день Благовѣщенія», — читалъ Коля и сейчасъ же по фразамъ переводилъ для мистера Стайнлея по-англійски: — провинція Шоа, городъ Анкоберъ. Я, Петръ Георгіевичъ Покровскій — въ Русскомъ прошломъ — гимназистъ 1-й С.-Петербургской гимназіи шестого класса, въ Абиссинскомъ настоящемъ арміи негуса Менелика II геразмачъ Петросъ, чувствуя свою близкую кончину, завѣщаю тому, кто найдетъ мой закопанный кладъ.

«Во имя Отца и Сына и Святого Духа!

«Мою блузу, ремень и кавказскій кинжалъ, память о моемъ Русскомъ прошломъ, пошли моимъ роднымъ. Ищи ихъ въ Петербургѣ, въ домѣ Собачниковыхъ, № 12, по Николаевской улицѣ.

«Письмо передай негусу.

«Сто талеровъ возьми себѣ на расходы.

«И знай!

«Если ты имѣешь ключъ къ моему кладу, — ты обрѣлъ большое богатство.

«Ты оказался любознательнымъ, и пытливъ твой умъ, ибо ты разгадалъ мою загадку. А быть любознательнымъ и имъть пытливый умъ, развѣ это не богатство?

«Это капиталъ, который ты вложилъ въ свою жизнь.

«Ты разузналъ объ Абиссиніи и изслъдовалъ пути туда. Вотъ тебѣ первые проценты на твой капиталъ. Твой капиталъ увеличился знаніемъ.

«Ты рѣшилъ ѣхать въ Абиссинію, чтобы искать кладъ.

Ты не поскупился потратить на это деньги. Не бойся, даже, если ты сдѣлалъ для этого долгъ. Ты обнаружилъ приступъ воли. А что дѣлаетъ человѣка великимъ: воля и умъ. Я далъ тебѣ случай проявить волю. Благодари за это, мой невѣдомый родственника Ты начинаешь богатѣть.

«Ты поѣхалъ, преодолѣвая присущую намъ лѣнь и неподвижность. Ты поѣхалъ, терпя лишенія и опасности пути, и на походѣ ты заострилъ свой умъ и отточилъ свою волю. Теперь ты богатъ до конца дней своихъ, богатъ опытомъ. Ты увидалъ жизнь, которую ты, по легкомыслие своему, можетъ быть, назовешь дикою, но она ближе къ Богу и потому она выше нашей культурной жизни.

«Взвѣсь все это, оцѣни, и, когда вернешься домой, ты поймешь, что старый Русскій гимназистъ, — ибо для Россіи я только бѣглый гимназистъ Ашиновецъ, тебя не обманулъ, и ты увидишь, что не напрасно ты сдѣлалъ большое путешествіе въ дебри Африканской пустыни.

«Да хранить же тебя Господь и молись неустанно о рабѣ Божіемъ Петрѣ».

— Все, — сказалъ Коля, дочитавъ до конца это странное посланіе.

Мантыкъ снова свиснулъ и покрутилъ головою.

— Вотъ такъ исторія съ географіей. Совсѣмъ разсказъ изъ старой дѣдушкиной хрестоматіи!

Онъ былъ разочарованъ.

Мистеръ Стайнлей долго молчалъ. Онъ закурилъ свою любимую трубку и тихо посасывалъ ее. Откинувъ блѣдною рукою отросшіе волосы, онъ задумчиво смотрѣлъ черезъ открытую дверь хижины въ глубокое, бездонное небо и, казалось, ушелъ куда-то далеко въ своихъ мысляхъ.

— Коля, — тихо позвалъ онъ, — подойдите ко мнѣ. Коля опустился на землю подлѣ американца. Мистеръ

Стайнлей положилъ ему руку на голову.

— Какой мудрый былъ вашъ дядя, — медленно сказалъ американецъ. — Какъ велико и важно все то, что онъ написалъ и какъ много, много въ этомъ правды!

— Что онъ говоритъ такое? — спросилъ, насторожившись Мантыкъ. Онъ чистилъ и протиралъ свое ружье въ углу хижины. Коля перевелъ ему слова американца.

— Ему легко такъ говорить, — сказалъ Мантыкъ, прищуриваясь, и однимъ глазомъ разглядывая нижній нарѣзной стволъ. — А какъ же домой? На сто талеровъ отсюда до Парижа не доѣдешь. Дай Богъ до Джибути добраться.

Мистеръ Стайнлей вопросительно смотрѣлъ на Колю. Точно спрашивалъ, что говоритъ Мантыкъ. Коля перевелъ слова Мантыка.

— Не бойтесь, Коля, — сказалъ мистеръ Стайнлей, — я васъ не оставлю. Я телеграфирую въ мой банкъ и мнѣ сюда сейчасъ же пришлютъ деньги. Я довезу васъ до Парижа.

— A Россія? — сказалъ Мантыкъ. — Я, чаю, главный то смыслъ клада былъ помочь Россіи освободиться отъ коммунистовъ. А теперь — пиши: — пропалъ твой вкладъ на святое дѣло.

— Вѣрьте, мой дорогой другъ, — сказалъ мистеръ Стайнлей, выслушавъ Колинъ переводъ, — что Россіи не деньги нужны, a крѣпкіе, вѣрующіе люди. Такіе, какъ вы, такіе, какимъ будетъ теперь Коля, мой другъ, такъ много пережившій, перенесшій и повидавшій. Вы, Русская молодежь, будете строить Россію молодую и сильную. И, чѣмъ сильнѣе въ васъ будетъ вѣра въ Бога, любовь къ отечеству и смѣлая готовность за вѣру и отечество отдать все, и самую жизнь свою, тѣмъ скорѣе вы создадите великую Россію!.. Деньги развиваютъ продажность, подкупность, взяточничество…Развѣ на деньгахъ создавались наши Соединенные Штаты? Великіе наши Линкольнъ и Вашингтонъ не думали о нихъ. Нашъ «бѣлый домъ»[83] и сейчасъ скромная хижина по сравненію съ европейскими дворцами! А какое счастливое государство мы создали, закаливъ свою молодежь и научивъ ее бороться и побѣждать самое трудное: — мелочи жизни, научивъ ее творить и прививъ ей любовь къ творчеству. И вашъ дядя, Коля, былъ мудрый человѣкъ. Онъ, позвавъ васъ изъ своей могилы, заставилъ сдѣлать этотъ трудный путь и въ немъ закалилъ ваше сердце.

Засопѣла трубка въ зубахъ у мистера Стайнлея. Онъ слушалъ звуки Русскаго языка. Коля переводилъ его слова Мантыку.

Мантыкъ отложилъ стволы на разосланную на землѣ шаму.

— A вѣдь твой американецъ правъ! — воскликнулъ онъ. — Молодчина твой мистеръ.

Мантыкъ бросился и горячо обнялъ американца и поцѣловалъ его въ губы.

— Скажи, Коля, ему:- отъ чистаго, молъ, сердца! По-русски! По казачьи! Гудъ! вэри гудъ! Мистеръ Стайнлей![84]

XXXI

ВѢРОВАНИЕ МАНТЫКА

Такъ и порѣшили. Коля останется при мистерѣ Стайнлеѣ. Когда врачъ найдетъ, что американецъ сможетъ перенести поѣздку по желѣзной дорогѣ, Коля отправится съ нимъ въ Парижъ.

Коля послалъ своимъ письмо. Онъ глухо написалъ о томъ, что кладъ оказался не такимъ, какъ ждали, но что онъ теперь нашелъ мѣсто у хорошаго человѣка и скоро вернется вмѣстѣ съ нимъ и привезетъ немного денегъ, чтобы помочь мамочкѣ и Галинкѣ. Грустное было письмо, но спокойное и твердое. Въ немъ уже писалъ не мальчикъ Коля, а мужчина, закаленный въ несчастіяхъ и приключеніяхъ, и мамочка должна была это почувствовать.

Коля съ Маріамъ заботливо ухаживали за американцемъ, добросовѣстно выполняя всѣ указанія «хакима-мос-кова». Рана мистера Стайнлея заживала и уже шли разговоры о возвращеніи домой.

Мантыкъ пропадалъ цѣлыми днями. Конечно, онъ разспрашивалъ про львовъ. Онъ и не скрывалъ этого.

Однажды утромъ, еще до свѣта, онъ разбудилъ Колю. Онъ былъ снаряженъ въ путь. Либэхъ и Али съ сумками съ провизіей ожидали его на дворѣ.

— Прощай, Коля, — сказалъ Мантыкъ. — Иду за четвертымъ. Въ полутораста верстахъ отсюда нашелся славный львище!

— Подожди немного, — сказалъ Коля, проворно одѣваясь. — Я провожу тебя.

Мантыкъ приказалъ слугамъ идти впередъ, а самъ остался съ Колею.

Они вышли за городъ и пошли полями. Свѣтало.

— Ну, прощай! — сказалъ Мантыкъ. — Богъ дастъ, еще увидимся… Въ Россіи.

— A здѣсь?

— Здѣсь-то врядъ ли. Вы, вѣрно, на будущей недѣлѣ потянете въ Джибути, а я пойду — въ дальнее плавание… За четвертымъ, за пятымъ, за шестымъ…

— Мантыкъ! Ты останешься здѣсь одинъ?

— Да.

— Мантыкъ, тебѣ не страшно, не скучно, не тоскливо быть одному, совсѣмъ одному, въ этой ужасной пустынѣ?

Мантыкъ стоялъ на зеленѣющемъ молодою весенней травою холмѣ и смотрѣлъ на востокъ. Солнце всходило. Золотые лучи освѣщали крѣпкаго, рослаго юношу. Въ темную бронзу ударили вьющіеся подъ малиновой шапкой волосы и точно огненнымъ обводомъ былъ окруженъ Мантыкъ.

— Скучно?… Страшно?… Я этихъ словъ не знаю, Коля, — тихо сказалъ онъ. — Развѣ можетъ быть скучно, когда стоишь въ храмѣ Божіемъ?… Когда идетъ литургія и ангельскими голосами поетъ хоръ?.. A вѣдь это, — раскрывая широко объятія навстрѣчу солнцу воскликнулъ Мантыкъ, — храмъ Божій! Невиданной красоты храмъ! Ты слышишь? Въ небѣ пѣсня… Жаворонокъ или другая птица… слышишь… какъ поетъ?… А тамъ въ Аддисъ-Абе-бѣ? Прислушайся, какой концертъ подняли согнанныя на ночь стада… Это хвала Богу… Это хоръ поетъ.;. Благослови душе моя Господа! Благословенъ еси Господи!.. Земля!. Вся земля!.. Весь прекрасный Божій міръ: трава, кусты, лѣса, камни, пустыня, звѣри, птицы — вотъ мой домъ отнынѣ и до тѣхъ поръ, пока не откроетъ Господь мнѣ двери моей Родины.

Мантыкъ бросился грудью на землю и какъ бы обнялъ ее, прижимаясь лицомъ къ иголкамъ молодой травы. Такъ, молча, въ несказанномъ восторгѣ, пролежалъ онъ нѣсколько мгновеній.

Потомъ всталъ, подошелъ къ Колѣ и, пристально глядя ему въ лицо, сказалъ серьезно:

— Ты думаешь — рехнулся Мантыкъ. Я опьяненъ этимъ міромъ Божьимъ, этимъ счастьемъ свободы, этою побѣдою надъ собою.

Нѣсколько минуть оба молчали. Въ безлюдіи пустыни при пѣніи жаворонковъ медленно поднималось изъ-за розовыхъ горъ солнце.

— Ты сказалъ: — страшно… Знай, Коля, Мантыкъ здѣсь на охотѣ львиной… Э! да все равно!.. Хотя бы я ѣздилъ по-прежнему на каміонеткѣ по Парижу, — я готовлю себя къ другому… Галинѣ ты скажи: — двѣнадцать львовъ…. Это для дѣтей… Родина у меня передъ глазами. Умученная врагами Россія!.. Для нея готовлю себя, для нея закаляю и учусь у пустыни. Ты Галинѣ скажи серьезно: Мантыкъ, молъ, свое слово сдержалъ. Она знаетъ какое. И двѣнадцать золотыхъ цѣпочекъ у меня будетъ въ ушахъ… Двѣнадцать львовъ!.. А только… понимаешь… Если учую… Я-то учую! что пора идти крушить врага, ломать замки запечатанной моей Родины, — такъ я тамъ раньше буду, чѣмъ у васъ. И, ежели будемъ съ Галиной Семеновной — такъ уже у себя: — въ Уральскѣ, или въ Петербургѣ… Понимаешь? Я тутъ за эти мѣсяцы во какъ выросъ!.. Башковатый сталъ!.. Ну! прощай! Будь здоровъ. Земной поклонъ передай отъ меня Натальѣ Георгіевнѣ… Галину поцѣлуй… Да берегите вы моего дѣдушку. Я за все разсчитаюсь….

Мантыкъ крѣпко пожалъ руку Колѣ и, не оглядываясь, сталъ спускаться съ холма.

Солнце любовно озаряло его. Длинная тѣнь скользила по травѣ. Бѣлый плащъ и рубаха, казалось, свѣтились на солнцѣ.

Коля стоялъ до тѣхъ поръ, пока Мантыкъ не скрылся въ лощинѣ. Все ждалъ, не оглянется ли Мантыкъ?

Мантыкъ не оглянулся.

XXXII

ГОРЕСТИ И ЗАБОТЫ НАТАЛЬИ ГЕОРПЕВНЫ

Въ тяжелые для Натальи Георгіевны дни пришло къ ней Колино письмо. Клада она не ждала и, когда по воскресеньямъ горячо молилась въ церкви, не о кладѣ, не о богатствѣ, не о спокойной жизни просила она Господа, а о томъ только, чтобы ея Коля вернулся живой и здоровый. Но было въ извѣстіи о томъ, что кладъ оказался не денежный, что всего сто талеровъ было въ немъ найдено одно обстоятельство, которое взволновало и смутило Наталью Георгіевну. Это отношеніе къ Дарсонвилямъ. Колинъ патронъ участвовалъ въ кладѣ, шли «на пополамъ» изъ пятидесяти процентовъ. За это Дарсонвиль платилъ въ пансіонъ за Галину. Французская семья очень хорошо относилась къ дѣвочкѣ и на Рождественскіе праздники, когда у Натальи Георгіевны особенно много было работы въ ресторанѣ, Люси упросила отпустить Галину на ихъ дачу «Ля Фэйе». Рождество было теплое, солнечное. Крѣпкимъ ароматомъ увядшей листвы былъ пропитань большой лѣсъ Гро Буа, и Галина поправилась, порозовѣла и похорошѣла на дачѣ. Ее приняли у Дарсонвилей, какъ родную, и Люси не называла ее иначе, какъ «mа petite soeur».[85]

Тяжелая жизнь сдѣлала Наталью Георгіевну недовѣрчивой. «Конечно», — думала она, — «французы такъ пригрѣли Галину не изъ любви къ бѣдной русской дѣвочкѣ. Тутъ играетъ роль ихъ добросовѣстность. За половину клада они считаютъ нужнымъ чѣмъ нибудь заплатить»…

А, когда половина клада оказалась — пятьдесятъ талеровъ, менѣе двухсотъ франковъ, — совѣсть стала мучить Наталью Георгіевну и она собралась поѣхать къ Дарсонвилямъ, объясниться съ ними, и обѣщать постепенно уплатить долгъ за пансіонъ Галины.

Но тутъ заболѣлъ и получилъ разсчетъ изъ своего гаража Селиверстъ Селиверстовичъ.

Онъ и раньше не домогалъ, но какъ то при внучатомъ племянникѣ крѣпился. Изъ за Мантыка, котораго любили и уважали въ гаражѣ, терпѣли и Селиверста Селиверстовича. Но, когда прошло три мѣсяца, а Мантыкъ не вернулся и не подавалъ о себѣ вѣсточки, и Селиверстъ Селиверстовичъ еле ходилъ и засыпалъ на дежурствѣ, - его разсчитали.

— Вамъ сколько лѣтъ? — спросили его.

— Восемьдесятъ, — отвѣчалъ, подбадриваясь и выпрямляясь, старикъ.

— А мы старше шестидесяти не держимъ.

Искать новое мѣсто? Но куда онъ пойдетъ, не знающій языка? Да еще такое правило, что старше шестидесяти не берутъ! «Чѣмъ же я виноватъ, что Господь продлилъ мои годы до восьмидесяти», — думалъ несчастный старикъ.

«Охъ, умирать мнѣ пора! Никого близкихъ у меня нѣтъ. Кругомъ молодежь, не понимающая меня. Да и заняты всѣ очень. И стыдно и нехорошо какъ то просить у чужихъ людей».

Селиверстъ Селиверстовичъ зашелъ вечеромъ къ Натальѣ Георгіевнѣ. Зашелъ навѣстить и проститься. Наталья Георгіевна ужаснулась, когда увидала стараго дѣдушку.

Кожа да кости, да сѣдая, отросшая борода. Руки трясутся, и самъ еле ходитъ.

— Селиверстъ Селиверстовичъ, — воскликнула она, — что съ вами!.. Вы больны?..

— Да, вишь ты, дѣло то какъ обернулось. Умирать пора старику. Да видно и помирать надо, какъ псу. Песъ — сами, поди, знаете, Наталья Георгіевна, какъ смерть учуетъ, бѣжитъ отъ хозяина, ищетъ укромное мѣсто, гдѣ бы ему никому не досадить и тамъ помираетъ. Такъ и мнѣ надоть. Да гдѣ въ Вавилонѣ то здѣшнемъ мѣсто такое найдешь? Вездѣ люди.

— Да что случилось?

— Разсчитали меня на прошлой недѣлѣ.

— Хорошо… Вы ѣли что нибудь?

— Да по Туркестански, матушка, какъ бывало въ голо дныхъ походахъ на желѣзномъ пайкѣ были: — день не ѣдимъ, два погодимъ, а тамъ и опять не ѣдимъ…

— Садитесь… Нѣтъ!.. Такъ нельзя-же!.. Я васъ устрою въ Русскій Домъ…

— Тамъ, матушка, ваканцій нѣтъ. Такихъ то стариковъ, какъ я, думаете, мало что-ли въ Парижѣ. Всѣхъ призрѣвать и мѣстъ не хватитъ. Гдъ могъ — побывалъ. Помогаютъ добрые люди… Свои туркестанцы мнѣ помогли. Да только… Не это мнѣ надо… Не франки… Одинъ я, какъ перстъ. Чужой всему и всѣмъ.

— Ну, мнѣ то вы не чужой?

И Наталья Георгіевна, сама ничего не имѣвшая, захлопотала.

Прежде всего она взяла въ ресторанѣ отпускъ на двѣ недѣли. Наняла подлѣ своей комнаты маленькую комнатушку и переселила въ нее Селиверста Селиверстовича. Она уложила его въ постель.

— Вамъ, дѣдушка, отдохнуть надо, и все пройдетъ и вы опять окрѣпнете.

— Охъ, матушка, вся бѣда то въ томъ, что мы, бѣженцы, безъ родины. Ни хворать, ни умирать права не имѣемъ. Не по средствіямъ это нашимъ.

— Не говорите, не говорите такъ, Селиверстъ Селиверстовичъ. Вы не имѣете права такъ говорить. Родины нѣтъ у насъ. Это правда. Но родные то люди остались и я буду вамъ, какъ родная.

— Умирать, видно, приходится. Да я и не прочь. Жалко Абрама не увижу. Прадѣду то его, Мантыку, пять лѣтъ понадобилось, чтобы двѣнадцать тигровъ отыскать и убить. А какъ, матушка, не слыхали вы, что, львы въ Африкѣ можетъ погуще будутъ, чѣмъ тигры въ Сыръ-Дарьинской области?

— Не умѣю вамъ сказать, дѣдушка. Постараюсь, узнаю.

— Нѣтъ, что ужъ… Не безпокойтесь, пожалуйста. Все одно — не дожить мнѣ.

— Полноте, Селиверстъ Селиверстовичъ.

— Вѣрно, матушка. Кабы не Вавилонъ этотъ автомобильный, пошелъ бы я куда нибудь въ степь, да тамъ и легъ бы подъ ракитовымъ кустомъ. Хорошо тамъ умирать подъ солнцемъ. Подъ небомъ чистымъ. На землѣ святой… Господомъ благословенной..

Селиверстъ Селиверстовичъ помолчалъ немного и сказалъ чуть слышно.

— Земля бо еси и въ землю отъидеши!

И опять замолчалъ. Долила тишина въ крошечномъ номерѣ подъ крышей отеля Селектъ. Чуть слышно потрескивала зажженная Натальей Георгіевной лампадка подъ образомъ Спасителя.

За окномъ гудѣлъ, вопилъ, трещалъ, гремѣлъ, звенѣлъ и рычалъ Парижъ. Нагло въ темныхъ тучахъ ненастнаго вечера вспыхивали огни на Эйфелевой башнѣ, загорались цвѣтными гирляндами, разсыпались вѣночками, кричали злобными буквами:

«Ситроенъ!.. Ситроенъ!»…

Вавилонъ современный.

Тихо дышалъ Селиверстъ Селиверстовичъ. Печальны были его сѣрые глаза, прикрытые прямыми рѣсницами.

Голодъ, нужда и нищета надвигались на Наталью Георгіевну.

Какъ-то вечеромъ тихо сказалъ ей Селиверстъ Селиверстовичъ, — угнетала его одна мысль.

— Земля бо еси и въ землю отъидеши… Боюсь я, матушка, что сожгутъ мое тѣло здѣсь… Подешевше это будетъ… Гдѣ, бѣдняка неимущаго хоронить!.. Эхъ, Абрамъ! Абрамъ! Не дожили мы… До Россіи, до Руси православной…

Слезы заискрились на миломъ и добромъ лицѣ Натальи Георгіевны. Сердце ея разрывалось отъ бездоннаго горя, отъ безъисходной тоски…

Послѣдніе франки уходили. За комнаты было не заплачено. Хозяинъ грозился выгнать и ее и Селиверста Селиверстовича.

Ну и пусть гонитъ! Куда?.. Умирать съ Селиверстомъ Селиверстовичемъ въ туннелѣ метро?

Вавилонъ современный?!

Селиверстъ Селиверстовичъ вздохнулъ:

— Матушка! — прошепталъ онъ. — Почитайте мнѣ евангеліе.

Трясется святая книга въ рукахъ у Натальи Георгіевны. Путаются страницы, когда листаетъ она ихъ. Беретъ открывшееся ей мѣсто и смотритъ на буквы… Въ глазахъ темно отъ слезъ. Радужные лучи ложатся на пожелтѣвшіе листы. Дрожитъ ея голосъ, когда читаетъ она:

«Никто не можетъ придти ко Мнѣ, если не привлечетъ его Отецъ, пославшій Меня, и Я воскрешу его въ послѣдній день»…[86]

«О, Господи!» — думаетъ Наталья Георгіевна, — да что же это я? Заупокойное евангеліе попалось».

Селиверстъ Селиверстовичъ съ глубокою вѣрою, крестясь, говорить:

— «И я воскрешу его въ послѣдній день»… Наталья Георгіевна листаетъ назадъ и читаетъ проникновенно, сквозь слезы:

— Въ домѣ Отца Моего обителей много; а если бы не такъ, Я сказалъ бы вамъ: Я иду приготовить мѣсто вамъ»…[87]

— Гдѣ уже мнѣ на мѣсто тамъ разсчитывать, такъ, абы приняли только, — вздыхаетъ Селиверстъ Селиверстовичъ.

Наталья Георгіевна роняетъ книгу. Поднимаетъ ее и читаетъ, гдѣ раскрылась она, упадая.

— «Придите ко Мнѣ всѣ труждающіеся и обремененные, и я успокою васъ; возьмите иго Мое на себя и научитесь отъ Меня, ибо Я кротокъ и смиренъ сердцемъ, и найдете покой душамъ вашимъ; ибо иго Мое благо, и бремя Мое легко[88]».

Она прерываетъ чтеніе. Страшной кажется ей тишина въ комнатѣ. Совсѣмъ не слышно дыханія Селиверста Селиверстовича.

Шумитъ, гудитъ, стрѣляетъ мотоциклетками, ржаво скрипитъ тяжелыми тормозами автобусовъ, дребезжитъ каміонетками, вопитъ гудками такси неугомонный Парижъ. Горятъ слова на Эйфелевой башнѣ — «Ситроенъ, Ситроенъ»! Давятъ, жгутъ! Все чужое и чуждое. Все мимо нужды и горя, угнѣздившихся здѣсь подъ крышей одинокаго отеля Селектъ.

Вавилонъ современный?!. Навожденіе огненное!..

XXXIII

НЕОЖИДАННАЯ РАЗВЯЗКА

Уже все было готово у мистера Стайнлея и Коли, чтобы ѣхать домой. Получены вещи, остававшіяся въ караванѣ мистера Брамбля, банкъ перевелъ деньги. Оставалось получить разрѣшеніе на выѣздъ и ѣхать. Врачи находили мистера Стайнлея настолько окрѣпшимъ, что не препятствовали его отъѣзду. Задержка была за бумагами для Коли.

И вдругъ утромъ, часовъ въ одинадцать, усадебный дворъ наполнился абиссинскими ашкерами, съ ними пришелъ старикъ переводчикъ Маркъ, привели богато убраннаго, посѣдланнаго абиссинскимъ сѣдломъ, въ роскошной сбруѣ рослаго мула для Коли.