Ники сделал крутой поворот, объезжая Институт искусств по пути к ближайшей стоянке возле «Фонтана морских коней» в Саду азалий. Оранжевое солнце вставало на розовом небосклоне, фиолетовое кружево азалий просвечивало сквозь зелень вдоль извилистых дорожек, посыпанных белым гравием. В утреннем свете камешки у него под ногами казались золотыми самородками.

Не услышав привычного плеска каскадов воды, опадающих из ребристой чаши на верхушке фонтана, он ускорил шаг и увидел, что просторная чаша под постаментом суха. Мраморные морские кони, поддерживающие чашу, тоже были сухими, струйки воды не стекали по резным чешуйкам их гладких спин, не опадали в бассейн под ними.

Ники обошел основание фонтана и обнаружил ремонтника, который обрабатывал проволочной щеткой известняковый бортик бассейна под морскими конями.

– Что тут стряслось?

– Трещина в дне. Вчера нашли и поставили заплату.

– Я думал, что этот фонтан незыблем.

– С чего вы взяли?

– Ну, не знаю. Итальянский белый известняк. Разве это не самый долговечный камень? К тому же высечен великими мастерами.

– Великим мастерам далеко до Бога. Они создают красоту, но не могут заставить ее существовать вечно. Да и Бог сам из их артели. Посмотрите на женщин.

– Женская красота – вопрос восприятия, а не возраста, – пожал плечами Ники.

– Да это я шучу. Здесь проблема во внешнем виде. Работа великолепная, но фундамент под давлением скульптур, да прибавьте еще массу воды. Рано или поздно придется все разобрать и закрепить центральный диск.

– Как-то мудрено.

– И дорого. В том-то и беда с такими творениями – они созданы впечатлять. Никто не думает: «А как долго оно будет работать, как сохранится через десять, двадцать лет, как выстоит при непогоде?» В благоуханном Риме слыхом не слыхали о филадельфийских ветрах. Понимаете, о чем я?

– Понимаю.

– Долговечное должно строиться с запасом внутренней мощи. Облицовка…

– Это всего лишь облицовка, да?

– Строителю нужно было оставить себе возможность работать над камнем при надобности, здесь ведь не одна монолитная глыба.

– Я часто сижу на скамейке у этого фонтана. Очень интересно узнать такие подробности. Спасибо. – Ники повернулся, чтобы уйти.

– Куда же вы теперь пойдете загадывать желание?

– Что?

– Вы разве не собирались загадать тут желание? Ну, там, швырнуть монетку в фонтан.

– Я пришел просто подумать.

– У вас вид человека, который уже принял решение.

– Принял?

Мужчина засмеялся:

– Или вы рассчитывали тут кого-то встретить.

– Я один.

– И пришли подумать.

Мастер оторвался от своего занятия.

– Жаль, что не могу пообещать вам, что скоро вода снова польется из этого фонтана. При нынешнем положении вещей я бессилен. Даже работая сверхурочно, я не смогу быстро закончить.

– Вы любите свою работу?

– Я зарабатываю, чтобы моя жена могла тратить. Я доволен. Меня ждет хорошая пенсия. Я работаю инженером в этом городе с двадцати шести лет. Вы женаты?

– Нет.

– А хотели бы?

– На правильной девушке.

Ники пинал камешки носком ботинка. Теперь, когда солнце встало, гравий на дорожке снова посерел, золотой налет исчез вместе с утренним светом.

– Когда Бернини строил оригинальный фонтан в Риме[64], ему как раз разбила сердце женщина. Морские коняшки – единственные существа мужского пола, которые могут размножаться без женских особей. Вот такое послание в равиоли, понимаете?

– Еще бы.

– Вам тоже разбили сердце?

– Боюсь, я сам должен разбить кое-кому сердце.

– Хотите совет? Не делайте этого в ее день рождения, или на праздник, или в привычном для нее месте.

– Вы говорите так, словно побывали в моей шкуре.

– Ну, не без того. Я как раз выбрал не тот день, не то время, не то место. И это сказалось.

– И во что это вылилось?

– В декабре будет тридцать два года, как я женат.

– Мои поздравления. – Ники протянул руку: – Ники Кастоне.

– Эд Шонесси. Все зовут меня Большой Эд.



Дядя Дом откинулся на водительском сиденье «четверки», словно в обитом бумазеей мягком кресле в углу гаража, где он дремал или слушал игры «Доджеров» по радио. Левый локоть он выставил в открытое окно водительской двери, руль покоился в ложбинке между большим и указательным пальцем, а правая рука обнимала спинку пассажирского сиденья.

Когда они встали в очередь на автомобильный паром, у Дома заурчало в животе.

– Ники, пошарь там в корзинке для пикника, что нам тетушка твоя собрала.

– Сейчас. – Ники дотянулся до корзинки на заднем сиденье и поставил ее себе на колени. – Да тут всякой снеди полно.

– А что именно?

– Кавацуны. Сэндвичи с ветчиной и маслом. Оливки. Печенье.

– А попить что?

– Лимонад.

– Вот умница моя! Ники, когда женишься, неважно, на своей худосочной ягодке или…

– На Пичи?

– Ага, на девчонке Де Пино этой. Худышке. На ней ты женишься или еще на ком, но выбирай девчонку, которая умеет собирать корзинку для поездки в автомобиле.

– Так что вы будете?

– Сэндвичи и оливки оставим на обратный путь. Подкрепимся кавацуном. На этом мы продержимся какое-то время. Люблю поесть сладенького перед сделкой.

Ники развернул широкий полукруг из теста, который тетя Джо предусмотрительно разрезала надвое. Хрустящая корочка, начинка из взбитой рикотты, яйца и ванили. Дядя и племянник откусывали и блаженно жевали нежную вкусноту. Не было слов, чтобы описать, какое легкое и вкусное лакомство эти кавацуны, так что ели они молча.

– Дядя Дом, вы знали моего отца?

– Да, знал. Не очень хорошо, правда. Но знал.

– И какой он был?

– Хороший парень. Почему ты спрашиваешь?

– Интересно.

– Раньше ты никогда не спрашивал.

– Не считал, что это уместно.

– Почему?

– Ну, вы знаете, как это бывает, о чем-то можешь спросить, а о чем-то не стоит.

– Ты, сынок, можешь спрашивать меня о чем угодно. Я – открытая книга с оборванными страницами. Мама твоя была красавица.

– Я ее помню.

– Все, кто ее знал, никогда ее не забудут. Твоя тетя до сих пор плачет, так по ней скучает.

– А вы скучаете по своему брату?

Дом крякнул.

– Нет, не скучаю.

– Он ведь еще жив.

– Да, жив.

– Тогда это другое дело. Если бы он умер, вы бы испытывали другие чувства. Или нет. Не хочу говорить за вас.

– Я стараюсь не думать об этом. И не могу ничего изменить.

– Можете. Вы в любое время, когда захотите, можете пойти на Фицуотер-стрит и поговорить с ним.

– Я не хожу туда, где мне не рады.

– А если бы он к вам пришел?

– Мои двери всегда открыты.

– Значит, вы скучаете по дяде Майку.

Дядя Дом стряхнул крошки с рубашки.

– Ну, скучаю по нашему общему прошлому. Он знает то, что только он может знать обо мне, и наоборот. Вот доживешь до моих лет, поймешь. Но приходится на другую чашу весов положить Sturm und Drang, суматоху и возбуждение. А когда дело касается твоего дяди, то очевидно, что чаши то и дело качаются и шатаются.

– Если бы у меня был брат, я бы не смог жить совсем рядом с ним и не видеться.

– Я знаю, что Майк есть где-то там.

– Но вы не разговариваете друг с другом.

– Но знаю, что он там.

– И этого достаточно?

– Должно быть достаточно. Уже ничего не поправишь.

– Почему?

– Слишком все запутано. Слишком.

– И это все?

– Просто нужно это принять. Я ходил к священнику поговорить об этом. И он рассказал мне историю про Возрождение. Смешно, что всякий раз нужен ирландец, чтобы рассказать итальянцу о его народе. Словом, я рассказал ему о своих горестях, потому что виноват в этой ситуации. Я старший брат, я несу ответственность, понимаешь? Первородство – понятие, уходящее корнями в Библию, к Исааку, Иакову, Исаву, это основа закона как такового. Первенец получает все. И никаких разговоров. Так вот тот священник сказал, что мы с Майком были соперники, как Микеланджело и Леонардо Да Винчи. Когда мы работали вместе, мы собачились и у нас были проблемы. Но когда мы разделились, у меня дела пошли хорошо и у него дела пошли хорошо. Священник сказал: «Иди поговори со своим братом, и будьте просто братьями. Оставьте бизнес в стороне». Но я не смог этого сделать. Было слишком поздно.



Дом въехал на территорию автомагазина «Авто Лу Карузо: новые и подержанные» на Эмпайр-стрит и плавно остановил «четверку» возле стеклянной будки в центре площадки.

– Корзину захвати, – велел он Ники.

Ники ждал снаружи с корзиной в руках, а дядя Дом вошел внутрь стеклянной будки. Ники видел, как мужчины пожали друг другу руки. Лу Карузо сел в кресло, и дядя Дом принялся договариваться о том, чтобы снова выставить «четверку» на продажу. Дядя Дом широко развел руки в стороны в торговом раже и сильно смахивал на того канатоходца, что прогуливался по проволоке между двумя небоскребами с арбалетом в руках, одетый только в балетные тапочки и борцовское трико. Все выглядело так, будто дядя пытается уравновесить в руках цену подержанного автомобиля и стоимость нового.

Ники восхитился и попытался скопировать позу дядюшки, глядя на собственную тень на асфальте. Он вспомнил, как Сэм Борелли настойчиво просил своих актеров наблюдать, как люди себя ведут, как эмоции воздействуют на движения тела. Что-то было такое в телесном языке дяди Дома, заставляющее мужчин внутри будки слушать и делать, как он скажет. Сквозь стекло Ники видел, что Лу Карузо не то заворожен, не то развлекается. Неважно. Судя по всему, дядя Дом преуспел. Если кому и довелось изучить всю гамму человеческих эмоций, от лютой жадности до равнодушия и в обратном порядке, так это продавцу подержанных авто.

Дядя Дом вышел со связкой ключей и бросил ее племяннику.

– Возьмем чуть подержанный «крайслер» 1946 года. Пробег меньше, чем у нашей старой «четверки», можешь себе представить? И салон роскошный. У Лу Карузо отличный вкус. Будешь кататься с шиком.

Дом взял корзину и подвел Ники к площадке, на которой стояло новейшее пополнение автомобильного парка семейства Палаццини.

Горчично-желтый автомобиль сиял на солнышке. Ники заглянул внутрь. Дядя Дом не шутил. Черные кожаные сиденья, простеганные пуговицами бирюзовой кожи, со сверкающей отделкой лакричного цвета, выглядели модно и стильно, даже слишком стильно для простого филадельфийского такси. Перед тем как занять водительское сиденье, Ники поднял капот. Двигатель смотрелся оркестром из трубок, проводов, болтов и коробок – все в идеальном состоянии.

– Как там под шляпой? – поинтересовался дядя Дом, когда племянник устроился на водительском месте новой подержанной машины и вставил ключ в замок зажигания. Сам он забрался на пассажирское.

– Просто красавица, – ухмыльнулся Ники.

– И вся она твоя. Поздоровайся со своей новенькой «четверкой», – сказал дядя Дом, отодвигая спинку своего кресла.

– Я почти счастлив, что работаю таксистом, дядя Дом.

Ники повернул ключ в замке. Мотор замурлыкал, как Эрта Китт[65] на вибрирующей длинной ноте, и Дом с племянником отправились домой.



Ники ждал Пичи на дорожке возле «Уонамейкера». Он сделал последнюю затяжку, и тут Пичи показалась за вращающейся дверью. Она улыбнулась сквозь стекло.

– А где «четверка»? – спросила Пичи, целуя Ники.

– Дядя Дом вернул ее продавцу.

– Она же была почти новая.

– Ага. Но у него имелись на то причины.

– Вы там присматривайте за ним. Ты же понимаешь, что в его возрасте артерии твердеют, старики съезжают с катушек и начинают делать глупости. Я не позволю, чтобы это случилось с тобой.

– Уже, наверное, поздно.

– Какие у тебя симптомы?

– Да все, какие есть.

– Тогда держи их в секрете хотя бы до свадьбы. Мне эти болячки не нужны. Мама хочет, чтобы мы пошли к священнику в воскресенье, потому что список вступающих в брак на наше число уже закрыт, но там уже много, и мы записаны карандашом, а надо чернилами или, как предпочитает мама, кровью. Под конец десятилетия слишком многие женятся.

– Я этого не знал. Почему?

– Последний срок. Девушка говорит: смотри, или мы поженимся до конца 1949 года, или в 1950 году вообще не будет слова «мы».

– Разумно.

– И я так думаю. В жизни ничего нельзя достичь, если не установить конечный срок.

Ники свернул на парковку церкви Царя Мира.

– Что мы здесь делаем?

– Давай посидим в саду.

– Но это не мой приход. И не твой.

– Но тут тихо.

– Давай поездим вокруг и послушаем радио. Сейчас передают «Ласковую ночь». Поет Клуни. Ты же ее любишь.

– Мне сейчас не до музыки. И мы не виделись с того раза, когда ты пришла в театр.

– Я была занята планированием свадьбы. Всякими деталями. У мамы столько дел! Все проверить. Коктейльные салфетки с нашими инициалами. Спички! Наши имена и дата свадьбы серебром, о, Ники, тебе понравится. Когда ты откроешь спичечный коробок, ты найдешь сюрприз, мама туда что-то положила. Там изречение на бумажке: «Чиркни во имя любви». Разве не мило? Мама все подбирает в голубых тонах. Скатерти. Блюда для закусок. Я не знала, что «океанская волна» – это цвет, а ты?

– Никогда не слышал.

– И я. Я слышала про цвет морской волны, но «океанская волна»… Это глубокий синий.

– Не знал.

– Кстати, ты будешь в визитке. Серое пойдет твоим голубым глазам. Мама вспомнила, как я вырезала фотографию герцога и герцогини Виндзорских из журнала «Лайф», когда была в школе, – это до того, как я узнала, что они симпатизировали нацистам. Так или иначе, герцог надевал визитку по любому случаю, даже на пляж. Он совсем не такой красавчик, как ты, да и она, честно говоря, лицом напоминает старую кувалду, но вместе они выглядели безумно элегантно.

Ники припарковался у церкви.

– Что случилось, Ник? Церковь. Или что-то с тобой происходит, или что-то разваливается. Или хорошие новости, или дурные. Или ты мне сейчас подаришь драгоценность, или у тебя рак мозга.

– Ни то ни другое. – Он открыл дверь машины, помог Пичи выйти, взял ее за руку и повел к скамейке.

– Спасибо, Господи Иисусе. – Пичи откинулась на спинку скамейки, воздев руки к небу. Потом обернулась и посмотрела на статую Девы Марии: – И тебе, Святая Дева. Помоги мне. Не хочу дурных новостей.

– Пичи, нам не следует жениться.

Пичи повернулась, взяла его за лицо и повернула к себе:

– Что?!

– Я долго думал об этом, молился, и получается, что мы не должны жениться.

– Почему не должны?

– Мы не подходим друг другу.

– Откуда ты знаешь?

– Если убрать все свадебные подробности, что остается?

– Мы с тобой.

– Мы друг другу безразличны.

– Даже когда я подбираю образцы ткани, я думаю о тебе. Когда я выбираю закуски для коктейлей, я думаю о тебе. Когда я обдумываю свое платье – должен ли быть на нем круглый воротничок или глубокий вырез сердечком, я думаю: а понравится ли Ники? Когда я выбираю столовую посуду в отделе для новобрачных в «Уонамейкере», я думаю о тебе и о том, как ты будешь есть завтрак каждый день и всю жизнь и какой должна быть вилка для твоей яичницы. Я всегда только о тебе и думаю.

– Я не за ночь пришел к этому решению.

– Ты так и таскался с ним, словно с горбом?

– Нет. Произошли события, и я дошел до понимания.

– Говори нормальным языком.

– Я пытаюсь. Мне это стало ясно в театре.

Пичи подогнула ноги и почти соскользнула со скамейки.

– Ты рвешь со мной из-за этой дурацкой пьесы?

– Частично. Конечно, плохо, что ты ненавидишь то, чем я люблю заниматься. Но себя я возненавидел еще больше за то, что не рассказал тебе о театре. Не разделил с тобой нечто, важное для меня уже три года. А это почти половина срока нашей помолвки. Все это время я там работал, а тебе не говорил.

– А я тебе сказала, что мне нет до этого дела. Мой отец прячет под матрасом журналы для мужчин. Мама делает вид, что не замечает их, когда меняет простыни. У всех есть секреты.

– Но не у меня. У меня их больше нет. И было неправильно не рассказать тебе. Я держал это в секрете, потому что боялся, что ты расстроишься, или обозлишься, или осудишь меня. И когда я тебе в итоге рассказал, то случилось все вместе.

– И ты еще меня винишь? А если бы у меня была деревянная нога и в нашу брачную ночь я вышла бы из ванной в ночнушке, отстегнула ногу и объявила: «Кстати, Ник, забыла сказать. У меня протез»?

– Это разные вещи.

– Почему? Ты три года чем-то со мной не делился, а потом решил со мной порвать, потому что я не отреагировала должным образом на то, чего не предвидела. Это несправедливо. Но и до этого мне нет дела. Ты ударил меня с неожиданной стороны. Ладно, я и это снесла. Я быстро прихожу в себя. Ты снова сыграл в этой пьесе, не спросив меня, и я не устроила скандала. Вместо этого я привела родителей, и мы отпраздновали твой дебют шампанским.

– Твой отец сообщил мне о своих надеждах, что я выброшу театр из головы.

– И что, ты выбросил?

– Нет.

– Значит, до конца жизни ты будешь водить такси весь день, а вечером выходить на сцену?

– Я не знаю. Но я наверняка знаю, что не хочу жениться.

Пичи сжала кулаки, закрыла глаза и глубоко вдохнула.

– Ты бросаешь женщину двадцати восьми… – медленно проговорила она, – тридцати четырех лет на исходе 1949 года?

– Тридцати четырех?

Ники задохнулся. Он никогда не спрашивал Пичи о ее возрасте. Ее семья переехала в Филадельфию перед войной. Он и представить себе не мог, что она старше его. Трудно определить возраст, когда человек такой щуплый.

– Ты не один что-то скрываешь. Да-да, ты все правильно услышал. Мне тридцать четыре, и я на пути к катастрофе тридцати пяти. Для девушки это возраст смерти всего, на тебе просто ставят крест. Ты с тем же успехом мог бы забить меня дубиной. Вперед. Найди лопату и вбей меня в землю, как гвоздь, по самую шляпку. Я – старая дева, которая ждала своего солдатика с войны, и он вернулся цел и невредим, без единой царапины и ждал еще три года, не сделав мне предложения, а потом, когда пирог уже отправился в печь, он меняет решение? Вот если бы ты погиб в чужой стране, я бы сейчас уже окончила скорбеть. Три года спустя я снова стала бы самой собой.

– Да уж надеюсь.

– Все девушки, ждавшие всю войну, замужем, кроме меня!

– Мы не должны пожениться только потому, что остальные замужем.

– Почему нет? Ты думаешь, что есть лучшие возможности? Открой глаза! Я – необыкновенная! Что не так с твоей тупой маковкой? У тебя там плавают золотые рыбки? У тебя в мозгах чердак, где хранится всякая рухлядь? Пустое место с объявлением «Сдается внаем»? Ты меня бросишь, и мне придется жить рядом с тобой в Саут-Филли всю жизнь, болтаясь, как вывеска зоопарка? Я буду видеть тебя в такси и махать – а кому? Не своему мужу? Человеку, с которым я встречалась семь лет, а потом – пшик?

Пичи соскользнула со скамейки и свалилась на землю, глухо шлепнувшись, как мешок с мукой.

– Что со мной будет? Мое время почти истекло. Как ты мог так поступить со мной? Ты выбросил меня, как старую покрышку. Я как нож без лезвия. Машина, смысл которой потерян. Лучше убей меня, потому что не могу себе представить, как сказать об этом родителям. Это убьет мою мать! А потом отца! Может, они решат умереть вместе! Они отправятся к Делавэрской расщелине на нашем «форде-фейрлейне» и сорвутся вниз, объятые пламенем.

– Пичи, ты ведь меня не любишь, – спокойно сказал Ники.

– Как ты можешь говорить такое? Чем еще я занималась все это время, если не любила тебя? Я делаю тебя счастливым.

– А как насчет тебя? Что я для тебя делаю?

– Ты отвечаешь мне взаимностью. Ты мой мужчина. Ты танцуешь со мной на всех свадьбах. Я не знаю, что еще женщина может получить от мужчины?

– Подумай. Ты меня не любишь. Если бы ты любила меня, ты бы хотела, чтобы я был счастлив.

– Это ты о моей работе? Что я работаю в конторе и закончила колледж?

– Я горжусь твоими достижениями.

– И я даже не рассказала тебе, что меня повысили до заместителя начальника отдела в «Уонамейкере», потому что не хотела тебя расстраивать. Мама сказала, что надо зарыть мое продвижение, как собачью косточку, потому что оно может тебя отпугнуть. Но, похоже, тут она ошиблась. Тебя отпугнуло что-то другое.

– Дело не в твоей карьере в «Уонамейкере», Пичи. Речь идет о счастье. О самореализации. Видишь ли, если бы ты меня любила, ты бы желала, чтобы я занимался тем, что приносит мне удовольствие, и взамен я бы делился с тобой этим счастьем, и ты тоже была бы счастлива.

Пичи поднялась с земли, отряхнула шерстяную юбку, которую носила на работе, и встала лицом к жениху.

– Николас Кастоне. Ты живешь в подвале у тети и работаешь таксистом. Я – твое удовольствие. Я! Я тебя люблю, и в мои намерения входит обзавести тебя собственным домом, нарожать тебе детей и, надеюсь, не растолстеть. Я собиралась уйти с работы после свадьбы, отложив деньги на черный день, не потому что меня тошнит от работы, но потому что я хочу снять с тебя ношу. Что еще может сделать женщина для мужчины? Скажи мне.

– Она может поддерживать его мечту.

– Хм. Какую мечту?

– Театр Борелли.

– Эту кучу психов? Мы опять о них?

– Но они – мое отдохновение.

– Они – изгои. Мужчины не в своем уме, а женщины распутны.

– Это мои друзья.

– Господи, Ники.

– Они меня понимают, а я их.

– Что тут понимать? Ты человек простой.

– Они так не думают.

– О, теперь они – куча интеллектуалов? Великие мыслители в париках… и… и в трико.

– Это не так.

– Я закончила колледж! Нью-Йоркскую школу бизнеса. А ты недоучка! Где ты набрался этих безумных идей?

Ники начал терять терпение.

– Кольцо можешь оставить себе.

– Ты думаешь, я все это затеяла ради кольца? За семилетнюю верность мне надо побольше кольца, шахту алмазную, и чтоб сам мистер Де Бирс мне завтрак в постель приносил до конца жизни в обмен на время, которое я вложила. Плевать мне на кольцо. Мне жизнь нужна. Ты был моей жизнью, и только ты.

– Не говори так.

– Но это правда. Кто меня теперь захочет? Я уже древность. Я как какой-то допотопный талисман, найденный монахинями в старом монастыре, который они повесили в ризнице, чтобы молиться на него по праздникам. Может, я изготовлена из ржавой жести и прикноплена к стене вместе с клочком моего рукава в стеклянной коробке – в доказательство того, что я существовала?

– Но ты еще молода и прелестна, как и всегда.

– Сто пятнадцать фунтов. Со времен Крестовых походов не было средь женщин Де Пино такой худышки. Я еще влезаю в школьную форму, которую носила в четвертом классе. И ты не хочешь меня.

– Дело не в хотении. Ты очень соблазнительная женщина.

Пичи начала ходить взад-вперед, словно решение проблемы можно было найти на земле, как бумажные следы в танцевальной инструкции «Учим линди-хоп». Она сжала руки:

– Это потому что я не сделала этого.

– Ты сделала достаточно.

– Нет. Я воздерживалась. Донна Боннани уговаривала меня это сделать, но я решила оттянуть до первой брачной ночи – устроить тебе фейерверк после брачной мессы. Что-то особенное. Но Донна была права. Она сказала, что я должна отдаться.

– Но я не хотел, чтобы ты отдалась. – От слова отдалась Ники чуть не стошнило.

– Ох, только не говори мне, что ты такой же чокнутый, как твои актеры.

– Не думаю.

– А тут и думать нечего, Ники. Это надо знать. Люди знают, кто они такие. И что им нравится.

Пичи пришла в отчаяние. Она взобралась к нему на колени и прижалась изо всех сил. Положив руки ему на грудь, она поцеловала в шею, нашла его рот и впилась в него губами, с такой страстью, что Ники не мог пошелохнуться.

Язык Пичи был настолько влажен, что когда Ники закрыл глаза, то представил себя машиной на мойке.

– Пичи. Прекрати. Ну же. Статуи святых вокруг.

– А, теперь тебе стыдно?

Она вытерла рукой рот и стерла пятнышко коралловой помады со рта Ники.

– Я омерзительна?

– Нет.

– Так в чем дело?

– Это неправильно.

– Тебя осенило после того, как я пожертвовала ради тебя моральными принципами?

– Ты не можешь принудить меня остаться с тобой из чувства вины.

– Я внушу тебе такое чувство вины, которое останется с тобой до конца жизни. Подумай, что ты делаешь. Мы должны смотреть на годы, проведенные вместе, как на сбережения к Рождеству в Первом национальном банке. У меня накопились проценты на наш союз, и у тебя тоже. Это так просто не выбросишь. И кроме того, ты сделал меня счастливой. А я тебя разве нет?

– Пичи, человек не может сделать другого счастливым. Человек должен сам о себе позаботиться.

– Да ты сошел с ума.

– Наверное.

– Вот что я скажу родителям. Я скажу, что ты сошел с ума, что-то забило твой мозжечок. Или ты стоял слишком близко к танку в Германии, и теперь у тебя нарушена логика. Или что ты эгоистичный подонок, которому я надоела, и он бросил меня по каким-то загадочным причинам.

– Поверь, я буду всегда сожалеть, что выбрал неправильный момент.

– Серьезно? Только об этом? О моменте?

– Мне следовало сказать тебе раньше.

– Кто она?

– Нет у меня никого другого.

– Но я же все равно узнаю. Давай, выкладывай.

– Дело не в другой женщине, дело в мужчине. Во мне. Я был удовлетворен, но этого оказалось мало.

– Ты знаешь, сколько бедных недотеп в мире надеются на удовлетворение? Это – цель, а не враг.

– Я хочу рискнуть жизнью. Я хочу сделать то, что меня пугает.

– Что, немцы с ружьем у твоего виска тебя напугали недостаточно?

– Это другой страх. Когда ты вдруг понял, что у тебя есть шанс.

– На что?

– На самого себя. На собственную жизнь.

– Ники, так разговаривают пьянчуги.

– Я понимаю, почему ты так думаешь. Это нерационально.

– Нельзя же проснуться однажды, щелкнуть пальцами – и вот тебе хорошая жена и прекрасная семья. Ты будешь похож на гадкого мистера Фрегго, который живет на автобусной станции и ловит блох в трусах. Останешься один на старости лет.

– Я не думаю, что хочу того же, чего хочешь ты.

– Кто не хочет дом и семью? Это не по-американски. Это не по-человечески. Это вечное одиночество!

– Вероятно, так и есть, но я могу с этим жить.

– Мама предупреждала меня, что у сирот нет связей. Кто так разбрасывается будущим?

– Те, у кого будущее уже написано. Они предвидят все, что может случиться между этим мгновением и пятном на легком в возрасте семидесяти восьми.

– Ты ходил к гадалке?

– Я просто размышляю, Пичи. Я не живу, я просто стою в очереди. Я всегда делаю то, что мне говорят. Я ушел в армию, надел форму и последовал за двоюродными братьями. Когда вернулся, я надел другую форму и последовал за ними из дома на Монтроуз-стрит прямо через улицу в гараж. Я водила, потому что они водилы. Я сделал то, что они от меня ожидали, и все были счастливы. Я думал, что это и есть счастье – чтобы все вокруг были счастливы. И теперь, когда мои кузены переженились…

– И это нормально! – взвизгнула Пичи.

– Да, это нормально, но я сказал себе: как долго мне еще за ними следовать? Мне идти за ними до самого кладбища Святого Креста?

– Наверное. У Палаццини там свой участок, – напомнила Пичи.

– Вот видишь, даже это предопределено. Однако так далеко в раздумьях я не иду. Какой смысл думать о смерти, когда ты еще не жил.

– И чем же ты занимался все это время, если не жил?

– Существовал.

– Ладно. – Пичи схватилась за голову, будто надеялась, что мозги лучше осознают, что же происходит вокруг, если их подержать в руках.