— Не надобно, дай, сам погляжу.

На шестую ночь Садда, наконец, послала за ним. Блейд, у которого имелся теперь собственный фургон, выкупался, вылил на бороду флакон благовоний и отправился разыскивать повозку своей хозяйки. Было довольно холодно, и лишь мерцающие звезды глядели с вышины на привольно раскинувшееся в пустынной степи стойбище монгов. Правда, горевшие повсюду костры превосходили звезды по количеству и яркости.

Развернул свиток, прочитал, улыбнулся.

Огромный фургон Садды поражал своей роскошью. Молодой воин помог разведчику подняться по приставной лесенке и шутливо отсалютовал мечом. Охранники быстро заметили, что Садда благоволит к новому постельному рабу. Они, конечно, не перестали презирать Блейда, невольника и, что хуже всего, игрушку в руках женщины, но относились к нему теперь с большим уважением и не рисковали грубить в открытую.

Садда ожидала его, раскинувшись на широкой постели; в мерцании свечи её натертая маслом кожа блестела, словно старинное золото. Она протянула ему руки. Монги не были знакомы с поцелуями, но Садда уже привыкла к ним — если не сказать больше.

— Папа шлет нам свое благословение, — сказал громко, — и о защите христиан печется. Так мы своей царской властью тоже хотим союза с императором Рудольфом, дабы вместе воевать неверных турок. А о том отпишите папе.

Оторвавшись от губ Блейда, она запустила пальцы в его шелковистую бороду, густую и красиво подстриженную.

Напрасно ждал епископ Александр, что скажет царь относительно тех строк, где папа выражал надежду на унию между православной и католической церковью, подобно той, какая существует в Польше и Литве. Но московский царь об ином говорил. Сослался на Божью милость к нему, государю, спросил, кто из посольских людей епископа отправится в Рим, и сказал, что он рад будет послать в Ватикан папе грамоту.

— Я скучала по тебе, Блейд, — она дернула его за нос. — Ну, разоблачайся и приступай к делу.

Долго вел речь Отрепьев, иезуиты слушали и удивлялись, до чего же велеречив русский царь.

Блейд, протомившийся шесть дней, не заставил долго себя упрашивать. Его первый напор был яростным и внезапным; Садда застонала, потом раздался долгий протяжный вскрик. Странно, раньше она была молчалива… Он улегся рядом с ней, и принцесса принялась гладить его лицо и волосы.

Замолк Отрепьев, а великий дворецкий уже голос подал:

— Званы послы папские к государеву столу на трапезу.

— Я слишком часто думаю о тебе, Блейд. Не понимаю, как это могло случиться, но власть все меньше привлекает меня. Наверно, когда мы убьем Кхада, я выйду за тебя замуж… сделаю тебя властелином монгов… Править — занятие мужчин. — Несмотря на то, что они были одни, Садда говорила шепотом.

Откланялись иезуиты, покинули Грановитую палату. Бояре по лавкам заелозили, зашушукались. Сейчас царь их на обед покличет. Но Отрепьев жестом остановил их:

Блейд подумал, что первым делом приказал бы удавить свою супругу, но вслух произнес:

— Сидите! — Нахмурился. — Зрите, бояре, каковы послы римские? Они, поди, хоть и неделю у нас, а все вынюхали, высмотрели, каковы непорядки наши да где у нас неустройство… Им это на радость. Мыслю я, приговорили мы на думе, за каким боярином аль дворянином надлежит жить холопам, и то на пользу государству нашему, холопскому воровству конец наступит. А на тех воров, какие еще по лесам гуляют, стрельцов вдвойне, втройне напустим. Виновников казнить будем, доколь не усмирим и покой на Руси не наступит. Чтоб не холоп на боярина страх наводил, а холоп у боярина в ногах ползал.

— Ты оказываешь мне большую честь, госпожа, и вряд ли я её достоин.

Она нахмурилась, потом решила не гневаться и только надула губки.

Бояре довольны, головами покачивают. Отрепьев прищурился, в глазах смешинки заиграли.

— Ты всегда уходишь от ответа, Блейд. Я этого не люблю. И еще — когда мы с тобой вдвоем, ты будешь называть меня Саддой. Не госпожой или принцессой, а просто Саддой. Ты понял?

— Да, моя… Садда.

— Ан, однако, не только об этом желаю сказать. Иные государства Русь опередили, и в сием не наша вина, а беда. Мы ордынский удар на себя взяли и триста лет то иго терпели, покуда не скинули. Нынче нет ордынцев, а многие бояре судят: «Ига нет — и все ладно». Такому боярину что: пузо набил и на перину, под бок к боярыне. А когда до грамоты аль до службы, так он слезу роняет, умом-де не выдался…

— Тогда поцелуй меня. Мне так нравится, когда ты меня целуешь.

Мало грамоты на Руси, бояре. Не оттого ль вы тугодумы? Гости русские и иноземные мало торгу ведут, а от торга, известно, земли богатеют. Мастеровые наши по старинке рукомеслят. Им бы, как в иных странах, единяться, а они наперед не глядят…

Блейд про себя пожал плечами. Садда всегда казалась ему похожей на хамелеона — её настроение менялось каждую минуту. Теперь она решила, что влюбилась в него. Ну, что ж, если надо изобразить любовь, он сделал это с максимальной достоверностью, памятуя о том, что даже в родном измерении женщины не прощают подобных шуток. Здесь же последствия могли быть просто катастрофическими.

Он нежно целовал ее; Садда лежала, прикрыв глаза.

Стыдно, бояре. На думе надобно ум прикладывать да соображать резвей! А к иноземцу терпимей быть, неприязнь свою при себе держать, глядишь, чего бы и переняли. Спесивы вы, бояре, больно. Слышите, чего хочу от вас?..

— Сегодня брат поделился, наконец, своим секретом, — промурлыкала она. — Он рассказал мне о повелении Оби.

Ну да ладно, на сегодня довольно. Обед стынет, да и наговорил я вам много, опасаюсь, сразу всего не осилите…

— И что же Оби повелел ему? — спросил Блейд, лаская губами нежное ушко.

* * *

Садда, нахмурив брови, принялась вспоминать:

Бояре из палаты, а Отрепьев Басманову знак подал: «Задержись».

— Кхад очень возбужден все эти дни. Он постоянно ходит советоваться с Оби — по утрам, до того, как мы выступаем. — Оби говорит ему: иди на восток. Иди и иди, пока стена не кончится. Тогда надо обойти стену и отправиться назад. Оби пообещал, что брат одолеет своих врагов и захватит святыню Ката.

Вышли вместе. По сонным, тихим хоромам мели полами кафтанов впереди самозванец, за ним Басманов.

Здравая мысль, подумал Блейд; в открытом сражении катайцам не устоять против конницы монгов. Без стены они совершенно беззащитны. Похоже, что Лали все-таки попадет в клетку с обезьянами.

— Мыслишь, чего от нас папа ждет? — Отрепьев потер ладонью бритую щеку, глянул на него через плечо.

Он пожал плечами и произнес:

Басманов шагнул наперед, толкнул кованную железом двухстворчатую дверь, пропустил Отрепьева. Чуть пригнувшись под полукружием притолоки, прошел следом. Сказал:

— Кому не ясно? Иезуиты нас на унию склоняют, хотят через латинскую веру к своим рукам прибрать.

— Этот идол подсказал твоему брату то, о чем он сам мог бы догадаться. Ведь Кхад совсем не глупец — когда он в своем уме, конечно. Почему он не пытался проделать это раньше?

— О, латиняне цепки! Однако то, что ты говариваешь, лишь половина. Как-то сказывал я Филарету, что папа и Сигизмунд спят и видят, когда мы Оттоманскую Порту воевать почнем. Вишь, латиняне турок сами не одолеют, на нас полагаются. Вот и ныне папа Павел в грамоте своей пишет: «Таврида — гнездо злодейское, сколько бед творит она Руси и Польше. Таврида — крыло и рука правая султана в войне с императором Рудольфом…» Ха, поучать нас взялись. Иль мы сами этого не знаем?

Басманов кашлянул в кулак.

Она рассмеялась и потянула его к себе.

— Ты не понимаешь, Блейд. Поход будет очень тяжелым и немногие доживут до дня, когда мы увидим край стены. Если вообще увидим. Говорят, что желтая стена бесконечна, потому что её строили боги.

— Мы разве против повоевать турок, а перво-наперво крымчаков, Тавридой овладеть? — снова сказал Отрепьев. — Но не настал наш час. Не готовы мы еще к этой войне.

Отрепьев остановился, приложил палец к подбородку, подумал, потом глянул Басманову в глаза.

Потом они снова занимались любовью, и только с первыми лучами солнца, когда Блейд уже уходил, Садда прошептала ему:

— Нам бы, Петр, какую ни на есть победу. Ась? — И хитро подмигнул. — Латинянам на утеху.

— Не забывай следить за Растумом. Наше время придет. Безумие вновь одолеет Кхада; он станет беспечен, будет пить бросс и охотиться за маленькими детьми. Тогда я устрою празднество в его честь, и мы нанесем последний удар. А теперь иди.

— Сыщем ее, государь, — рассмеялся Басманов.

— Гляди, дознаются иезуиты…

Со временем Блейд убедился, что Садда совершенно права; дни тянулись за днями, становилось все холоднее и холоднее, но Кхад без передышки гнал свою армию вперед. Разведчику выдали тяжелую доху из лошадиной шкуры и островерхую собачью шапку с наушниками. Теперь все оделись в шкуры и меха.

— Латиняне хитры, государь, да и мы не лыком шиты, — ответил Басманов.

Стена давно скрылась из вида. Местность начала постепенно повышаться, оставаясь все такой же пустынной; единственными движущимися предметами были лишь фургоны кочевников, да струи черного песка, которые хлестали по их тентам. Ветер никогда не прекращался и приносил с собой все новые порции черных песчинок. Три дня бушевала чудовищная буря. Блейду, закутавшему лицо так, что открытыми оставались только глаза, все время приходилось стряхивать целые горы песка — монги двигались без остановки, и ему нужно было править лошадьми. Люди и животные начали умирать. Гибли, в основном женщины и дети, иногда — старые воины. Их тела оставляли обезьянам, которые, не отступая ни на шаг, плелись за повозками. Обезьяны отъелись и осмелели. По ночам они нападали на табуны и с громким визгом дрались со сторожевыми псами.

— У них по всему свету глаза и уши, — засомневался Отрепьев. — Как бы посмешища не получилось!

— У Руси, государь, такие рубежи имеются, куда иезуитам вовек не добраться. А что до слуха касаемо, так не от нас, государь, он пойдет, а от гостей персидских.

К тому времени, когда шторм утих, армия приблизилась к неглубокому ущелью. Путь их лежал к горам, поблескивающим ледяными вершинами на горизонте. Выпал снег, и стало совсем холодно. Кхад давно уже не вылезал из фургона, и Громобой тоскливо тащился следом. Садда звала Блейда к себе каждую ночь, они занимались любовью, согреваясь под кучей теплых одеял.

— Сигизмунд никак в толк не возьмет, что Русь уже не Великое княжество Московское, а царство, — посетовал Отрепьев.

— Ничто, поймет! — Басманов поправил сдвинувшуюся на самые брови соболью шапку. — Это у него шляхетский гонор играет, как в бочонке хмельной мед.

Вскоре караван достиг предгорий, поросших чахлым лесом. Здесь монги задержались на неделю, чтобы пополнить запасы древесины. Они никогда не использовали дерево в качестве топлива для костров; степняки жгли лошадиный навоз, который собирали рабы. Его сушили, прессовали в брикеты и складывали в огромные грузовые фургоны.

— Мне ль забыть, как король говорил со мной в первые разы? — снова сказал Отрепьев. — Будто не царевич был перед ним. Терпел я, но нынче не желаю мириться, когда Сигизмунд меня в письмах не царем, а великим князем именует! И ежли его послы в Москву заявятся и не назовут меня царем, не приму…

Лес остался позади. Земля под ногами застыла, вокруг лежал снег. Тропа сузилась: теперь по ней мог проехать только один фургон. Над дорогой нависал белоснежный край ледника, а другая её сторона обрывалась в бездонную пропасть, затянутую плотными серыми облаками и туманом. Ветер набрасывался на людей и животных с еще большей свирепостью, мороз безжалостно жалил, забираясь под самую теплую шубу.

Догнали патриарха. Он шел медленно, опираясь на высокий двурогий посох. Сказал Отрепьеву:

Каждый день пропадали лошади и люди: иногда целые фургоны срывались в пропасть. Вопль, испуганное ржанье — и мешанина из тел, колес и копыт уже исчезает в туманной мгле, скрывающей дно ущелья. Сотники выкрикивали приказы, отставшие фургоны подтягиваются, и караван продолжает путь.

— Ты, сыне, не поддавайся на иезуитское искушение. Православная Русь унию не примет.

Тела погибших тоже отправляли в пропасть. Отъевшиеся обезьяны оказались умнее людей и решили остаться в лесу. На ночь каждый фургон старались как можно прочнее закрепить среди камней, чтобы его не сорвало с дороги неожиданным ураганом.

— Я, владыко, об этом и не помышляю. Боярской думе и собору все отдаю. Хотят, пусть решают, не хотят, неволить не стану. И земли русской не видать латинянам!

Даже Блейд, несмотря на превосходное здоровье и неимоверную выносливость, страдал от холода и тягот пути. Теперь он проводил ночи в своем фургоне под грудой одеял, пил теплый бросс и жевал вяленую конину.

— Сигизмунду и папе пора честь знать, — сказал Басманов.

Садда, путешествовавшая в голове колонны, не могла, по счастью, до него добраться, даже воины, которые стерегли его, куда-то исчезли. Впрочем, бежать было некуда. Справа пропасть, слева навис ледник. Время от времени Блейд выглядывал из повозки, смотрел на лед под скрипящими колесами, морщился и, не выдержав холода, снова зарывался в одеяла.

Отрепьев не ответил. К Игнатию подскочили патриаршие служки, подхватили под локотки, повели из царских хором.

Повозка Бейбера была совсем рядом с его фургоном. По ночам разведчик, уже не опасаясь шпионов, навещал старика, и они подолгу беседовали, лежа в теплой куче соломы. Однажды их ночной разговор прервал тихий шорох у дверцы фургона.

Они встревоженно переглянулись.

В сенях немец Кнутсен охрану государева дворца нес. На голове шапка железная, грудь в броне. Одной рукой за саблю держится, в другой — алебарда. Замер. Отрепьев на него и не посмотрел. Уходящему Басманову сказал напоследок:

— Не думаю, что Садда станет искать тебя в такую ночку, — прошептал Бейбер. — Кто же это?

— Персидских гостей понадежней сыщи. Да не поскупись…

— Сейчас проверим, — выдохнул Блейд: пар моментально заиндевел у него в бороде. Он вытащил кинжал из ножен и распахнул дверь. По-волчьи взвыл ветер, врываясь под темный тканевый полог: снег запорошил соломенную подстилку.

— Вот это кто! — радостно воскликнул разведчик и, пошарив в темноте, выдернул из сугроба маленькую, закутанную в шкуры фигурку.

* * *

— Ты выбрал хорошее время, Морфо, чтобы ходить о гости, — приветствовал карлика Бейбер. — Наверно, случилось что-то очень важное? Неужели Кхад опять обезумел?

На торгу заговорили: под Дербентом или Шемахой, точно никто не знал, стрельцы и казаки побили турецкое войско и взяли немалый полон. А кто-то из подвластных султану кавказских князей намерен искать защиты у царя московского…

Морфо отряхнул снег со своего одеяния и с вечной улыбкой уставился на Блейда. Он выглядел усталым и озабоченным, его глаза умоляюще смотрели разведчику в лицо.

Новость привез персидский купец, с превеликим трудом добравшийся в Москву.

— Блейд, сир Блейд, я пришел к вам, потому что мне некуда больше деться. Помоги мне, Блейд! Пожалуйста, ты должен мне помочь!

Речь о победе услышали монахи-иезуиты. В ту пору епископ Александр посылал в Рим иезуита с письмом к папе. В грамоте той не преминул епископ написать и о слухе, что по Москве гулял.

До этого дня Блейд не высказывал Бейберу своих подозрений относительно гнома, полагая, что для этого всегда найдется время. Но сейчас ему надо было немедленно принимать решение и симпатия к Морфо, в конце концов, пересилила.

— Я помогу, чем сумею, — он положил тяжелую ладонь на плечо карлика. — Что случилось? Ты в опасности?

Бейбер выполз из соломы и приподнялся, опираясь на руки.

— Нег, не я, — задыхаясь, шепнул Морфо. — Один человек… он очень дорог мне… Ты пойдешь, Блейд?

Разведчик быстро взглянул на Бейбера; тот сгорбил плечи показывая, что он ничего не понимает. Неужели еще одна ловушка?

— Прошу тебя, Блейд, — Морфо дергал его за рукав. — Пойдем! Нельзя терять ни минуты!

Блейд наклонился и заглянул в огромные, полные слез глаза шута. В силу своей профессии, он неплохо разбирался в людях, и сейчас ему показалось, что Морфо не притворяется — ему действительно нужна помощь. Однако разведчик все еще колебался. Слишком многое поставлено на карту и один опрометчивый шаг может все испортить.

— Я рад бы помочь тебе, Морфо, но я должен знать, куда и к кому мы пойдем.

Карлик прижался спиной к дверце фургона. Он поглядел на Блейда, затем на Бейбера, и покачал головой.

— Я не могу сказать это при нем. Ради его же собственной безопасности.

— Тогда и я не хочу ничего слышать, — кивнул старый каук. — Моя голова и так не слишком крепко держится на плечах. Помоги ему, Блейд, и можешь ничего мне не рассказывать.

Глава 11

— Идем, — разведчик кивнул головой, подтолкнув Морфо в спину.

Когда дверь захлопнулась за ушедшими, Бейбер пожал плечами, тяжело вздохнул и налил себе кружку теплого бросса.

Войску московскому смотр государев. «Кой ты царь?» Артамошка Акинфиев снова бежит на юго-западный рубеж. Митрополит Филарет и архимандрит Пафнутий. Боярин Власьев обручается за царя. Войсковая потеха. Из Черкасска на Русь за хлебом. Мнишеки покидают Речь Посполитую. Илейко — Петр.

Под козырьком фургона, где можно было укрыться от ветра, Блейд развернул Морфо к себе лицом.

— А теперь выкладывай, — потребовал он. — Итак, куда и зачем мы идем? Говори быстрее, пока мы не замерзли до смерти.

Бояре толпились в хоромах, дожидались государева выхода. Шуйский хоть и не зван, тоже приехал. Стоял рядышком с Голицыным, бороденку ногтями скоблил, с любопытством, слушал, о чем князь Василий Васильевич нашептывал.

— Нам надо попасть в самый хвост каравана, в лагерь сборщиков навоза, — карлику пришлось кричать, чтобы спутник расслышал его слова. — Я пришел как раз оттуда.

— Григорий-то этой ночью в опочивальне не спал, с Молчановым по девкам шастали. И-их! А такое через ночь случается, коли не чаще…

Он спрыгнул в снег и затрусил впереди по обледеневшей дороге. Блейд двинулся следом за ним, в душе поражаясь выносливости Морфо: добираться сюда из лагеря сборщиков навоза в такую погоду! Ведь это никак не меньше пяти миль!

— Зело беспутный кобель! — крутнул головой Шуйский.

Скоро ему пришлось сосредоточить все внимание на дороге. Ноги постоянно скользили, а слева жадно раззевала пасть бездонная пропасть. Однажды ветер чуть не сдул его вниз, он чудом сумел удержать равновесие, уцепившись за оказавшийся рядом валун. Морфо, который из-за своего невысокого роста меньше страдал от порывов ветра, поспешил к нему на помощь и вытащил обратно на дорогу.

Вошел, шурша шелковой рясой, патриарх Игнатий. Черные волосы прикрыты парчовым клобуком, под ухоженной смоляной бородой, поверх рясы, на толстой золотой цепи золотой крест. Повел по палате темными очами патриарх.

— Быстрее! Быстрее! — подгонял он.

Шуйский первым Игнатия заметил, поклонился, попросил:

— Благослови, владыко!

Согнувшись, путники проламывались сквозь тугую стену холодного ветра, который, несмотря ни на что, оставался их союзником — в такую погоду даже дисциплинированные монги не удосужились выставить патрули.

Появился Петр Басманов. Широкие брови насупил, стукнул кованым посохом о мозаику пола. Звякнуло железо о камень. Басовито выкрикнул:

Блейд уже не пытался считать фургоны, мимо которых они проходили. Внутри повозок, закрепленных канатами как можно ближе к отвесной стене ледника, было темно, только в нескольких еще слабо мерцал свет. Лошадей давно выпрягли и увели вниз к основному стаду. Его придется перегонять позже, когда фургоны освободят тропу.

Снег перестал падать, но ветер, яростно завывавший среди огромных ледяных скал, вновь поднимал в воздух ледяную крупу и швырял в лицо. Срезая путь через котловину, между разбросанными тут и там валунами, путники угодили в глубокий сугроб Морфо сразу увяз в снегу и упал на спину. Блейд едва пробрался к маленькому человечку; тот хрипло надсадно дышал, широко разинув изувеченный рот.

— Царь Димитрий Иванович порешил назначить на той неделе смотр всему воинству. И вам, бояре, надлежит не уклоняться, явиться в Александрову слободу, как и подобает, со своими дружинами при доспехах и оружно! А у государя покуда к вам больше дела нет. — И направился к выходу.

— Что с тобой, малыш? Может, я понесу тебя?

* * *

Морфо, не в силах ответить, замотал головой и попытался встать, но тут же упал снова. Блейд, не спрашивая, поднял его, усадил на плечи, и, высоко задирая ноги, принялся выбираться обратно на тропу.

Немного придя в себя, гном наклонился и закричал Блейду на ухо:

Дорога проторенная, морозцем высушенная, петляет мимо соснового и березового леса, мимо крестьянских озимей. Зеленя ржи в инее, просят снега.

— Совсем немного осталось — чуть меньше мили! В лагере почти никого нет, все ушли к обозу, относить топливо. Теперь им придется там заночевать.

Горячий конь под государем идет широкой иноходью, переходит в намет, потом на рысь.

На тропе больше не попадалось ни одного фургона. Монги, даже простые солдаты, предпочитали держаться на определенном расстоянии от лагеря сборщиков навоза.

На Отрепьеве польский кунтуш, расшитый золотой нитью, мягкая бархатная шапочка с собольей опушкой. Лицо у царя раскраснелось на ветру.

Вскоре, среди нанесенных ветром высоких сугробов, Блейд заметил тенты сбившихся в кучу темных повозок и, пошатываясь, побрел к ним. Словно во сне он прошествовал мимо первого фургона, затем второго, третьего. Морфо направил его к единственной повозке, внутри которой теплился неяркий огонек. Блейд, надрывно вздыхая, стряхивая сосульки с усов, уже взялся за перила лестницы, но тут маленький человечек остановил его

За ним Басманов поспевает. Петр на коне сидит влито, не гнется. Крупный Басманов, и конь у него крупный. Петр Федорович сдерживает его твердой рукой, не дает своему коню вырваться наперед.

— Теперь ты должен дать мне клятву, Блейд.

Солнце на чистом небе уже четвертинку описало, как Отрепьеву с Басмановым открылась Александрова слобода: хоромы царские запущенные и службы, избы ремесленного люда и холопов.

— Какую еще клятву, Морфо? — взревел Блейд словно раненый медведь. — Ты считаешь, что сейчас подходящее время для клятв? Мы же замерзнем!

Со времени Грозного слобода Александрова Богом и людьми проклята. Тут царь Иван Васильевич со своими опричниками виновный и безвинный люд казнил: роды боярские и княжеские древние со чадами и домочадцами изводил под корень…

Но Морфо был непреклонен. Его заледеневшие губы прижались к уху разведчика:

Воинство под белыми стенами Успенского монастыря выстроилось. Встречать государя вышли монахи всем причтом, сытые, красномордые. Игумен Отрепьева и воинов крестом осенил.

— Самая простая клятва, Блейд. Поклянись, что ты никому не расскажешь о том, что увидишь внутри фургона.

При появлении государя разом грянули пушки огневого наряда. Заволокло пушкарей дымом, потянуло пороховую гарь по полю. Тревожно кричали над лесом и озимью напуганные пальбой птицы. Развернулись и затрепетали по ветру стяги и хоругви.

— Хорошо, хорошо, — разведчик кивнул, — я даю слово. Так мы войдем или будем дожидаться, пока ветер не прикончит нас?

Стрельцы по приказам разбрелись, казаки, дворяне по полкам. Отрепьев объехал войско. Стрельцы в теплых кафтанах, шапках-колпаках, сапогах яловых. Им зима не страшна. Увидели государя, замерли. Бердыши не шелохнутся. Пищальники тяжелые самопалы в руках зажали.

— Спусти меня вниз.

Царь доволен стрельцами, похвалил стрелецких голов. Ненадолго задержался перед войском гетмана Дворжицкого. Шляхтичи поротно разобрались. Вельможные паны верхоконно красуются, вырядились.

Морфо соскользнул с плеч Блейда и рванулся к двери. Гость последовал за ним, гадая, какие неприятности готовит ему судьба на этот раз. Низко согнувшись, он переступил через порог и захлопнул за собой дверь.

Ляхи и литва встретили государя музыкой: звенели литавры, дудели трубы. Шляхтичи кричали ретиво:

Холодный ветер больше не бил ему в лицо, и он почувствовал себя почти как в раю. Он зажмурился от удовольствия и только потом начал осматривать едва освещенную одиноким огоньком повозку.

— Виват!

Пахло здесь неважно. Рядом с лежащим в углу соломенным тюфячком скрючилась одетая в лохмотья древняя старуха. Она даже не повернулась на стук двери, продолжая вглядываться в лицо девочки, свернувшейся в клубочек под одеялом.

За панами стояли пешие иноземцы, служившие на Москве по ряду. Впереди маленький, кругленький, что розовый поросенок, пивовар из Риги. При виде государя Кнутсен надулся от важности, глаза выпучил. А Отрепьев уже у боярского ополчения коня придержал. Бояре выстроились особняком. Каждый, со своей дружиной место занял, по родовитости.

Морфо потянул Блейда к тюфяку.

Конное боярское ополчение подпирало небо старинными копьями. Под шубами панцири поблескивали.

— Это моя дочь, — произнес он. — Её зовут Нанти. Она умирает, Блейд. Я думаю, она умрет, если ты не сможешь ей помочь. Я этого сделать уже не в силах И она, — он указал на старуху, тоже. Больше мне не к кому обратиться… только к тебе, Блейд. Только к тебе…

Хитрили бояре, в первые ряды выставили тех дружинников, у каких и оружие, и кони получше. А в задних не воины — мужики на клячах вислобрюхих.

Вцепившись в рукав дохи, гном умоляюще заглядывал Блейду в глаза, растягивая губы в своей пугающей улыбке, блестящие слезинки катились по его покрытому морщинками искалеченному лицу.

До государева прибытия бояре друг другу плакались: холопы-де одни разбежались, другие в моровые лета вымерли.

Жалость и сознание собственного бессилия одновременно нахлынули на разведчика, теперь он понимал, что скрывала от него Садда. Но это сейчас было не важно; другое дело — чем он может помочь ребенку? Ведь он не врач…

Но князь Шуйский не как все, постарался. С ним отряд и числом полным, и приоружно, и кони на подбор: молодец к молодцу челядь у князя Василия Ивановича! И у Александровой слободы он раньше других бояр заявился. Голицын от удивления даже рот открыл, вот те и Шуйский!

Блейд успокаивающе похлопал Морфо по плечу.

Объехал Отрепьев боярское войско, головой покрутил:

— Не ожидай от меня чудес, приятель, но я постараюсь сделать все, что смогу. Когда она заболела?

— Нуте! — и поманил Басманова. — Не я ль говаривал, что бояре наши нерадивы?

— Пять дней назад. Как раз перед тем, как мы подошли к леднику. Это лихорадка. Она вся горит.

Нахмурился Басманов. А Отрепьев бояр попрекал с издевкой:

Блейд наклонился над постелью. Старуха, вытиравшая лицо ребенка влажной тряпкой, отодвинулась. С пронзительной остротой ощущая свою беспомощность, разведчик положил руку на пылающий лоб девочки; несмотря на высокую температуру, она не хрипела и не задыхалась. Блейд снял с нее тяжелый тулуп и приложил ухо к груди. Её кожа была совсем светлой, почти как у катайцев, крохотные полушария только начинали наливаться.

— Так-то вы, бояре, службу царскую несете? Дружины ваши не сполна и одеты не лучше тех нищих, что на папертях ютятся. А оружие у ваших дружинников, поди, еще от времени деда моего, великого князя Василия Ивановича? Вам бы, бояре, поучиться радению у князя Шуйского! Вон как он свою дружину холит!.. Устыдитесь, бояре! Как мне с таким воинством султана воевать? То-то! Вдругорядь с каждого боярина аль князя спрошу. На бедность свою не пеняйте. А за сегодняшнее вам, бояре, с вашими дружинами следовать в Москву наипоследними. У ордынцев Чингисхана и Батыя правило имелось: за одного труса десяток в ответе, за десяток — сотня, за сотню — тысяча… На том дисциплина и порядок держались. Хоть у нас и нет на Руси такого указа, одначе, когда люд над вами позубоскалит, что вы пыль стрелецкую глотаете, может, поумнеете. А наперед пустим шляхтичей и немцев… Ты же, князь Шуйский, с дружиной при мне нынче будешь. Пускай зрят все: царь Димитрий справедлив. Спасибо тебе, князь Василий Иванович!

Девочка дышала ровно и глубоко, но тело её пылало как печка. Надо что-то делать, недуг не уйдет сам собой. Он укрыл её и повернулся к Морфо.

* * *

— Я сначала подумал, что она простудилась, — встревоженно затараторил гном, — но теперь я уверен, что это лихорадка. Никогда раньше не видел такого сильного приступа! Ты можешь помочь ей, сир Блейд?

На Арбате дьяка Тимоху Осипова из собственного дома выгнали…

Разведчик откинул прядь темных волос с высокого лба ребенка. Нет, тут явно чувствовалась катайская кровь; её можно было угадать в чертах лица — впрочем, как и кровь другой половины. Носик девочки оказался прямым, а не курносым, как у монгов. Пухлый, похожий на бутон розы, рот тоже не вызывал сомнений, хотя мягкие алые губы сейчас поблекли и потрескались. Вот только глаза у нее были совершенно особенные, своими миндалевидными, не похожими ни на круглые глаза серендинцев, ни на узкие щелочки, украшавшие физиономию её отца.

Крепко жил дьяк: дом рубленый, о двух ярусах, сараи и клети добрые.

В этот момент веки девочки приподнялись, и Блейд почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Её зрачки были зелеными! Совсем как у Лали! Но куда же исчезла пленительная нефритовая глубина очей маленькой императрицы? Девочка, ощутив присутствие незнакомца, повела рукой в воздухе. Она слепая! — догадался Блейд.

Понравилось подворье дьяку Кнутсену, явился он со своими солдатами, Тимоха с иноком Варлаамом в ту обеденную пору щи хлебали, и не знал Осипов, что немец на его хозяйство уже глаз положил.

Маленькая ручка коснулась его бороды

— Отец, где ты? — позвала девочка. — Кто пришел с тобой?

Щи жирные, наваристые, с говяжьим потрохом. Большая глиняная миска до краев наполнена. Ели степенно, не торопясь. Иноку Варлааму за сколько дней горячее перепало! Разговор вели неторопливо — куда спешить, до вечерни успеется. Опорожнили миску до дна, дьяконша еще подлила… Речь все больше вертелась вокруг неустройства на Руси… Димитрия, царевича, помянули. Варлаам поделился, как уводил царевича из Чудова монастыря в Литву, а Тимоха подморгнул: «Аль веришь, что он царевич истинный?»

Морфо наклонился к тюфячку и поцеловал её щеку.

— Я здесь мое солнышко. Со мной пришел друг. Он тебя вылечит.

Инок в спор не вступал, сам в толк не мог взять, кто он, нынешний царь, может, и вправду монах беглый? Вон об этом и сам митрополит Филарет сказывал.

Тонкие пальчики пробежали по лицу Блейда, дотронулись до его губ, носа и задержались на остриженной бороде. Внезапно девочка улыбнулась.

Тут на подворье к дьяку солдаты нагрянули. Кнутсен со своими немцами в хоромы ввалился, как в собственных хозяйничает. Тимоха с Варлаамом рукава ряс засучили, в драку кинулись, только немцев больше десятка, дьяк с иноком опомниться не успели, как за воротами очутились.

— Мне нравится твой друг, отец. Он хороший.

Сунулся Тимоха в ворота, а два солдата копья выставили, гогочут.

Блейду сдавило грудь, глаза его потемнели, сострадание погасило всплеск раздражительности. Но что ему теперь делать?

Поднял дьяк полы кафтана, припустил в приказ с жалобой. У Боровицких ворот на ляхов наскочил. Те со своим толстым гетманом, вина опившись, куролесили, дьяку вслед засвистели, заулюлюкали…

Нанти перестала ощупывать его и протянула руки отцу. Морфо подхватил их и крепко прижал к своим залитым слезами щекам.

И подумал дьяк: «Немцы-то у царя Димитрия в службе. Понесу-ка на них жалобу государю».

— Да, лапушка. Мой друг очень хороший. Он поставит тебя на ноги, — гном уставился на Блейда, в глазах его читалась лишь невысказанная боль.

Кинулся Осипов к царским хоромам, а Отрепьев с боярами тем часом как раз из дворца выходили. Стрельцы и глазом моргнуть не успели, как дьяк, топая сапогами, подскочил. Остановились Отрепьев с боярами, на Тимоху смотрят недоуменно.

Разведчик коротко кивнул и отвернулся, не в силах смотреть на эту душераздирающую сцену

— Государь, — завопил дьяк, — спаси! На немцев жалобу принес, из собственного дома выгнан! Самоуправствуют!

— Я сделаю все, что смогу, — повторил он. — Сколько ей лет?

Бояре на Осипова зашикали, а Отрепьев рассердился:

Девочка снова потеряла сознание, и карлик осторожно опустил её руки на одеяло.

— Ты, дьяк, во хмелю! Погляди на себя!

— Двенадцать. Она уже вполне подходит для того, чтобы выйти замуж, и для…

Опустил глаза Тимоха: Боже, солдаты его изрядно отделали, кафтан изорван, щами залит. За голову схватился, волосы взлохмачены.

Ему не нужно было завершать фразу; разведчик прекрасно понял, для чего еще она вполне подходит.

Блейд выпрямился, почесал давно немытую голову и произнес:

— Управы жду от тебя, государь, защиты! — снова закричал дьяк.

— Мы должны сбить у нее жар. Иначе она действительно умрет.

— По-пустому государя тревожишь, пес! — зашумели бояре.

— Как, Блейд? Как?

Минуту он молча хмурился. Действительно — как? Потом смутное воспоминание превратилось в четкий, ясный образ, теперь он знал, что ему делать.

Басманов Тимоху за шиворот ухватил, а дьяк упирается, орет:

Он принялся озираться по сторонам в поисках необходимой ему вещи. Дряхлая старуха скорчилась в одном из углов фургона, лицо её было бессмысленным и пустым. Сколько смертей она, наверно, уже повидала на своем веку!

— Нам нужны сосуды, чтобы принести снег. Тут есть чтонибудь подходящее?

— Кой ты царь? Русского человека немцу в обиду даешь! Видать, истину про тебя сказывают, вор ты и самозванец!

— Несколько глиняных мисок… но лучше взять плетеные корзины для навоза.

Тут караульные стрельцы подоспели, Осипову рот заткнули, поволокли в темницу. Отер Григорий пот широким рукавом кафтана, выбранился:

— На немцев пеняет дьяк, а сам на государя замахнулся! А, каково? За то и ответствовать будет!

* * *

— Тогда пошли, малыш. Не стоит терять времени.

Ян Бучинский — шпион Речи Посполитой. Об этом лишь королю и канцлеру известно.

Посылая его в Москву, Сигизмунд и Сапега наказывали: «Уведомляй, что в Московии творится, Ян…»

Они выбрались наружу, и ветер, триумфально взвыв, засыпал их снегом.

Бучинский наукам и коварству в иезуитском монастыре обучился. В Россию он добрался, когда самозванец уже в Москве на царстве сидел. Гетман Дворжицкий Бучинского к государю привел, похвалил: знает-де шляхтич грамоту предостаточно и расторопен, а уж верен будет и слуга надежный.

Морфо снял с одного из фургонов несколько больших корзин. Блейд присел на корточки и стал голыми руками нагребать в них снег.

Отрепьеву Ян Бучинский понравился, взял в секретари.

С той поры что ни задумает Отрепьев, Бучинский немедля гетману доносит, а тот тайно гонцов к королю и Сапеге наряжает.

— Я никогда бы не додумался сделать такую простую вещь, — Морфо пока удавалось перекрикивать ветер. — Конечно, ведь я всего лишь королевский болван…

Сообщал Бучинский: в Московии смуте конец приходит, а новый царь своенравен, к боярскому голосу на думе не прислушивается. Тех же, кто ему перечит, карает сурово.

Набив корзины, они возвратились в фургон, и Блейд тут же выгнал Морфо на улицу еще за одной порцией снега. Когда дверь за ним захлопнулась, он мысленно пожелал себе удачи и принялся раздевать девочку.

* * *

Великий секретарь и казначей государев Афанасий Власьев за дорогу совсем извелся. Утомился — ладно, тут иное гложет: исполнить бы государеву волю, не опозориться. Видано ли, за царя Димитрия с царской невестой обручиться и в Москву ее доставить.

Для двенадцатилетней она действительно была хорошо развита, видимо, кровь монгов возобладала. Но стройные маленькие ножки явно достались ей от матери.

Не король и вельможные паны страшат Власьева, их думный дьяк перевидал за свою жизнь немало, а то, что с самой будущей царицей, как с обычной дворянкой, плечо к плечу стоять…

Блейд махнул рукой старухе, и они начали обкладывать пылающее тельце комками снега.

Посольский поезд на версту растянулся.

Морфо притащил еще одну полную корзину, и разведчик высыпал все её содержимое на плоский живот Нанти.

Москву покинули осенью, а когда до рубежа добрались, зима началась. И хотя еще не выпал снег, морозы взялись крепкие. Заиндевелая земля покрылась мучнистым налетом, на замерзших ухабах возки и телеги кидало. За дорогу бессчетно раз сворачивали к кузницам. Особенно часто ломались колеса на груженых телегах.

На какой-то малой речке под последней телегой лед не выдержал, провалился, едва коней и поклажу спасли.

— Еще! — он вернул карлику плетенку.

Осталась позади, разоренная Русь. Сколько ни смотрел Власьев, всюду запустение и нищета.

Через пару минут все тело девочки было покрыто слоем снега. Старуха вновь забилась в угол, а Блейд и Морфо уселись на полу.

На польско-литовском рубеже ночевали в старой корчме. Власьеву комнатку под самой крышей отвели, а дьяки с подьячими и челядь кто где примостились.

Холодно. Великий секретарь и казначей до самого утра не мог согреться, и клопы, что собаки, грызли. А ко всему проклятый корчмарь накормил перекисшей капустой и тертой редькой, всю ночь Власьев на месте не мог улежать: животом страждал и отрыжка извела.

Блейд посматривал на белое, как бумага, но такое милое личико Нанти, и ему вдруг стало казаться, что она уже умерла. Потом его взгляд спустился ниже, и он облегченно вздохнул, заметив, как поднимается и опадает снежный ком у нее на груди.

Едва рассвело, всколготился он, на челядь наорал, а пока ездовые коней закладывали, успел с корчмарем вдосталь поругаться, душу отвести.

Старая корчмарша притащила ему глиняную кринку молока и краюху заплесневелого хлеба. Власьев от хлеба отказался, брезгливо вытер край кринки, приложился губами, пил мелкими глотками.

— Она не замерзнет? — обеспокоенно спросил Морфо.

Корчмарь с русского посла за постой столько заломил, что тот ахнул. Не дав и половины, Власьев поднес к носу корчмаря кулак:

— А этого не хошь?

— Если мы оставим компресс надолго то, конечно, замерзнет, — ответил Блейд. — Этого делать нельзя. Как только ей станет холодно, нам придется нагреть фургон, и побыстрее. Ты представляешь, как это сделать?

Афанасий Власьев хоть дородностью и выдал, а на речи скуп. Умащиваясь в возок, в который раз ругнул царя:

Морфо щелкнул пальцами, старуха вытащила на свет божий какой-то странный неуклюжий предмет, напоминающий жаровню.

— Язви тебя! Не высмотрел себе жены средь русских княжон аль боярышен, в этакой дали сыскал. Ужо поглядим, что за пава эта пани Марина.

— Когда ты скажешь, — объяснил гном, — мы разожжем огонь и станет тепло.

Сморкнулся громко в кулак, захрипел:

— Гони!

Блейд скептически поглядел на эту колченогую помесь табуретки с примусом и покачал головой.

И затарахтели колеса, зацокали копыта. Пододвинув к ногам горшочек с тлеющими углями, Власьев простер над ним ладони. Тепло поползло по рукам. Уткнув нос в высокий ворот бобровой шубы, Власьев закрыл глаза, вздремнул малость.

— Ладно, годится. Только разыщи несколько теплых одеял. Нужно будет хорошенько закутать ее, когда спадет жар.

Сон был чуткий, слышал перебранку ездовых, звонкое хлопанье бичей и разговоры ехавшей обочь дороги небольшой посольской дружины.

— Сейчас, — Морфо съежился рядом с постелью. — Знаешь, Блейд… Она — все, что у меня есть в этом мире…

Царь Димитрий Афанасию Власьеву наказывал: «Без пани Марины в Москву не заявляйся».

Разведчик бросил на него пронзительный взгляд.

Едет Власьев в Краков не впервой, до этого по посольским делам не раз в Крыму бывал, в Смоленск и Новгород гоняли. Повидал свет Афанасий Власьев. Нынче постарел, кости покоя просят.

— Ты хорошо её спрятал, ничего не скажешь.

Устал. Дома бы баньку принять, на полке поваляться, а потом корчагу медовухи пропустить, холодной, чтоб в зубах заломило, хрустящими грибочками закусить да, повременив малость, когда приятная истома по крови разольется, съесть миску щей наваристых с огня, и ладно. Эх, жизнь!

— Да. Я живу в постоянном страхе что Кхад проведает о ней. Я слишком хорошо его знаю. Слепота Нанти и её беззащитность только распалят этого зверя. И я буду бессилен её защитить.

Власьев от воспоминаний сладких едва оторвался, засопел, потер нос. Открыв дверцу, позвал дьяка Любима:

— Обещаю тебе, что он никогда не услышит от меня её имя.

— Ночью в корчме надежно ли охрану несли?

— Я знаю, Блейд, знаю… Странно, я давно уже не верю никому, и вдруг — ты… Почему я решил обратиться к тебе? — карлик сморщился, потом с мольбой положил руку на плечо Блейда. — Не выдавай меня. Для всех остальных Нанти — моя племянница. Она работает вместе со всеми, подбирает этот проклятый навоз перемазанная, вечно в каком-то рванье — моя дочь, которая красива, словно принцесса!

— Не изволь беспокоиться, — весело ответил молодой дьяк. — Самолично все проверил.

Блейд хотел узнать еще кое-что, вопрос уже вертелся у него на языке, но тут Нанти очнулась, и маленький человечек моментально забыл обо всем.

Вез Афанасий с собой три воза серебра и рухляди разной, дары богатые и королю, и невесте царской, и воеводе Мнишеку. Подумал недовольно: «Чать, не своим щедр царевич, из казны государственной тянет».

— Отец, отец, — позвала девочка, — мне холодно!

Раздвинув шторки, Власьев выглянул. К самой дороге прилепилось село. Как и на Руси, бедно живут холопы в Речи Посполитой: крытые соломой, рубленые избы топятся по-черному, сараи в землю вросли, голыми стропилами в небо глядят, копенки почерневшего сена.

Морфо принялся успокаивать ее; снег, как полагал Блейд, следовало держать еще не менее получаса.