Глава 3
«Коран - великое учение», - утверждают окружающие Ахмата муллы. Для мусульманина Коран - книга жизни. И хотя хан ни одной суры Корана не читал, он в этом уверен.
Ахмат любил, когда входившие к нему его советники мурзы и беки, приложив ладони к груди, благоговейно произносили:
- Во имя Аллаха милостивого и милосердного! Хан, прикрыв глаза, кивал согласно.
Ахмат готовил карательное вторжение в Московию основательно. Он говорил, что удар должен быть стремительным, как полет стрелы из тугого лука, и сильным, как удар копья в руке батыра.
- Конязья Иваны спят, - хитро щурился хан, - и не ждут, когда петля ордынца затянет им шеи. Ох-ох, грядёт это, и грядёт скоро, - продолжал он.
Во дворце Ахмата сидели на ковре по-походному, скрестив ноги. Теймураз внёс казан с варёной кониной, бурдюк с кумысом и гору лепёшек, сваренных в кобыльем жиру. Расставив всё это посреди ковра, Теймураз удалился.
Сидевшие задвигались, не ожидая приглашения, потянулись к казану. Подпёртый подушками Ахмат восседал гордо, подняв голову. Он поглядывал на окружавших его мурз и темников, уверенный в них. Они его боевые товарищи, и двое из них, темник Абдула и темник Селим, поведут свои тумены на Урусию в ближайший месяц.
Абдула и Селим сломят сопротивление урусских воевод, дойдут до Москвы. Они посеют панику и нагонят страх на урусов. Но они не будут брать город: зачем терять воинов? Великие князья московские сами потащат дань в Золотую Орду. А темники Абдула и Селим привезут Ахмату слитки серебра и горы пушистого меха соболей и чернобурок…
Хан потирает от удовольствия ладони, представляя, какой неожиданностью будет для великих князей московских набег ордынских туменов.
Сквозь узкие щёлочки глаз Ахмат смотрит на гостей, которые жадно поедают мясо из казана, пьют кумыс и зубами рвут жирные лепёшки.
И ему вдруг стало страшно. Он подумал, что эти верные ему мурзы и темники могут предать его, как предал Менгли-Гирей, отколовшийся от Золотой Орды и провозгласивший себя крымским ханом.
Если это так, то Золотая Орда погибнет, погибнет её единство. Погибнет то, чем жила она, в чём её сила с тех лет, когда её основал Бату-хан!
Ахмат хлопает в ладоши, и все эти мурзы и темники перестают жевать, вскакивают и пятятся к выходу, оставляя хана в душевном смятении…
Он закрывает глаза, и картины одна страшней другой видятся как наяву. Заговоры вспомнились, как убийц к нему подослали. На охоте в его юрту пробрались. Тогда он закричал, успели вбежать нукеры. В него пустили стрелу, но Аллах отвёл её полет…
Ахмат осмотрелся. Под бухарским пестроцветным халатом по коже пробежала дрожь. Почудилось, что кто-то из тех, сидевших во дворце, крадётся, чтобы убить его.
Но всё было тихо.
Вошёл Теймураз, унёс казан. Вернулся за бурдюком. Хан прогнал закравшееся подозрение, велел внести жировую плошку.
Обхватив голову, сидел, раскачиваясь. Мысли накатились. Вспомнились юные годы, как ночевал в отцовской юрте. Их род хоть и принадлежал к царскому, однако нищему. Нередко случались зимы, когда у них и есть было нечего…
Но то давно миновало. Потом он вспомнил себя воином, водил сотню и тысячу багатуров. Возвысился до темника. Взял в жены дочь хана. А когда хана убили с его, Ахмата, помощью, он стал ханом.
- Аллах всемилостивейший, - шепчет Ахмат и проводит по лицу ладонями сверху вниз, будто снимая с глаз усталость. Взгляд делается насторожённым, злобным.
- О Аллах, прошу, покарай врагов моих явных и скрытых!..
И двинулись тумены Абдулы и Селима…
Будто стена многовёрстная, состоящая из людей и коней, качнулась, пошла в шаг, затем в рысь. Степь огласилась визгом и воем.
Ухнула и задрожала земля под топотом тысяч копыт. За воинами табунщики погнали косяки коней, запасных и обречённых на убой для кормления двадцати тысяч воинов.
Дикая степь - мать кочевых народов - вздрогнула от воинственного клича своих сыновей. Они горячили коней, неслись, не ведая устали, их неумолимо манила предстоящая битва и кровь врага…
Въехав на пригорок, Абдула и Селим смотрели, как мчатся тысячи багатуров. Подобно тарану, они разрушат всё на своём пути. Так было всегда, и так будет, пока есть степной народ татары…
Абдула оглянулся. Позади замерли сотни верных нукеров. Покачивались бунчуки, позванивали, ударяясь друг о друга, стремена.
Настаёт время, когда Абдула и Селим поведут свои тумены, соприкасаясь крыльями. Они как бреднем захватят урусов, и тем будет трудно укрыться в своих лесах.
Абдула вздрогнул. Он страшится урусских лесов: в них не угадаешь, из-за какого дерева караулит смерть.
Темник перевёл взгляд на Селима. О чём он думает? Тот продолжал смотреть на мчавшуюся массу. Абдула хотел окликнуть темника, но раздумал. Селим немногословен и ко всему недоверчив. Он считает Абдулу отступником, предавшим казанского хана.
«Ну что же, - решает Абдула, - там, в Урусии, мы ещё посмотрим, кто больше верен Ахмату, я или Селим…»
Абдула делает жест и велит подъехавшему тысячнику следовать за собой. Не прощаясь с Селимом, он уводит свой тумен. Теперь он пойдёт на Урусию иной дорогой.
От Дикого поля, от Елецкой заставы скакали гонцы. Загоняя коней, они выкрикивали:
- Орда Дикое поле заступила!
- Она к рубежу подходит!
Всё ближе и ближе, всё тревожнее вести…
- Орда идёт! - орёт всадник на запалённом коне.
Докатились тумены до Новосиля, на Москву повернули. Люд городской стены крепит, к обороне готовится. А из сел и деревень народ в леса уходит.
Обеспокоенный тревожными известиями, великий князь Иван Васильевич на Думе велел боярам поднимать своих ратных людей, готовыми быть.
- Что Ахмат на Москву пойдёт - знал я, но что в зиму - не думал, - говорил государь. - А великий князь Иван Молодой уведомил, что северные земли ополченцев скликают. Только ждать их по весне можно.
Боярская дума решила: выставить против ордынцев полки дворянские, ополчение московское да ратников из детей боярских. А вести их всех надо воеводе князю Даниилу Холмскому.
Саньке великий князь Иван Васильевич поручил охранять поезд великой княгини Софьи с боярынями и митрополита со служками до самого Ростова Великого и там отсидеться, пока Орда не покатится с русской земли…
Заступили московские полки дорогу туменам, к бою изготовились. Но темники Абдула и Селим ввязываться в долгое сражение побоялись и, обогнув Козельск, повернули на обратную дорогу.
Грабя и разоряя всё на своём пути, отходили тумены. Абдула и Селим торопились. Осень давала о себе знать, а темники опасались зимних холодов и морозов.
Орда уходила в Дикую степь…
С дубовых высоких стен Ростова Великого открывалось озеро Неро. Зеркалом просторным легло, гладью разлилось, рыбой люд радовало.
В непогоду хлещут его холодные волны, бьют о стены ростовские, и покачиваются у причалов рыбацкие лодочки.
С той поры как Санька сопроводил в Ростов поезд великой княгини, не велено ему отлучаться из города. Единственная утеха - подняться на башню, посмотреть вдаль, где озера край и лес начинается. И такая тоска грызёт Саньку! В Москву бы податься, где остались жена Настёна и сын.
Сердцем чуял Александр, сын Гаврилы, не своё дело он сейчас исполняет. Дворянин он, а дело дворянское - службу нести.
Вот и собрался он с полком и другими ратниками Москву боронить от ордынцев, а тут позвали его и велели исполнить повеление великого князя Ивана Васильевича. Государь сказал:
- Ты, Санька, великую княгиню из Рима привёз, ты её и постереги от ордынцев. Вишь, какая напасть приключилась, татары к Москве подходят…
В Ростове Александру стало известно, что за Серпуховом воевода Холмский перекрыл дорогу ордынцам и те, не дав боя, поворотили назад, не дойдя до Москвы.
Теперь Санька считал, что великую княгиню скоро повезут в Кремль, и ждал этого дня. Давно уже уехал митрополит, увезли казну государеву, а Софья всё ещё оставалась в Ростове.
В Ростове Саньку застал Иван Молодой. От него узнал Санька, что в северных землях собираются отряды ополченцев и по весне готовятся подняться на защиту Москвы.
Услышав, что дворянина Александра, сына Гаврилы, приставили беречь великую княгиню Софью, молодой князь долго хохотал. Наконец угомонился, сказав:
- Не ведал я, в чём честь дворянская. Ты, Санька, учудил. Аль дело дворянина покой великой княгини оберегать? Ты не рыцарь при дворе европейском!
Обидно Александру. Однако, может, и прав молодой великий князь? И сам себе вопрос задавал: его ли в том вина?
А как возразить князь Ивану? Что ответить? И так до Саньки слухи доходили, что кое-кто из бояр великой княгиней недоволен: государь много воли ей даёт. За то, что в ней кровь царская, так и почёт ей такой? За ней приданого ни земли, ни царства! Доведись до греха, поимеет она власть, сладу с ней не будет. То-то ещё случится, когда она сына родит!..
А власть-то должна быть у великого князя Ивана Молодого - так и государь решил на Думе…
И снова вспомнилась Саньке жена, Настёна. Вот ведь повстречалась ему такая заботливая. Подумал: «Наградил бы Господь и великого князя Ивана Молодого такой. Знамо дело, выберут из княжон какую-нибудь, ко всему нелюбимую… Либо прыткую, проворную, как Глашка, девица дворцовая…»
Они долго сидели вдвоём, отец с сыном. Уже свечи одна за другой догорали, стекали по поставцам лужицей. Потом остались при лунном свете. Великий князь Иван Молодой рассказывал о поездке на Север, что по весне воеводы начнут готовить ополченцев-доброхотов и немало их сыскивается в тех землях, какие от Новгорода сторону Москвы приняли.
Речь о Золотой Орде пошла, и молодой великий князь удивился, что Ахмат решился послать в набег тумены, когда лету конец.
- Отсюда, - сказал Иван Третий, - исхожу, хан пробует Москву на твёрдость. И он не уймётся. Со временем Ахмат пойдёт на землю русскую силой огромной, нам готовыми надобно быть. И думается, накануне хан попытается урядиться с Казимиром, чтоб тот с западного рубежа нам угрожал.
- К тому времени должно быть готовым, - согласился Иван Молодой, - заставы на рубежах усилить.
- Одних застав мало. Хорошо бы своих людей иметь в Сарае, лазутчиков верных.
- Через торговых гостей действовать…
- Торговые гости одно, а вот таких бы, кто к Ахмату вхож. Хан задумает орду собирать, а нам о том уже ведомо. К тому времени мы ополчение соберём, рать, дворянские полки. Братьев моих с дружинами выставим…
Думается мне, государь, что Ахмат пошлёт к Казимиру письмо с верным человеком.
- То так.
- Его он постарается сыскать среди гостей торговых. Нам надобно следить, кто из них через земли наши проезжать вздумает.
Такой гость торговый может в Литву через Крым попасть. Однако ты прав, сын, тут глаз да глаз нужен…
Разошлись, когда первые петухи пропели.
В ханском дворце холодно, и жаровни с углями не греют. Ахмат кутается в лисий халат, а ноги прячет в высокие, шитые из соболиного меха туфли.
Зимняя степь часто лютует. Понесёт, неистовствуя, метель, и негде укрыться. Ворчит зло, беснуется непогода, пуржит, и то ли ветер, то ли волки голодные воют. Ночами их стаи подходили к юртам и кибиткам, резали скот. Волков отгоняли факелами, но они снова возвращались.
Зима в Сарае неровная, малоснежная, но с морозами и обжигающими ветрами. Однако случались и слякотные зимы, когда небо плакало мелким дождём вперемежку с мокрым снегом, а лужи не покрывались ледяной коркой.
В зимнюю пору в Сарае уныло, до весны замирал город. Пока не появятся торговые гости, базары малолюдны.
Караван-сарай - дома для приезжего люда стоят у самой Волги-реки над обрывом, обнесённые каменными стенами. Направо и налево от ворот на подворье - хранилища для товаров и тех даров-выходов, какими Московская Русь откупалась от прежних ханов.
Но минуло немало лет, как Москва не присылает дары, и это заставляет Ахмата думать над тем, как возвратить её к положению данника.
Абдула и Селим вернулись ни с чем. Им не удалось повторить подвиг своих предков. Урусы оказались хитрее, чем считал хан. Они выставили воинов, готовых оказать стойкое сопротивление туменам, а, отправляя темников в поход, Ахмат велел в большое сражение не ввязываться.
Это была разведка, которая показала хану, что требуется сосредоточить силы всей Орды. Пусть это будет второй поход Батыя на Русь.
А ещё хан думал, что необходимо заручиться поддержкой литовского князя. Великие князья московские лишили Литву новгородских торговых путей, отняли у Казимира надежду на Новгород.
Сам Батый не мог овладеть Новгородом, спрятавшимся за лесами и болотами.
Когда он, Ахмат, возьмёт Русь Московскую, то отдаст Новгород Казимиру, если тот пойдёт на Московию с западных рубежей.
Ахмат трёт ладони, сует руки к жаровне. Но тепла совсем мало. Хану удивительно, как в лютые холода урусы, жарко истопив бани и распарившись, голыми выскакивают на мороз, ныряют в снежные сугробы и, побарахтавшись, снова отогреваются в своих банях…
«Может, и бабы у урусов потому такие сладкие», - подумал Ахмат.
Хан велит Теймуразу позвать Гилима и, когда тот появляется, смотрит на него внимательно. Наконец говорит, и голос его, скрипучий, но властный, заставляет Гилима вздрогнуть:
- Мурза Гилим, ты много лет живёшь в Сарае, и здесь твои жены и дети. Ты познал обычаи урусов и гостей торговых. Тебе знаком язык неверных, и ты должен выполнить то, что я тебе велю. Под видом гостя торгового ты проедешь через Московию, попадёшь в земли Великого княжества Литовского и вручишь мой ярлык королю польскому и великому князю литовскому.
Ахмат опускает глаза, о чём-то думает и наконец продолжает:
- Велик Аллах, и велики дела его. Ты, Гилим, маленькая песчинка в море слуг Аллаха. И ты исполнишь моё поручение во славу Аллаха, и да будет Аллах милостив к тебе.
Глава 4
Алела рябина на морозе, и ягоды её падали на снег каплями крови.
Молодой великий князь, выехав за городские ворота, поскакал дорогой на Троице-Сергиеву лавру. Осадив коня, осмотрелся.
Впереди заснеженное поле искрится блёстками, лес в стороне в шапках пуховых.
Пустынно.
Князь Иван прищурился.
Он отправился навстречу отцовскому поезду, пятый день как выехавшему в Троице-Сергиеву лавру на богомолье.
Конь перебирал копытами, рвался с поводьев, но Иван оглаживал его горячую холку.
- Охолонь, охолонь!
Пустил коня в рысь, и тот пошёл, приплясывая.
Иван Молодой любил такую пору. Дышалось легко, и молодость гоняла кровь. Забывалась ордынская угроза и новгородская смута…
Подумал о Глаше, тёплой, ласковой. Стоит шепнуть, и она придёт. Иван не задумывался, что он великий князь, а у Глаши кровь крестьянская. Любовь всё пересиливала…
«А может, это и не любовь? - спрашивал иногда он себя. - Тогда что же?»
Молодой князь Иван здесь, в заснеженном поле, был один. Ему хотелось кричать во весь голос и с этим криком взлететь. Он был счастлив…
Посмотрел вперёд, но там было пустынно. Иван уже намерился повернуть коня, только доскакать вон до того перелеска.
Приподнимаясь в стременах, скакал, и из-под копыт по накатанной дороге разлетались брызги снега.
Неожиданно вдали показалась санная карета. Она насторожила молодого великого князя. Это была карета великой княгини, но она не катилась, она неслась. Вспугнутые кони несли карету. Упряжь рвалась, и Иван понял, что кони не остановятся сами. Они будут нести карету даже тогда, когда она опрокинется.
Те, кто в карете, - а в ней, наверно, великая княгиня, - разобьются. Кони остановятся тогда, когда сорвутся с постромков.
Ездовые на первой упряжи что-то кричат в испуге. Кричат и скачущие оружные дворяне. И это ещё больше подхлёстывает лошадей.
- Матерь Божья! - только и вскрикнул молодой великий князь и рванул коня навстречу мчавшейся карете…
И когда казалось, что кони вот-вот сомнут великого князя с лошадью, он развернул её поперёк передней упряжи. Кони вздыбились и остановились.
Подъехали испуганные оружные рынды. Кричали ездовые. В открывшуюся дверь вывалилась из кареты великая княгиня Софья. Она пыталась что-то крикнуть молодому великому князю, но тот уже, повернув коня, поскакал к Москве…
Вечером воротившийся из Троице-Сергиевой лавры Иван Третий сказал Ивану Молодому:
- Что остановил коней, спасибо. Но не могу понять, почему ты не захотел выслушать Софью?
Между ним, Иваном Молодым, и Софьей намечалась невидимая трещина. Она сама по себе ширилась, грозила перерасти во вражду.
Пока был холодок в отношениях. Его замечали не все. Но те, кто уловил, занимали одни сторону великой княгини, другие - молодого князя.
Изредка, улучив момент, Софья говорила государю:
- Сердцем чую, неугодна я Ивану Молодому. Но чем?
Иван Третий мрачно усмехался:
- Нет, княгиня, тебе мнится.
Однако капля за каплей слова Софьи копились в душе князя водицей озёрной. Не жаловалась Софья по мелочи, роняла государю слова весомые о молодом великом князе.
Не думал Иван Третий обращать на это внимание, но сам того не уловил, когда стал замечать отчуждение сына от мачехи.
А кто из них прав?
Заснеженная Москва сугробами огородилась. Сугробы на улицах вдоль ветхих плетней и высоких заборов. Избы и домишки по оконца в снегу зарылись. Только хоромы боярские двухъярусные с высокими ступенями в расчищенных подворьях красуются.
Домик Саньки бревенчатый, островерхий. Сени просторные и комнаты светлые. Одна - кухня с полками у стены для посуды глиняной, обожжённой, ложек деревянных, чугуночка для варки стряпни всякой. А вторая горница - постель, рядном крытая, лавки и стол, да ещё сундучок, скованный полосовым железом.
На столе поставец для свечи, а на стене подставка для плошки. Но Настёна больше на кухне лучинки жжёт, обгоревшие остатки в глиняный тазик с водой плюхаются.
Домик у Саньки светлый, оконца в рамах, переплёт мелкий, не бычьими пузырями окна затянуты, а в италийских стекольцах.
Придёт Александр, сын Гаврилы, из Кремля, где стоит их полк дворянский, - а служба у него хоть и не хлопотная, но в отъездах частых, дома гостем редким бывает, - сядет на кухне за столом, Настёной любуется. Она у него ладная, сноровистая, на подворье успевает и в доме: хлебы выпечет, щи и кашу гречневую сварит.
У печки зыбка, в ней до поры малец Санькин, тоже Санька, качался. Теперь Санька подрос, и Александр ему кроватку со стенками соорудил, чтоб во сне не вывалился.
Ест Александр за чистым столом, Настёна его добела каменьями отчищала. Не снуют по столешнице тараканы, а в подполье не шебуршат мыши.
Привадила Настёна бродячего кота. Отъелся он, отоспался и день-деньской ходит по дому к удовольствию маленького Саньки.
Так и протекает жизнь у Александра из рати полка дворянского.
С Чудского озера дуют на Псков ветры: зимой пронзительные, с весны влажные. Они ударяются о замшелые башни и крепостные стены, хозяйничают в посаде и городе. Ветры ворошат соломенные крыши рубленых изб, вращают тесовых петушков на боярских теремах. Зимой ветры скользят по льду реки Великой, в иную погоду будоражат воду.
Стоит Псков на пути вторжения немцев на Русь, перекрывает дорогу и князьям литовским.
Всегда утверждали, что Псков - младший брат Новгорода, и коли грозила Пскову вражеская сила то поднимался на рать старший брат. Новгороду угрожали - псковичи за оружие брались.
Миновали годы, и так было.
Но вот пошли на Новгород великие князья московские, подступили их полки к стенам городским, и не поднялись псковичи в защиту новгородцев, на сторону Москвы переметнулись и даже ратников своих на Новгород выставили.
Покорен Псков, у Москвы защиты ищет от немецких рыцарей. Последний год они начали тревожить псковичей. Того и гляди, к Пскову подступят.
Неймётся немцам, давно на земли псковские покушаются. Вот и шлют псковичи в Москву великим князьям грамоты, чтоб встали с полками на западном рубеже…
Боярин псковский, посол города Пскова, Ивана Третьего и Ивана Молодого застал в подмосковном селе Острове. Великие князья сидели на лавках за дощатым столом, ели из одной миски крутую кашу. Тут же и грамоту псковичей прочитали.
Иван Третий бровями шевельнул, рукой по столешнице пристукнул:
- Обиды чинить псковичам не позволим. Псков наша земля. Поди запамятовали рыцари, как предков их Александр Невский на Чудском озере бивал?..
В ноябрьскую стужу, когда надвигались рождественские праздники, из Москвы ушли полки князя воеводы Даниила Холмского, чтобы встать в Пскове лагерем на Заваличье.
Смотрит Александр, сын Гаврилы, как сходятся в Псков ратные люди из многих городов русских: из Юрьева и Мурома, Переяславля и Коломны, Костромы и Ростова, Дмитрова и Ярославля. Всех принял Псков.
И подумал Александр, что не Москва и не Великое княжество Московское встали на защиту псковичей, а вся русская земля поднялась!
Расположились полки Даниилы Холмского на западном порубежье, и притихли немецкие рыцари. А вскоре и «Данильев мир» подписали с Псковом и Новгородом…
Весна приходит на Русь позже, чем в степь. Ещё стоят морозы в Москве и леса не стряхнули снег с вершин деревьев, а степь уже оголилась, пробились первые полевые цветы, и зелёным покровом начала прорастать отпаровавшая земля.
Могучая Волга, древний Итиль, вздыхала долго, будто с зимней устали, потом покрылась змеевидными извилинами и враз с треском задвигалась, полезла глыбой на глыбу и огромными льдинами поплыла в низовья…
С первым теплом мурза Гилим начал готовиться в дальнюю дорогу. Закупил у гостей торговых редких пряностей из жарких стран, они места в багаже не занимают, а торговому человеку веры с ними больше, закупил камней всяких, украшений дорогих.
Путь избрал Волгой до Нижнего, а оттуда через разные городки сушей до Москвы. А там, если удача выпадет, Гилим подастся в Новгород.
Из торгового Новгорода мурза Гилим под личиной купца сараевского уж как-нибудь доберётся до княжества Литовского…
Проходили дни за днями. Пригревало солнце, и сходил снег с земли Московской. Из-под таявших сугробов бежали ручьи, незаметно открылся лес, набухли почки, скоро деревья оденутся в зелень.
По Волге за глыбами льда кашицей поплыла шуга, потянулась в низовья. Вскорости и первые торговые гости начали собираться в дорогу, грузили связки с товарами на корабли. У причалов шумно: крики, споры…
Настал день, и потянулись из Сарая торговые корабли в Нижний Новгород.
С ними отправился и мурза Гилим.
В первый набег Ахмата великая княгиня Софья родила дочь. Государь огорчился, сына хотел, наследника от Палеологов, но вида не подал. Смирился быстро. Пока есть преемник на великое княжество Московское - Иван Молодой…
Ивана Третьего ордынская опасность заботила. Да и Новгород Великий как саднящая рана. Неспокойно в городе, зреет гнойник, чуть что - и прорвёт.
Если бы не Ахмат, повёл бы сызнова рать на новгородцев. Или послал бы великого князя Ивана Молодого.
Ан нет, Золотая Орда нависла над Московской Русью. Только стоит отправить полки на Новгород, как Ахмат вторгнется.
И у государя мелькнула мысль: а не отвезти ли в Сарай требуемую дань?
Но тут же он отбросил прочь чёрную думу. Раз поступишься, вдругорядь, а потом и станешь сызнова ордынским данником…
Из покоев Иван Третий заглянул к сыну, присел на край лавки, устланной медвежьей шкурой. Спросил:
- В голову не возьму, сыне, как с Ахматом быть? Настырный он, от дани не отступает.
Иван Молодой сел с отцом рядом, хотел обнять, да поостерёгся: как бы гнев отцовский не накликать.
- Государь, порви ярлыки Ахмата. Да на Думе разорви и выгони гонцов татарских. Чтоб знал хан, кто мы есть. Лют он, да мы его лютость осилим. Иначе ордынцы нас холопами звать будут…
Оставив слова сына без ответа, Иван Третий молча поднялся и, насупив поседевшие кустистые брови, ушёл на половину великой княгини Софьи.
Догорала последняя звезда, а сараевского священника сон не брал. Мысли беспокойные одна за другой голову лезли. Дома, на Руси, когда такое случалось, выйдет он на свежий воздух, на небо посмотрит, вдаль лаза переведёт, туда, где леса и луг приречный, - легко станет. За городской стеной хоромы и избы. А здесь, в Сарае, чужбина.
О московском великом князе Иване Васильевиче вспомнил, о государе, какому Господь повелел Русь собирать, удельщину ликвидировать. Нелёгкую ношу взвалили на себя государи московские, помоги им Боже! Священник вздохнул:
- О-хо-хо, неисповедимы пути твои, Господи, об одном прошу - единения Руси, величия земле русской!..
Православная церковь в Сарае располагалась поблизости от иудейской синагоги.
Церковь бедная, в прежние лета, когда удельные князья приезжали на поклон к ханам, они жертвовали на приход. А ныне, бывает, по неделям никто в церковь не заглянет.
Разве что приходил исповедаться Теймураз, верный слуга хана Ахмата. Пошепчется со священником, получит отпущение грехов и исчезнет, будто его и не было.
В прошлую зиму поведал Теймураз о неудачах темников Абдулы и Селима и как бы невзначай заметил, то года два-три хан не намерен идти походом на Москву. Ахмат соберёт всю Золотую Орду, и с казахских степей, и с предгорий Кавказа. А ещё говорил Теймураз, что хан пошлёт верного ему человека с ярлыком к литовскому великому князю Казимиру.
Удалился Теймураз, закрыл священник церковь, шёл к себе в домик. А поутру заглянул в лавку купца Геворка, рассказал, что услышал от слуги хана Ахмата.
Знал священник, купец Геворк на Русь по торговым делам собирается.
Из Новгорода Великого в Москву к великим князьям явились челобитчики. Жаловались, именитые люди новгородские притесняют народ, обиды чинят. Москву ни во что не ставят. Новгород вольный город, сказывают, вечевой. Хотят под Казимиром жить.
Иван Третий гнев копил до поры. Всё на Золотую Орду поглядывал. Но когда от верных людей получил известие, что хан в ближайшие годы на Русь походом не пойдёт, решил: отправиться в Новгород не войной, миром, как ходят в отчие земли, суд вершить по справедливости…
Глава 5
Марфа Исааковна Борецкая от очей вражеских подалась на Север, на Двине жила, в Поморье. В своих землях глаз свой хозяйский казала. До всего сама доходила, нерадивых собственноручно наказывала, работящих одаривала, привечала.
Её лёгкую кошёвку знали по деревням, а туда, куда и в кошёвке не добраться, верхом ехала в сопровождении верного дружинника из холопов.
В разорённые московитами деревни наезжала, приглядывалась, утешала погорельцев. Как могла, помогала: кому коня даст, кому корову на обзаведение.
Одаривая, приговаривала:
- Не скулите, не войте, Москву эвон как татарин грабил, а поднялась. Вишь, как вознеслась! Так и вас Москва разорит, да не сломит! Рубите новые избы, леса дам, а руки у вас есть… Соль надобна, и соли отпущу, чтоб сёмушки либо трески да иной рыбицы засолили в холода…
Крута была Марфа-посадница и уж никак не миловала, кого в безделье уличала. Самолично глядела, как нерадивца секли. А уж коли татя аль душегуба изловят, тут же велела на осине вздёрнуть. И сама той казнью любовалась, приговаривала:
- Нет у меня милости к такому люду, не новгородского они семени, московитами попахивает. Новгородские ушкуйники хоть и ватажники разгульные, а эвон какие города строили!.. А московиты тьфу! - И плевалась.
И тут же утверждала:
- Нашим людом севера поднялись, обжиты, обихожены…
Сольницы свои Марфа Исааковна в первую очередь подняла, в путину на лов со всего Поморья рыбаков-промысловиков согнала. А амбары у неё жита полны, да зерно к зерну, за сорное не жаловала, корила:
- Не мякиной, хлебом сыт человек. Хлеб - имя сущее…
В делах и хлопотах моталась Марфа Исааковна по северным землям, о Новгороде вспоминать не хотела… А ночами сына Дмитрия вспоминала, в подушку горько плакала. Когда молодой великий князь в Новгород приезжал, а юродивый Марфе в душу плюнул, тогда и удалилась она в свои земли северные, чтоб не видеть лиха, творимого великими князьями московскими…
Сердцем чуяла Марфа, из молодого волчонка в зверя лютого обратится Иван Иванович, заматереет. Не о том ли она бояр новгородских упреждала?
Случалось, ночами выла Марфа Исааковна, кары небесные просила ниспослать на Ивана Третьего. Почто, на смерть послав Дмитрия, молодость его не пощадили?..
Видит Бог, и его сыну, Ивану Молодому, не миновать кары Божьей.
Крестится Марфа истово, юность свою слезами обмывает. Не довелось ей в жизни видеть утешителя достойного, чтоб в деле горел и мужиком настоящим оставался…
Гудели трубы, и стучали барабаны. Вытянувшись лентой, из Москвы выступала московская рать. Первыми, по трое в ряд, поехали конные дворяне. Дворянский полк следовал за хоругвью со своим командиром из бояр.
За дворянами пошли пешие ратники, ополченцы, а за ними бояре со своими дружинами.
Накануне великие князья боярской рати смотр устраивали с пристрастием, особливо конному составу.
Из Москвы государь выехал, окружённый боярами-воеводами, какие у него в почёте были.
До городских ворот проворный отрок вёл княжьего коня в поводу. Буланый иноходец косил глазом, прядал ушами.
Отъезжая, Иван Третий только и сказал Ивану Молодому:
- Москву и Кремль на тебя оставляю… Покидали Москву по первому снегу. Он срывался редко, кружась, таял на лету. Холмский промолвил:
- Доброе предзнаменование - снег в дорогу. Государь промолчал, подумал: «Коли бы в гости, а то в город, где тебя, ровно недруга, встретить готовы».
За Москвой пустил повод, и конь пошёл, пританцовывая. Следом застучали копыта боярских лошадей.
Вскорости настигли обоз. Скрипели колеса гружёных телег, крытых рогожами. Ездовые, собираясь малыми кучками, шли обочь, переговариваясь. Завидев великого князя с боярами, снимали шапки, кланялись. Иван Третий на них внимания не обращал.
Стороной, по мёрзлой земле, шли ополченцы, пешие ратники из Московской земли. Довольны мужики: не с пустыми руками воротятся, чай, в Новгородскую землю идут.
За пешими полками, каждый со своей хоругвью, по трое в ряд, снова проехали дворяне, ребята молодые, крепкие, один к одному.
Приглядываясь к ним, государь подумал: «Хорошие воины, и верно, что не боярам доверил дружины из них собирать. Вот лишь бы землёй их наделить, на землю посадить для крепости и духа воинского…»
Оставив позади дворянскую сотню, Иван Третий сравнялся с боярскими пешими и конными дружинами. При каждом боярине слуг оружных столько, сколько земли за ним числится.
Князь Иван морщился. Накануне, когда смотр боярским дружинам устраивали, стыдно было смотреть - что оружие, что кони!
Миновали Торжок, а через неделю полки подошли к Вышнему Волочку, стали табором, ждали команды двигаться дальше.
В Вышнем Волочке государя встретил посланец архиепископа Феофила архимандрит Николай с подарками. Однако Иван Третий дары не принял, ответил резко:
- Я поминки от ослушников не беру. Почто Феофил недругов моих не осудил, ко всему в Литву пускал?
Уехал архимандрит. Не улёгся ещё гнев государев, как явились люди новгородские выборные. Жалобу принесли на именитых. Говорил новгородец Кузьма Яковлев:
- Обиды терпим от бояр и иных лиходеев!
Иван Васильевич жалобщиков выслушал да и ответил:
- А почто вы своим боярам слова супротив не молвите? - Пожевал губами. - Передайте люду новгородскому, в город приду, судить буду по справедливости. Вины боярские не утаивайте.
Повернулись жалобщики и, не надевая шапок, покинули шатёр…
Под Новгородом Ивана Третьего встречал владыка Феофил с духовенством: игумены монастырские, посадники уличанские, тысяцкий и бояре. Кланялись низко, дары поднесли.
Государь смотрел на городских представителей властно. Сказал:
- Владыка, не в республику боярскую приехал я, а в отчину свою. Коли именитые господа новгородские знать того не хотят, напомнить им должен… И то, владыка, тебе пусть ведомо…
Отпустив представителей, Иван Третий въехал в Новгород, расположился в Городище на правом берегу Волхова, в хоромах великокняжеских.
Не успел государь передохнуть с дороги, как новые послы пожаловали с обидами на именитых людей. Иван Третий и им обещал разобраться с обидчиками…
А в конце ноября он в присутствии архиепископа и некоторых посадников судил жалобу двух улиц на своих старост, степенных посадников и некоторых бояр.
Суров был приговор: виновные были закованы в железа и отправлены в Москву. Туда же увезли и боярина Ивана Афанасова с сыном, какие за Литву ратовали. Брали и иных бояр и господ из именитых. И всем им говорили:
- Взяты вы именем государя и великого князя Московского!
Явились к Ивану Третьему бояре новгородские, слёзно взмолились:
- Помилуй, государь, этих бояр, не по злому умыслу их речи!
Но великий князь Иван Васильевич им ответил:
- Государь я воистину, и не токмо новгородскому люду, но и всей земле Русской…
А архиепископа Феофила, попытавшегося вступиться за арестованных преступников, Иван Третий оборвал:
- Ведомо ли тебе, владыка, сколь лиха те бояре народу причинили? Ужели их за то мне миловать?
С Двины Марфа Исааковна поспешила в Новгород. Сердце почуяло неладное. А когда из Ладоги Волховом плыла, ладейщиков торопила, втройне вёсельщикам платила. Опасалась, как бы в её отсутствие московиты не разорили родовое гнездо.
Чрез заслоны, выставленные повсеместно княжескими оружными людьми, пробиралась правдами и неправдами. Больше на деньги полагалась.
Когда в улицу Неревского конца вступила и сияющие стекла хором увидела, перекрестилась. Вздохнула: не пограбили, проклятые, не разорили.
Место дворского, отправленного Иваном Третьим в Москву, заняла домоправительница Пелагея. Хозяйку увидела, в ноги повалилась. Отчёт по каждому дню давала.
Долго слушала Марфа, чем московиты в Новгороде занимались и как Иван Третий суд вершил. А ночью всё думала и ответа не находила: чем взял окаянный Иван, великий князь Московский? И смерть жены, Марьи Тверской его не сломила, на царевне византийской женился…
Утром поднялась, оделась во что ни на есть простые одежды домотканые, сверху тулуп накинула нараспашку, а волосы под куколь, колпак монашеский, запрятала. Захотелось ей поглядеть на этого проклятого Ивана Третьего, какой её сына Дмитрия сгубил. Преодолев страх, отправилась с Пелагеей в Городище, к выезду княжескому.
Издалека увидела князя, когда тот на коня садился. Крупный, борода стрижена коротко. А взгляд орлиный. На толпу с высоты посмотрел, слегка поклонился. Мысль Марфу обожгла: «Уж не разглядел ли её? Скорее, нет».
И почувствовала Марфа Исааковна, как дрогнуло сердце, толкнуло в груди. Побледнела, пошатнулась. Пелагея поддержала.
Враз поняла, тот он, за каким бы пошла не глядя на край света…
Уже дома позвала Пелагею:
- Принеси мёда хмельного. Да полон ковшик нацеди.
Хоть и не пила много, а здесь, едва Пелагея принесла, опрокинула и, пока весь ковшик не опростала, не оторвалась.
В постель легла под одеяло пуховое, но дрожь всё пробирала…
Но нет, он не забыл её. Глаза, эти глаза, их он почувствовал, они прожгли его, когда на коня садился.
Поманил ближнего боярина Ивана Юрьевича Патрикеева:
- Борецкую Марфу заберите. Вот кого первой на поселение из Новгорода удалить.
И снова пришла зима в Дикую степь. Ветрами холодными с морозами и редким снегом подуло на Золотую Орду. Ветер врывался в рукава Волги-реки, гнул камыши, будоражил воду. Он озоровал в тесных улочках Сарая, гнал песок, сметал снежный покров, а утихомирившись, ложился под плетнями и редкими деревьями. А за плетнями прятались глинобитные домишки и постройки.
В татарских домишках нет печек, и в них стыло. Нет тепла и в ханском дворце, и Ахмату зябко. Не спасают его и меховые халаты. Он ёжится, садится на ковёр в просторном полукруглом зале, напоминающем кочевую юрту. Он не любит восседать на помосте, на низком, отделанном перламутром троне. Усаживаясь на ковре, калачиком подворачивает ноги, искривлённые за многие годы жизни в седле.
Он чаще сидел в одиночестве, пил из большой чаши кумыс, отдающий запахом кобылицы, и ел мясо молодого коня. Оно сальное, и жир стекал по кончикам пальцев, лоснилось лицо хана, чуть тронутое оспой.
Ахмат отёрся полой халата. В прошлом, в ранней молодости, он мечтал о том дне, когда вдоволь напьётся кумыса и наестся конского мяса. Но то было так давно, что Ахмат о нём и думать забыл.
Теперь он пьёт кумыс от лучших кобылиц и ест мясо сытого жеребёнка.
Хан вспоминает время первых его набегов, когда он, десятник, привёз себе рабыню, первую наложницу из земель булгар, что за Камой-рекой.
Потом появятся ещё и ещё, и будущий хан с ними легко расставался. Он любил покорных, безропотных наложниц…
Вспомнилось хану, как в бытность его тысяцким притащил он из Хорезма красавицу жену, черноглазую, и с косой до колен.
Но она оказалась бездетной, и через два года Ахмат, теперь уже темник, подарил её своему сотнику, а сам взял в жены родственницу тогдашнего хана орды…
В зал, тихо ступая, вошёл Теймураз:
- Хан, там ждёт мурза Гилим. Ахмат встрепенулся: