73. Петроград, 20–21 апреля 1917 года

Верховный главнокомандующий был зол. Второй раз за две недели ему пришлось выехать из Ставки в Петроград, чтобы обсудить с правительством неотложные военные дела: дисциплина на фронтах катастрофически упала. Солдаты бунтовали, приказов не исполняли, воевать отказывались. Главковерх взял с собой для поручений полковника Базарова. Павел Александрович знал стенографию, был исполнителен и пунктуален, ведал почти все о германцах и чуть меньше — о собственных войсках. Феноменальная память позволяла Базарову обходиться без записной книжки — его мозг по количеству фактов мог соперничать с любым, самым обширным сейфом, полным документов и справок.

Вагон Алексеева, где главковерх собирался квартировать и в этот приезд, снова поставили неподалеку от царского павильона на Царскосельском вокзале и немедленно взяли в кольцо часовых. Прибытия Алексеева ожидали в павильоне командующий Петроградским военным округом генерал Корнилов и оказавшийся в столице командующий Черноморским флотом адмирал Колчак. Едва открылась дверь вагона, как комендант вокзала доложил адъютанту о том, что Корнилов и Колчак просят их принять. Алексеев встретил господ командующих стоя. Он с утра уже был сердит. Из-под седых насупленных бровей зло сверкали маленькие коричневые глазки. Но и гости пришли не с радостью.

Как старший по званию, начал Колчак. Он без околичностей принес жалобу на военного министра Гучкова, который в своем отвратительном стремлении добиться расположения революционных матросов Балтийского флота в качестве морского министра издал приказ, отменяющий погоны на флоте. И это в то время, когда у Колчака в Севастополе отношения между матросами и офицерами еще не достигли точки кипения. Вице-адмирал хвастался полным «единением» личного состава на кораблях и в базах Черноморского флота. Он отказывался понимать своих коллег на флоте Балтийском. В Кронштадте происходили аресты и расправы над офицерами, убит в Гельсингфорсе адмирал Непенин, в февральские дни матросы срывали погоны со своих командиров.

— Подумать только! — возмущался Колчак. — Морской министр своим приказом вместе с матросами срывает с офицеров погоны, видя в офицерском погоне символ старого, символ угнетения. Как военный министр он в другом приказе, изданном на следующий день, объявляет, что наплечные погоны в сухопутной армии \"являются видимым почетным знаком звания воина — офицера и солдата\", и под угрозой репрессий строго требует точного соблюдения формы. Господин министр, видимо, не понимает, что, отменяя погоны на флоте, дает повод слухам о том, что и в армии они будут отменены…

Алексеев и Корнилов разделили негодование Колчака. Лишь Базаров, сидевший за отдельным секретарским столиком, не выразил бурного возмущения, хотя про себя и удивился такой несуразности приказов военного министра.

Когда Колчак умолк и вставил в зубы свою трубку «данхилл», которую он курил в подражание любимому герою, английскому адмиралу Битти, не менее злобно заговорил генерал Корнилов. Его узкие глаза налились кровью, желваки ходили на выпирающих скулах. Он последними словами ругал все того же господина военного министра, который пошел на уступки Совету и подписал пятнадцатого числа приказ, вводивший в действие Положение о комитетах в войсках. Этим документом расширялись права ротных, полковых и армейских комитетов, узаконивались все комитеты и их права. Это же — политическая победа солдатской массы и большевиков.

Так это и поняли в вагоне Алексеева.

Михаил Васильевич все больше хмурил брови. Его руки, дотоле спокойно лежавшие на зеленой суконной скатерти стола, начали мелко дрожать. С горечью и обидой думал старый генерал о том, что, добившись отречения царя, он и его коллеги только разожгли народную революцию. Мирный переход власти в руки политиков, которые плели заговоры против Николая Второго, явно не удался. События пошли по совсем другому руслу, чем это планировалось. Теперь Временное правительство проявляет преступную мягкотелость, без конца отступает перед требованиями Советов и не препятствует разложению армии.

\"Что же делать? — стучало молотом в голове генерала. — Как спасти армию, чтобы продолжать войну? Ведь если так пойдет дело дальше, то не о победе над Центральными державами придется думать, а о том, как спасти Россию!..\"

Словно резюмируя взволнованную, грубую речь Корнилова, Алексеев хлопнул обеими ладонями по столу.

— Итак, господа! Я еду в правительство требовать энергичных мер по восстановлению дисциплины в армии и на флоте… Я слышал, что господин военный министр вернулся из своей поездки в действующую армию больным? веско выговорил главковерх.

Корнилов, кипевший постоянной злобой на всех и вся, резко доложил:

— Господин Гучков двенадцатого числа сего месяца явился в Петроград. Он занеможел сердцем. Газеты печатают бюллетени о состоянии здоровья этого любимца публики. Приказы и бумаги он подписывает в спальне, на кровати. Сегодня у его постели назначено заседание правительства. Я полагаю, ваше высокопревосходительство, что вы могли бы призвать к порядку штатских хлюпиков, не желающих сдерживать инстинктов толпы, именно на этом заседании.

— Спасибо, что предупредили! — буркнул Алексеев. — Ясно, что Временное правительство беспомощно… Скоро армии, вероятно, снова придется брать на себя функцию метлы и начинать наводить настоящий порядок.

— Сколько вы имеете в Петрограде надежных войск? — так же недовольно вопросил верховный главнокомандующий Корнилова.

— Ваше высокопревосходительство, три с половиной тысячи…

— А сколько ненадежных? — перебил его Алексеев.

— Сто с лишним тысяч остального гарнизона… — угрюмо ответил Корнилов. — Но они находятся в состоянии анархии. Так что мы сможем защитить Временное правительство…

— А надо ли? — снова перебил главковерх. Он вновь подумал о том, что вскоре именно военной верхушке придется брать власть в стране в свои руки, установить военную диктатуру. Разумеется, никого, кроме себя, он и не мыслил на роль военного диктатора. Как же, исключительно популярен в армии и народе, можно сказать — выходец из народных низов. Занимает самый высокий в стране военный пост и, главное, еще держит в руках офицерский корпус. Правда, влияние на солдатскую массу падает. Но если ввести жестокие меры особенно смертную казнь на фронте и в тылу за малейшие нарушения дисциплины, за революционную и противовоенную агитацию, то можно будет прижать хвост большевикам и всем, кто им сочувствует. Прежде всего тем офицерам, кто слишком увлекся революцией и целиком пошел на поводу у солдатских комитетов. Ведь, оказывается, есть даже генералы, выступающие в пользу революции, в пользу этой чудовищной идеи — «демократизации» армии.

Алексеев не мог даже вспомнить сразу всех — так много их было. Но имена генералов Николаева, Свечина, Соколова сразу всплыли в его памяти.

\"Для начала я перестану подавать им руку, — решил мысленно верховный главнокомандующий. — Пусть не нарушают корпоративность офицерского корпуса! А там посмотрим…\"

74. Петроград, 20–21 апреля 1917 года

В казенной квартире военного министра из двух десятков комнат в здании Военного министерства на Мойке было шумно и неуютно. Хозяин дома болел. К нему без конца приезжали врачи, сестры милосердия, журналисты, представители «общественности». А сегодня еще собрались и министры, чтобы провести важное заседание правительства. По этому случаю грузный Гучков, одетый в парчовый халат, перешел в кабинет и возлежал теперь на груде подушек на кожаном диване, укрытый шотландским пледом. Рядом на мраморном столике стояла батарея пузырьков с лекарствами, а у изголовья, пока заседание еще не началось, сидела сестра милосердия.

Гучков, полуприкрыв глаза, наблюдал, какое впечатление произвела его болезнь на господ министров. Страшно испугавшись недавнего сердечного приступа, он не мог найти в себе силы и исполнить замышлявшееся им уже несколько дней: арест членов Временного правительства и Петроградского Совета с помощью верных ему армейских частей. \"Момент вроде бы и подходящий — неорганизованное народное волнение в Петрограде растет, и на его волне можно было бы выйти в диктаторы, — расслабленно думал он, — но стоит ли эта бренная цель усилий? Можно ведь и умереть от душевного и физического напряжения, которые повлечет за собой такой шаг\".

Ему и без того дорого обошлись интриги господ министров. Чего стоит один только тезка Александр Иванович Коновалов, мечтающий занять председательское место в этом сборище вечно спорящих между собой пустомелей, не способных оказать никакого сопротивления Совету. \"Да и я по слабости своей, прости меня, боже, тоже не раз вынужден был идти на уступки рабочей и солдатской массе, чтобы предупредить еще более страшный бунт\".

В числе последних вошел в кабинет князь Львов. \"Он особенно радушно поклонился Михаилу Васильевичу Алексееву\", — отметил про себя Базаров, занявший место в дальнем уголке, но поближе к главковерху.

Гучков тоже обратил на это внимание.

\"Военному кулаку кланяешься, — ругнул он про себя председателя Временного правительства. — И вообще, князюшка, ты весь какой-то неисправимый непротивленец. Без конца рассуждаешь о здравом смысле русского народа, надеешься, что стихийные явления и эксцессы революции улягутся сами собой… думаешь, что этот здравый смысл мужика возьмет верх и вернет революционный развал в мирное русло нормальной государственности… Как бы не так! Его можно вогнать в это мирное русло только штыками и нагайками, каленым железом и шомполами!\"

Когда все собрались, министры чинно расселись вокруг овального стола, стоящего в центре кабинета неподалеку от дивана. Прочие приглашенные, в том числе и Колчак с Корниловым, стенографисты — заняли места кто где поспел. Князь Львов открыл толстую папку, и заседание началось.

Между тем еще с утра сего двадцатого числа в казармах, в рабочих районах, а затем и на центральных улицах Петрограда начинало нарастать возбуждение. Поводом для возмущения рабочего люда и солдат послужило насквозь империалистское заявление министра иностранных дел Милюкова послам союзных держав. В этой ноте Милюков подчеркнул, что Временное правительство будет вполне соблюдать обязательства, взятые перед союзниками, и безусловно сохранять все старые цели войны, то есть программу аннексий и завоеваний.

Раньше всех об аннексионистской ноте Милюкова, опубликованной утром, узнали солдаты — ведь солдатские комитеты в первые недели революции выписывали и получали бесплатно много газет. На заводах же, в цехах, к обеденному перерыву появились агитаторы, которые стали поднимать народ против империалистической политики Временного правительства. В казармах закипели приготовления. Затем тысячи солдат потянулись в центр. Они сливались с колоннами рабочих и стремились к Мариинской площади.

…Министры в кабинете Гучкова не успели обсудить и первых двух вопросов, как за окнами начал нарастать гул толпы. Люди прибывали и прибывали к Мариинскому дворцу, заполняя огромное свободное пространство.

Алексеев сделал знак Базарову посмотреть, что там творится. Полковник осторожно, стараясь не помешать очередному оратору, подошел к высокому оконному проему и увидел море голов. Больше было солдат. \"Тысяч тридцать!..\" — прикинул на глаз Базаров. Солдаты и матросы при винтовках с примкнутыми штыками плотной толпой окружили Мариинский дворец, забили все подходы к нему и парадный подъезд. Над толпой колыхались лозунги и знамена. \"Долой Милюкова!\", \"Долой аннексии и контрибуции!\" — было видно на транспарантах издалека.

Базаров вернулся к Алексееву и, склонившись к его уху, принялся шепотом докладывать о том, что он увидел. Ближайшие соседи Алексеева отвернулись от Терещенко, доказывавшего что-то Некрасову, и старались услышать то, что тихонечко говорил Базаров. Они уловили только, что зрелище, открывающееся из окна военного министерства, было внушительным. Князь Львов прервал Терещенко и объявил перерыв. Господа министры, теснясь, припали к окнам. Даже Гучков не выдержал, поплелся к окну.

Страх, гнев, возмущение, пренебрежение и злобу читал Базаров на лицах высокопоставленных господ, постепенно отвращавших свои взоры от площади, чтобы снова собраться за столом и обсудить, как следует подавить этот народный порыв.

— Не сомневаюсь, что это дело рук большевиков… — цедил сквозь зубы Коновалов.

— Не обошлось и без ваших друзей эсеров, — упрекал Милюков Керенского.

Гучков медленно, шлепая домашними туфлями, вернулся на свой диван, но не лег, а сел, заложив подушки за спину.

Постепенно воцарилось молчание. Никто не хотел начинать.

— Господа, — взял на себя роль председателя Гучков. — Согласно докладу его превосходительства генерала Корнилова мы имеем в нашем распоряжении более трех с половиной тысяч верного нашему правительству войска… Мы не беремся усмирить с их помощью все происходящие в Петрограде волнения. Но в случае нападения на нас мы дадим хороший отпор. Вооруженный отпор!.. подчеркнул он.

Черноволосый молодой Терещенко нервно погладил свой аккуратный англизированный пробор.

— Если прольется кровь, я вынужден буду подать в отставку, — почти выкрикнул он, явно напуганный увиденным из окна.

Гучков обвел глазами всех министров. По выражению их лиц понял, что только он и Милюков готовы защищаться всеми наличными силами. Прочие же господа находятся на грани того, чтобы дружно подать в отставку. Это открытие буквально ошеломило его, сковало волю. Он вновь почувствовал боль в груди и отвращение к беспомощной политике Львова и других болтунов.

\"С этими господами мямлями, как их правильно назвал генерал Крымов, порядка в государстве не наведешь! Надо уходить из этого вертепа, называемого правительством, отправляться на фронт в качестве председателя военно-промышленного комитета, сколачивать там боеспособные части и только с ними отвоевывать столицу, государство у анархии… Генерал Крымов поможет! Найду и других генералов! Военные должны встать на мою сторону, помочь взять власть. Только я способен навести настоящий государственный порядок в России!\" — рассерженно думал Гучков, без всякого внимания слушая словопрения министров.

А говорилось, между тем, об организации контрманифестаций в поддержку Временного правительства. Генерал Корнилов уже покинул кабинет министра, встретился на Мариинской площади со Скобелевым и Гоцем, представителями эсеро-меньшевистского большинства в исполкоме Совета, обходил с ними собравшиеся войска и призывал их разойтись. К семи часам площадь стала пустеть. Солдатам, матросам и рабочим надоело стоять в бездействии.

Алексеев и Базаров покинули дом военного министерства. Они видели, как \"чистая публика\" стала заполнять Невский, улицы и площади подле Мариинского дворца, чтобы выразить доверие Временному правительству.

Главковерх сидел в авто крайне озабоченный. Заседание правительства показалось ему глупой комедией, контрдемонстрация — дурацким гулянием. Он решил вернуться в Ставку, чтобы начать там подготовку к усмирению радикальных элементов в войсках и в Советах. Базаров заметил, как старый генерал тщательно задернул штору на автомобильном окне. Михаил Васильевич не желал видеть скопища народа, лозунги и флаги. Они были ему отвратительны.

75. Петроград, май 1917 года

Работая в Петроградском Совете рабочих и солдатских депутатов, Настя освоила новую для себя профессию и уже довольно быстро стала печатать на машинке. По вечерам она терпеливо изучала стенографию. Знание стенографии дало бы ей возможность присутствовать на заседании Совета и стенографировать речи депутатов. Ее увлекала эта работа. Она чувствовала себя здесь нужной, полезной делу партии большевиков, которой решила посвятить свою жизнь. Иногда она задумывалась над тем, правильно ли поступила, отказавшись от профессии певицы? Но тут же отметала эту мысль. Она должна быть там, где нужнее всего.

Дома были недовольны переменой в ее судьбе. Особенно переживала тетушка. Даже роль сестры милосердия больше импонировала ей. Ведь и великие княгини приезжали в лазареты во время войны ухаживать за ранеными! Тетушку потрясла фраза, брошенная Агашей: \"Наша барыня-то! Превратилась в барышню-ремингтонистку!\" Но Мария Алексеевна решила ничего не говорить Насте, а дождаться приезда Алексея и излиться только ему. \"Он муж, пусть он и думает… Такой голос променять на бумагомарание. Это же безрассудство\", вздыхала она. Алексея долго не было. Она решила написать в Минск и удивилась полученному ответу: \"Милая тетушка, сейчас такое время, что каждый должен поступать так, как подсказывает ему совесть. Не волнуйся за Настю!\"

Духовным наставником Насти стал Сенин. Они виделись почти каждый день, и Сенин рассказывал ей о тех разногласиях, которые вспыхивали в Совете между меньшевиками, эсеровской фракцией и большевиками. Сенин давал Насте читать последние работы Ленина, объяснял ей пункт за пунктом позицию большевиков.

— Предстоит еще большая борьба и жестокая схватка, но мы обязательно победим, — говорил он ей.

Он часто выступал перед рабочими, ездил на фронт к солдатам, стараясь донести до их сознания ленинские слова.

Именно Сенин предложил Насте освоить стенографию: \"Ты нам будешь очень полезна на заседаниях. Ведь когда идет драка — очень важно знать платформу каждого выступающего. А ты своя. Мы верим тебе, учись быстрее\".

\"Ты у нас своя\", — эта фраза долго звучала в душе Анастасии.

Она преклонялась перед такими профессиональными революционерами, как Сенин, Василий. Это были люди убежденные, готовые в любую минуту умереть за великую идею, за народ, за Россию. Их не страшила ни каторга, ни тюрьма, ни пуля из-за угла.

Когда-нибудь им воздается должное, хотя они так скромны, что и не помышляют об этом. Настя гордилась тем, что работала рядом с ними. Она вспомнила последний разговор с Алексеем и улыбнулась: \"Он тоже будет с нами. Такие, как он, честные, мужественные, не стоят в стороне и пассивно наблюдают. Душою он уже с нами, только не может переступить последний порог\".

Она помнила, каким восторженным, счастливым пришел он после выступления Ленина в манеже. На следующий день они прощались как-то особенно нежно и трогательно. Они не просто муж и жена, а единомышленники. 

* * *

Став министром торговли и промышленности, Коновалов надеялся на большее. Он понимал, какую силу в себе таила армия. \"Этой силой надо суметь правильно распорядиться, а чтобы подчинить ее себе, следует внедрять в армию своих людей. Надеялся он, что при определенной ситуации поддержит и английский министр.

Претендентов на кресло премьера много. В такое смутное время вести игру надо особенно осторожно. Будучи умным и проницательным человеком, Коновалов давно понял политику Альбиона: находиться в стороне, плести интриги, сталкивать всех лбами, а потом пожинать плоды. Это хороший урок и ему, именно такой политике он и будет следовать.

Нужны люди преданные. Он вспомнил генерала Соколова, сопровождавшего Мильнера. Этот человек может оказаться хорошим партнером в его игре. Надо бы поближе познакомиться, и, не откладывая, Александр Иванович позвонил слуге, велел немедленно позвать секретаря. Через минуту Гриша преданно смотрел на хозяина.

— У меня к вам деликатнейшее поручение, — начал Коновалов, улыбнувшись. — Необходимо узнать все о генерале Соколове. Если вы помните, это тот самый генерал, что сопровождал лорда Мильнера. Вот о нем нам и нужно все знать. Даю вам два-три дня. Кроме того, — продолжил он, — я хотел бы вас видеть комиссаром Временного правительства. Это будет полезно для нашего общего дела.

— Вы хотите удалить меня от себя?! — обеспокоился Гриша.

— Напротив! Ты станешь еще ближе мне, на тебя будет возложена специальная миссия, такая, какую я могу поручить только близкому человеку.

— Рад служить вам! — почти по-военному воскликнул Гриша.

Но в действительности задание его сильно смутило. Неприятный холодок пробежал по спине. Ему не надо было наводить о Соколове справки. Он знал о нем все. Биографию Алексея Алексеевича и биографию его жены он знал как свою собственную. Вспомнил и про анонимное письмо, посланное в Минск. Казалось, неотвратимая беда надвигается на него. Он должен все продумать. Ведь неспроста Соколов понадобился патрону.

76. Петроград, июнь 1917 года

Характеристика, данная Соколову, очень заинтересовала Коновалова: \"Умен, по характеру тверд. В прошлом — разведчик Генерального штаба, бежал из австро-венгерского плена, патриот — верен России, сейчас генерал-квартирмейстер в Минске\".

Там, в штабе Западного фронта, особенно был нужен свой человек и не просто осведомитель, а деятель, способный принять то самое решение, которое будет нужно ему — Коновалову. Соколов пользуется уважением, к его мнению прислушиваются и в Генеральном штабе. В планах Коновалова Соколов начал занимать большое место. Хорошо, если они поладят.

Коновалов остался доволен и Гришей: четкость и быстрота часто решают многое. Очень важно уметь разбираться в людях. В Грише он не ошибся. Надо прощупать теперь Соколова. Слишком серьезная ведется игра.

В военном министерстве у него были свои люди. Не проблема сделать Гришу комиссаром Временного правительства. Ему выдадут мандат. После этого он поедет в Минск и вручит Соколову письмо с приглашением приехать в Петроград. Командировку генералу он организует через свои каналы, ему не придется беспокоиться. Нужно только согласие Соколова.

— Собирайся скорее! Сегодня ты получишь мандат, а завтра поедешь в Минск. — Голос Коновалова звучал уверенно, но вместе с тем и добродушно. К властным ноткам примешивалось что-то отеческое. В подобные минуты он всегда обращался к Грише на «ты», как бы подчеркивал свое особое расположение и беспокойство за его судьбу. — Мое письмо передашь лично Соколову. Строго конфиденциально! Получив ответ, дашь мне телеграмму: \"Срочно выезжаю, встречайте\", — инструктировал Коновалов, словно заправский разведчик.

— А если ответ будет отрицательным? — спросил Гриша.

— Такое не должно произойти, — произнес сухо министр торговли и промышленности.

Получение мандата комиссара Временного правительства и предписание выехать с инспекцией на Западный фронт не отняло много времени. На обратном пути Гриша зашел в цветочный магазин и отправил очередную корзину Насте. Сколько было этих корзин, букетов — трудно сосчитать. Но Гриша впервые в жизни так любил женщину, что траты на нее доставляли ему удовольствие. Чувство к Насте как бы поднимало его в своих собственных глазах. Он готов был примириться с любыми бедами, всем все простить, лишь бы рядом была Настя. А деньги он всегда заработает и окружит ее необыкновенным вниманием.

Единственное, что его не устраивало в этом мире, так это Соколов. Новое назначение давало возможность Грише свести счеты с генералом. Но, с другой стороны, его начинала беспокоить заинтересованность Коновалова в этом везунчике.

Завтра он увидит Соколова, будет улыбаться ему, хотя самое большое желание — выстрелить в упор и все решить этим. Сам того не замечая, он оказался около Таврического дворца. Он знал, что Настя теперь работает в Совете рабочих и крестьянских депутатов. Он прошел несколько раз мимо чугунной ограды дворца и вдруг увидел ее вместе с каким-то человеком. Гриша остановился и стал ждать. И по мере того, как она приближалась, ему становилось страшно. Их глаза встретились. В них он прочел отвращение и враждебность.

— Подождите меня в стороне, Сенин, — сказала она и сама подошла к Грише.

Слова, которые она произносила, казалось, хлестали Гришу по лицу.

— Я думала, что мы можем стать друзьями, но ты решился на подлость и низость — написал анонимное письмо Соколову, оклеветал меня. Между нами не может быть ничего общего. Я презираю тебя. Не смей посылать мне цветы, я знаю, что они от тебя, хотя ты их посылал, как и письмо, анонимно.

77. Петроград — Минск, июнь 1917 года

Сидя в купе, Гриша размышлял о случившемся. Конечно, он не мог предвидеть того, что Настя угадает отправителя анонимного письма. \"Я недооценил Настю, но и Настя недооценила меня\", — думал он.

Дорога успокаивала. Перед глазами мелькали деревушки, на смену им пробегали города, проплывали широкие российские пейзажи. Монотонный стук колес притуплял волнение, настраивал на раздумья и оценки. \"Настю я, конечно, потерял. А как быть с пресловутым посланием от Коновалова? Вряд ли Соколов согласится на эту встречу, а если исход будет положительным и он поедет на встречу с Коноваловым, то какая роль будет отведена мне?\"

Тут он вспомнил о своем мандате комиссара, который позволяет ему инспектировать армию, и подумал, что это как нельзя кстати. За неделю до отъезда он прочитал в \"Русском голосе\" статью, в которой рассказывалось, как озверевшие солдаты растерзали офицера, приехавшего усмирить бунт. Статья вселила ужас в душу Гриши, когда он ее читал. \"А почему это не может повториться с Соколовым?\" — думал он. Он знал, что такие буйные полки существуют и на Западном фронте. Надо только суметь направить их.

Да, пожалуй, так он и сделает и ни словом не обмолвится о письме Коновалова. Предъявит Соколову свой мандат, скажет, что цель его визита наведение порядка в армии, и попросит Соколова содействовать ему в столь сложном деле.

Гриша даже рассмеялся от удачно пришедшей мысли. \"Это тебе, батенька, не австро-венгерский плен, а озверевшая русская солдатня. Они не больно-то захотят слушать твои нравоучения. Им подавай хлеб, водку да сухое обмундирование\", — мысленно вел он разговор с Соколовым.

Эти сладкие мысли смежили его веки, и он заснул.

78. Западный фронт, июнь 1917 года

Григорий Поляков, комиссар Временного правительства для особых поручений, уже много дней вынашивал план физического устранения Алексея Соколова. Он закалывал его солдатскими штыками, расстреливал из пулемета, душил отравляющими газами… Гриша сам поражался тому, что эти мечты целиком завладели им. Он обдумывал детали своего плана тщательно и всесторонне. Все следовало сделать чужими руками и так, чтобы потом убедительно рассказать Коновалову. А хозяина он боялся — тот бывал беспощаден, когда срывались какие-либо его дела. К тому же Гриша надеялся, что в ближайшем будущем Александр Иванович станет министром-председателем Временного правительства и сделает своего секретаря по крайней мере директором какого-либо департамента. А возможно, и министром — ведь всем нужны свои человечки на ключевых местах.

Теперь, кажется, желаемое было близко к осуществлению. Комиссар Поляков прибыл в Минск для инспекции штаба Западного фронта и приведения в спокойствие солдатских масс перед наступлением. Генерал Эверт радушно принял посланца Временного правительства, поведал ему о своих сложностях и проблемах. К неудовольствию Гриши в числе лучших генералов и офицеров, пользующихся любовью и уважением штабных и даже солдат гарнизона, Эверт называл Соколова.

Перед поездкой Гриша познакомился с секретными документами о настроениях в войсках и знал, что главная масса солдат находится еще в состоянии брожения, отнюдь не желая идти в наступление, запланированное Керенским. \"Эта масса не сознает важности момента и составляет благодатную почву для крайних лозунгов и эксцессов, вследствие чего настроение неустойчивое и зависит от крикунов…\" — припомнил он теперь строки одной из шифровок.

\"Это мне как нельзя более на руку\", — думал Поляков, по документам в минском штабе выбирая наиболее анархиствующую часть. Таковую он сыскал быстро. И военному начальству, и исполкому солдатского комитета в Минске 703-й полк был известен как самый дезорганизованный. В него-то и вызвался поехать Гриша, он просил при этом дать ему в сопровождение представителя исполнительного комитета солдатского Совета, а также генерал-квартирмейстера Соколова. И Эверт, и комитетчики были очень довольны, что господин комиссар из Петрограда сам убедится в необходимости часть расформировать, а зачинщиков посадить в тюрьму.

От исполкома были назначены твердые оборонцы, солдаты Ясайтис и Вербо. Главнокомандующий Западным фронтом Эверт, со своей стороны, приказал Соколову назавтра сопровождать делегацию в 703-й Сурамский полк 2-го Кавказского корпуса.

…Еще вечером, на ужине в офицерском собрании, Алексей увидел и узнал Гришу.

— Комиссар Временного правительства Поляков, — представил ему Эверт Григория, когда Алексей подошел к столу, где по традиции сидели высшие чины.

— Мы давно знакомы, — спокойно ответил Соколов.

Какая-то сила подняла Гришу на ноги, когда он так близко увидел Алексея. Это его и самого удивило. \"Неужели я его так уважаю?\" — мысленно спросил он себя.

— Садитесь, — добродушно сказал Алексей, и Гриша покорно сел. — Значит, это с вами мы завтра едем в 703-й полк? — спросил Алексей.

— Так точно, ваше превосходительство! — подобострастно склонил голову Поляков. Алексей чуть поморщился.

— Титулования отменены приказом номер один. Не следует теперь обращаться так… — сухо заметил он.

Все за столом увидели, что бойкий комиссар почему-то очень тушуется в присутствии Соколова…

Наутро выехали в открытом автомобиле прямо после завтрака, захватив исполкомовцев. Девяносто верст до Молодечно, где располагался штаб 10-й армии, проехали быстро по хорошей дороге. Дальше, в сторону деревни Готковичи, где стоял полк, вел проселок.

Гриша уселся рядом с шофером. Он не мог смотреть в глаза Соколову, мысли о страшной мести целиком занимали его. Он снова и снова планировал, как надо все сделать, чтобы не пострадать вместе с Алексеем от разъяренной солдатской толпы. Кое-что он придумал.

Наконец за одним из поворотов живописной дороги на берегу реки показалась деревня. \"Готковичи…\" — взглянув на карту, определил Соколов.

— Стой, кто едет! — раздались из-за кустов крики, и какие-то солдаты бросились наперерез машине. Послышался стук ружейных затворов.

\"Начинается!..\" — подумал Гриша, и у него заболел живот.

Машина остановилась.

— Вылезай! — грубо скомандовал добежавший первым солдат. Со всех сторон на пассажиров нацелились штыки.

— Тут двое своих! — сказал кто-то, увидев Ясайтиса и Вербо.

— Братцы! Мы из исполкому! — запричитал маленький Ясайтис. — А это господин комиссар Временного правительства… — указал он на Гришу.

— Знаем мы тут разных комиссаров! — закричал бородатый солдат, прибежавший первым. — Ездиют тут всякие… Уговаривают! Все равно не пойдем в наступление!

Гриша съежился на своем сиденье. Крупный и представительный молодой мужчина, он казался теперь маленьким и жалким.

— Перестаньте кричать, — спокойно, но требовательно сказал Соколов. Встаньте на подножку и проводите нас в полк…

Бородача, видимо, очень поразило, что генерал обратился к нему на «вы». Он замахнулся локтем на остальной караул и рявкнул:

— Иттить за нами! — Сам он встал, как было указано, и мотор покатил в деревню.

Подъехали к полковому комитету. Из крепкой избы вышли трое солдат и прапорщик. Крайне неприязненно уставились на прибывших.

— Сейчас соберем митинг, — заявил прапорщик. Тут же из избы выскочили молодые солдаты и побежали во все концы деревни, очевидно по ротам. Толпами стали собираться нижние чины. Офицеры отказались идти и остались в штабе, стоящем на отшибе.

Тысячи четыре солдат скопились на выгоне за околицей. Гриша чувствовал себя отвратительно. Он отпросился у сопровождавшего их солдата, сделавшегося снова агрессивным, \"до ветра\". Бородач проводил его к кустикам. Ноги Гриши, обутые в роскошные желтые, с желтыми крагами ботинки, как у военного министра Керенского, вдруг ослабли. Он еле передвигал ими.

— В антананбиле растрясло! — посочувствовал бородач.

Надо было решать, что делать. Другого такого случья больше могло и не представиться.

Митинг уже начался. Вербо стал говорить длинную речь. В путаных и сумбурных выражениях он звал подчиниться большинству демократии, идти в наступление, хорошо относиться к господам офицерам, которые теперь сделались солдату равноправными товарищами… Его слушали молча. В толпе глухо назревал протест.

Когда соглашатель-исполкомовец кончил свою речь лозунгами в пользу войны до победного конца и полного доверия Временному правительству, на импровизированную трибуну вылез солдат 703-го полка. Вместо прений он коротко обратился к толпе с предложением: не задержать ли всех этих господ, которые прибыли требовать повиновения начальству, желающему теперь наступать.

Несколько голосов закричало в разных концах выгона: \"Да! Следует!\" Кто-то крикнул по адресу Вербо, что это переодетый офицер и что стоящий рядом генерал ему подсказывает, как убивать народ. Какой-то сумасшедшего вида тип, с пеной у рта, словно в припадке, закричал на Соколова, стоявшего молча подле трибуны: \"Энтот енерал — помещик! Я у няго в имении рабочим был! Он нашего брату и за свиней не держит! Бей его!\"

Настроение толпы резко менялось в худшую сторону. Вдруг оратор-солдат ударил своей стальной каской Вербо по голове, и тот залился кровью. Другие солдаты набросились с кулаками на Соколова и Ясайтиса.

Гриша из кустиков наблюдал за событиями, разворачивавшимися на выгоне. \"Теперь или никогда!\" — пришел он к решению и торопливо обратился к своему провожатому.

— Солдатик! Я за народ стою! Я тебе скажу, а ты передай своим товарищам, что генерал этот — важная персона из минской контрразведки… Он специально приехал, чтобы зачинщиков выявить и арестовать! И тебя он хотел арестовать и расстрелять! Если вы его казните — вам богом воздается! торопливо шептал он бородачу, словно кто-то их мог подслушать. Солдат от его слов все более свирепел. Дослушав, он нервным движением проверил, дослан ли патрон в патронник, подхватил винтовку наперевес и бросился к толпе, которая уже тащила связанных ремнями Соколова и двух исполкомовцев к сараю.

Гриша за кустиками двигался перебежками и слышал, как солдаты решали, что будут делать с арестованными. Одни предлагали их немедленно расстрелять, другие — утопить в реке. Иные советовали бросить их на проволочные заграждения.

Поляков уже почти добрался до крайней избы, откуда недалеко было до штаба и автомобиля. Шофер сидел по-прежнему за рулем, втянув от страха голову в плечи. И он и Гриша видели, как солдат-бородач догнал и прорвал кольцо конвоиров, ведших мимо сарая троих арестованных. Дальнейшее скрылось в толпе.

Вдруг от сарая прозвучали винтовочные выстрелы.

Гриша проскользнул в заднюю дверцу авто и сел на пол у заднего сиденья. Скомандовал шоферу: \"Заводи и гони в Молодечно!\"

Шофер перекрестился: \"Царство им небесное!\" Он, как и Гриша, был совершенно уверен в том, что этими выстрелами прикончили исполкомовцев и генерала. Взревев мотором, машина помчалась по проселочной дороге, откуда так недавно прибыла. Часть солдат бросилась бегом за ней, но тут же отстала и вернулась назад.

Только за дальним поворотом комиссар Поляков поднялся на сиденье и распрямил плечи.

\"Надо, чтобы из минского штаба немедленно сообщили Насте, что восставшая толпа солдат 703-го полка растерзала генерала Соколова и еще двух человек!\" — решил Гриша. Он вздохнул с облегчением и откинулся на хрустящие кожаные подушки.

79. Западный фронт, июнь 1917 года

Выстрелы, которые слышал Григорий, уносясь в авто, сделал из своего карабина унтер-офицер Иван Рябцев. Он служил в артиллерийской бригаде 16-й Сибирской дивизии начальником команды ездовых. Его дивизион стоял в соседней деревне. Иван с двумя батарейцами приехал в полковой комитет 703-го по делам и стал невольным свидетелем ареста Соколова и двух исполкомовцев. Рябцев сразу узнал своего \"Лексей Лексеича\", у которого служил вестовым еще в двенадцатом году, когда Соколов только что был переведен из Киева в Генеральный штаб.

Увидев, как разъяренная толпа солдат 703-го полка вела связанными генерала Соколова и двух его спутников, Иван так изумился, что не спешился свалился с лошади.

— Братцы, что вы делаете?! — закричал он. — Это же Лексей Лексеич!

Он попытался остановить толпу, но возбужденные солдаты ничего не слышали и не желали слышать. Тогда, рискуя быть поднятым на штыки, Иван встал на их пути и выстрелил всю обойму из своего карабина в воздух. Конвой остановился.

— Братцы! — снова закричал Иван. — Не могите убивать хорошего человека! Я знаю, он никогда солдат не забижал!

— Он помещик! — раздался крик из толпы. — Серафим вот его опознал…

— Врет ваш Серафим! — уверенно закричал Иван. — У него именья, как у нашего брата крестьянина, — одна лошадь верховая была, Искрой звали…

Соколов улыбнулся Ивану одними глазами. Вербо и Ясайтис, почувствовав защиту, тоже стали кричать: \"А мы из исполкому, не имеешь прав нас обижать!\"

Неожиданно бородатый солдат протиснулся через толпу к арестованным и приставил штык к груди Алексея.

— Говори, гад, каких зачинщиков определять приехал?! Кого под суд подвесть хочешь?! — яростно заорал он. Толпа снова стала накаляться.

— Говорят тебе, он за народ стоит! — оттолкнул бородача Иван прикладом своего карабина и стал рядом с Алексеем. — Если вы его тронете, я вызову батарею и всех вас посеку шрапнелью!.. Сенька! — крикнул он одному из своих батарейцев, сверху, из седла наблюдавших всю сцену. — Скачи на батарею, чтобы сей момент с пушками тут были!

— А ты кто такой? — завопил бородач. — Шкура унтер-офицерская!

— Я председатель дивизионного комитета! — ответил ему Иван.

— Знаем, знаем! — закричали из толпы. — Он председатель!..

Сенька медленно поворачивал коня.

— Скорее! — снова крикнул ему Иван. Семен взял вскачь. Комья земли полетели из-под быстрых копыт.

— Заприте их в избу до выяснения! — скомандовал прапорщик, встречавший арестантов еще недавно гостями, прибывшими в штабном автомобиле. Теперь он не знал, что ему и делать. Арестованных втолкнули в дом, где стоял полковой комитет, заперли снаружи на большой висячий замок.

Под окнами немедленно начался митинг, снова обсуждавший, что делать с арестованными. Бородач, душевно поверивший Грише, все кричал, что Соколов из контрразведки, что ему доподлинно известно намерение Соколова узнать зачинщиков всех бунтов в полку и упечь их в тюрьму, что солдаты пожалеют, если оставят этих предателей народа в живых. Надсаживали свои голоса и другие солдаты, но прежней уверенности у них уже не было.

Главный перелом в настроении произошел, когда на гребне холма, господствовавшего над местностью, показались трехдюймовые пушки, которые ездовые ловко развернули на рыси. С передков и зарядных ящиков соскочили батарейцы. Через несколько минут орудия были изготовлены к бою.

С гробовым молчанием толпа наблюдала приготовления к стрельбе. Галопом прискакал Семен, спешился перед Иваном. По-старорежимному отдав честь, доложил: \"Орудия к бою готовы, заряд на шрапнель!\"

Иван немедленно предъявил ультимативное требование полку: освободить заключенных, поротно принести им извинения в форме письменных постановлений каждой роты 703-го полка.

Спорить с артиллерией никто не захотел. Полковой комитет принял все требования. Замок не только сняли, но натаскали в ведрах воды, чтобы узники могли умыться и привести себя в порядок. Иван вошел в избу вместе с членами полкового комитета, смущенно остановившимися подле дверей.

Соколов шагнул навстречу своему бывшему вестовому. Его глаза лучились душевным теплом.

— Здравствуй, Иван! — крепко пожал он руку Рябцеву. — Я рад тебя встретить, особенно в таких обстоятельствах… Спасибо тебе за помощь!..

— Оне же вас не знают, Лексей Лексеич! Эх! — с сожалением махнул Иван рукой в сторону окон, где еще недавно шумел митинг, а теперь остались лишь любопытные. — Так что ошибочка вышла! Сичас извинения говорить будут, — он повернулся так, чтобы не загораживать собой членов полкового комитета.

Алексей не успел сделать и шага навстречу им, как за окном послышался клаксон авто. Это шофер автомобиля, на котором удрал Гриша, поднял тревогу в Молодечно, в штабе 10-й армии, и в деревню Готковичи явились представитель комитета 10-й армии и помощник генерал-квартирмейстера. Они буквально ворвались в дом, ожидая увидеть трупы исполкомовцев и Соколова.

Помощник генерал-квартирмейстера тут же доложил Соколову, что господин комиссар Поляков спешно убыл в Минск, чтобы в тот же день отправиться назад в Петроград…

\"Что-то он слишком быстро исчез, — промелькнуло подозрение у Алексея. А я-то хотел передать с ним письмо Насте…\"

80. Петроград, конец июля 1917 года

Весь жаркий июль посол Бьюкенен и военный агент Великобритании Нокс пребывали в мрачном настроении. Их рекомендация \"навести порядок\" в промышленности, выполнить программу «оздоровления» обстановки в армии и столице остались лишь в записке. Разрекламированное русскими партнерами, особенно Терещенко, июньское наступление на фронте захлебнулось. Большевики приобретали все большую силу, а популярность эсеров и других партий в армии резко пошла на убыль. Атмосфера в Петрограде и по всей России становилась все напряженнее.

В первых числах июля сэр Джордж решил, что наконец наступил долгожданный момент для подавления анархии раз и навсегда. Расстрел мирной демонстрации, закрытие «Правды», аресты большевиков заставили радостно биться сердца английских дипломатов и разведчиков. 4 июля посол его величества встречался с Терещенко и получил от него твердое обещание, что беспорядки будут пресечены железной рукой, как только прибудут с фронта верные правительству войска. Посол в ответ выразил готовность дать приказ английским подводным лодкам, базировавшимся вместе с русскими в финляндских шхерах, подойти к Кронштадту и торпедировать русские корабли, если они отправятся из Гельсингфорса в столицу на помощь большевикам…

Да, начало июля вселяло радужные надежды, хотя сэру Джорджу и пришлось указывать не раз министру иностранных дел Терещенко на непоследовательность репрессивных мер, причину чего он видел в слабости кабинета министров 6-го числа посол прямо посоветовал Михаилу Ивановичу и силам, стоящим за ним, то есть крупной российской буржуазии, сменить правительство. Князь Львов недостаточно силен, — уверенно сказал сэр Джордж.

Посол не церемонился с молодым сахарозаводчиком, лощеным и самоуверенным Терещенко, который лишь случайно стал во главе министерства иностранных дел. Министра не приняло всерьез и высшее общество Петрограда, называя по аналогии с героем популярной ленты синема — \"Вилли Ферреро, или Чудесное дитя\". При разговоре Бьюкенен передал ему очередную записку Нокса и подчеркнул, что предложения военного агента, изложенные в документе, это именно то, чего ждут на Уайтхолле. А предлагал Нокс следующее: восстановить смертную казнь для военнообязанных по всей России: потребовать от воинских частей, принимавших участие в демонстрациях 3–4 июля против Временного правительства и войны, выдачи подстрекателей; разоружить рабочих Петрограда и Москвы; учредить военную цензуру и предоставить ей право конфисковать не только тиражи газет, но оборудование типографий, печатные материалы которых призывают к нарушению порядка; все части, несогласные с этими пунктами, разоружить и превратить в рабочие батальоны…

Терещенко согласно кивал, слушая наставления Бьюкенена. А когда речь зашла о генерале Корнилове, он даже выразил благожелательные намерения на его счет. Министр точно знал, что генерал сделался очень близким человеком к британскому посольству в те месяцы, когда был главнокомандующим Петроградским военным округом.

— Мы считаем, — заявил министр, — что генерал Корнилов должен быть допущен в правительство, а несколько членов правительства должны находиться в Ставке, чтобы быть с ним в постоянном контакте.

Михаил Иванович заверил сэра Джорджа, что и Керенский, кумир влиятельных кругов, целиком разделяет такой взгляд.

Узнав об этом разговоре, генерал Нокс ехидно хмыкнул и добавил, что Керенский в вожди не годится, так как у него от Наполеона только актерские качества, но отнюдь не воля политика. Июль заканчивался, а у Бьюкенена и Нокса вместо исполненных дел были одни обещания. И то — Терещенко, а не самого Керенского.

…Теперь, перед завтраком у министра иностранных дел, венчающим собой июльские встречи, где, как знал Бьюкенен, обязательно будет и Керенский, посол продумывал линию разговора. Еще в феврале, покидая пост резидента СИС, Самюэль Хор подсказал, что если в этой стране потребуется найти военного диктатора, то лучше генерала Корнилова никого не сыскать. Только теперь сэр Джордж смог оценить всю глубину этого совета.

По его рекомендации люди Нокса сделали было подход к генералу Брусилову, когда тот стал уже верховным главнокомандующим и ему было тяжело подчиняться политикам-болтунам из Мариинского дворца. Но, по мнению посла, разговор с Брусиловым начали неправильно и сразу все испортили. Самолюбивому человеку задали дурацкий вопрос: будет ли он поддерживать Керенского в случае, если тот пожелает возглавить революцию своей диктатурой? Генерал, естественно, ответил отказом и понес какую-то чепуху, что, дескать, диктатура возможна лишь тогда, когда большинство ее желает!.. Какая же это диктатура, если все ее хотят?! Понятно, что после этого и на вопрос: не согласится ли сам Брусилов взять на себя роль диктатора? — генерал ответил решительным отказом. Пришлось сделать так, чтобы этого опасного старика правительство убрало с ключевого поста. К счастью, таково же было и намерение самого правительства… На его место был назначен Корнилов. Этот не откажется, когда ему предложат хлыст диктатора. Нокс прав — до чего же пуст и недальновиден Керенский. Ведь он не видит, как под его кресло министра-председателя подводится мина… Корнилов вполне устроит Лондон во главе России. Он охотно прислушивается к советам английских военных, явно стремится заручиться нашей поддержкой в борьбе за власть…

— Правда, генерал Алексеев, — продолжал раздумывать сэр Джордж, характеризуя Корнилова, сказал, что это человек с сердцем льва, но с умом барана… Однако именно такой диктатор и нужен в России, чтобы интересы Британской империи были соблюдены.

Бьюкенен вспомнил лорда Мильнера. \"Министр без портфеля\" стал теперь как бы \"министром по русским делам\". Так подняла его авторитет поездка в Россию. Достойнейший сэр Альфред неоднократно указывал, что на русских надо сильно нажимать, используя положение Англии как кредитора, перевозчика военных грузов и поставщика вооружения для русской армии. А сэр Альфред ведь не только говорил, но и делал. Не без его влияния к началу июньского наступления русская армия получила из Англии менее половины обещанных орудий калибра от 150 мм и выше, не прислал и такого нового сильного оружия прорыва, как танки. Не выполнили других поставок оружия и боеприпасов. Посол знал и о сокращении русских военных заказов, идущих через Англию, о снижении сумм кредитов, о предоставлении с каждым месяцем меньшего количества судов для перевозок военных грузов в Россию. Посол это знал и сам проводил в Петрограде нужную Лондону линию.

Русский \"человеческий материал\" мог десятками и сотнями тысяч гибнуть на полях Галиции или в болотах Курляндии, но совесть сэра Джорджа Бьюкенена оставалась чиста. Он свято выполнял свой долг перед Уайтхоллом, перед Сити, перед его величеством капиталом. Выцветшие за десятилетия дипломатической службы честные глаза сэра Джорджа светились добротой, ангельская белизна просвечивала на висках и в усах, зычный голос не дрожал от сомнений. Бьюкенен был полностью убежден в своей всегдашней правоте старшего союзника, который может и должен указывать младшему партнеру его место.

Именно с таким настроением он собирался на завтрак к министру иностранных дел.

81. Петроград, конец июля 1917 года

Багрово-красное здание министерства у Певческого моста ярко пламенело в лучах солнца, стоящего в зените. Жара несколько поумерила пыл демонстрантов и митингующих. Народу на улицах в центре города после июльских событий заметно поубавилось.

Черный громоздкий автомобиль посла со стоном тормозов остановился у министерского подъезда. Огромный бородатый швейцар в синей ливрее с золотыми пуговицами привычно растворил дверь и склонился в поклоне. Лакированные ботинки мягко ступили на бесценный ковер. Напомаженный секретарь встречает на площадке лестницы, чтобы почтительно проводить знакомой дорогой в столовую господина министра.

В огромном, почти во всю стену, буфете резного черного дуба блестит вычищенное серебро. На фоне буфета как-то теряется черноволосый, в черном костюме, поджарый и элегантный молодой человек. Господин министр гладко выбрит, темные глаза источают радушие. Он спешит встретить посла на пороге.

За украшенным цветочными гирляндами круглым столом над белоснежной скатерью — коричневое пятно френча, бледное лицо с горящими глазами, ежик волос. \"Керенский уже ждет меня!\" — с удовлетворением отмечает Бьюкенен.

Посол занимает свое излюбленное место — спиной к окну, — и поражается, что два известных политика не додумались еще до того, чтобы самим скрыть свое лицо в тени и наблюдать при этом каждое движение на лице партнера, освещенном дневным светом.

Официанты в синих фраках и белых перчатках вносят кушанья. Никто не удивляется изысканному меню. Ведь только рабочим и мелким служащим недоступны из-за бешеных цен многие продукты. У купцов на складах есть все, начиная от устриц и омаров, кончая лиможскими сырами и тропическими фруктами. Три господина едят с аппетитом, но не забывают и главного серьезного разговора.

Министр-председатель, военный и морской министр Керенский просит посла ускорить поставки тяжелой артиллерии и снарядов. Он высокопарно говорит, что невыполнение их в назначенные сроки грозит замедлить ход операций русской армии, напоминает о своей выдающейся роли в исполнении пожеланий союзников.

Посол не желает с ним дипломатничать. Бьюкенен прямо заявляет: его страна вряд ли согласится исполнить эту просьбу, если не получит уверенности, что Корнилов будет наделен всей полнотой власти для восстановления дисциплины.

Керенский в ответ произносит бурную речь о политике Временного правительства, направленной на сближение с союзниками. Терещенко словно заворожен его словами, внимательно слушает.

А Керенский все говорит и говорит, слушает себя, и лицо его розовеет от удовольствия.

Посол чистыми глазами смотрит на премьера. Улыбка его отражает вполне определенную дозу восторга, словно и он заслушался \"соловья русской революции\". Но думы о кандидате в диктаторы не оставляют его.

\"Наверное, и Хор, и Нокс высоко ценят Колчака, как человека действия… Есть еще и Савинков… Он, может быть, даже сильнее характером, чем Корнилов. Нокс говорит, что этому эсеру-террористу недостает военного опыта, хотя он теперь и управляет военным министерством от лица Керенского… Савинков явно недопонимает важности возвращения к старым порядкам в армии, чтобы она снова сделалась боеспособной… Жаль, что из Алексеева не вышло диктатора. Он авторитетен у солдат, любим офицерами, тверд в отношениях с политиками… Жаль… Но его придется убирать из России — хотя бы в военные представители при союзных войсках во Франции, — чтобы не мешал здесь своим авторитетом… Конечно, надо еще надавить на Керенского, чтобы передача власти военному диктатору произошла тихо и мирно, словно поменялись всего лишь министры… А то солдатские и рабочие массы вмешаются в игру, как вмешались они в феврале, когда Львов обещал Мильнеру верхушечный переворот всего за две недели, а вышло — уже почти полгода и никаких результатов!..\"

Керенский умолк.

— Господин министр-председатель! — вытянув губы, басовито вступил в разговор Бьюкенен. — Хочу напомнить вам о предложении генерала Корнилова включить Петроград юридически в прифронтовую полосу. Как скоро собираетесь вы сделать это и ввести тем самым в столице военное положение?

Настроение Керенского сразу стало тревожным. В упорстве Бьюкенена, навязывавшего ему Корнилова, словно любимого племянника на теплое место, почудилась опасность. Не случайно англичане так настаивают на выполнении всех требований этого вздорного и хитрого генерала. Сначала Нокс твердил о нем, теперь Бьюкенен… Сам Корнилов держится нахалом, он уверен в мощной поддержке со стороны союзников… А если это так? Если союзники выдвигают на роль Бонапарта именно этого генерала?! А кто мне поможет? Коновалов? Но он сам убирает конкурентов — хочет услать в Финляндию генерал-губернатором Некрасова, который посмел слишком выдвинуться.

Александр Федорович сделал вид, что увлечен едой, смакует нежную форель, а сам напряженно думал о том, как ответить британскому послу, чтобы не получилось слишком грубо, но поставило его на место.

Бас Бьюкенена продолжал рокотать. И словами, и голосом Бьюкенен выражал недовольство слабостью Временного правительства, упрекал, что оно неспособно преодолеть партийные разногласия и поставить великие требования войны выше узко эгоистических интересов партий.

Керенский слушал теперь внимательно, и гнев поднимался в его душе. Александр Федорович был уязвлен недооценкой его роли. С запальчивостью, недостойной в разговоре с послом страны-кредитора и поставщика, он ответил, что его правительство взяло задачу поддержания порядка в стране и не намерено торговаться с Англией…

Терещенко пришел в ужас. Так говорить с послом Великобритании?! Сын сахарозаводчика гражданской храбростью не отличался. Зато он знал закон рынка: диктует свои условия тот, кто силен. Кто слаб — выполняет эти условия. Поэтому Михаил Иванович позволил себе перебить собственного премьера и не дал ему договорить даже фразы. Воспользовавшись правом хозяина, он поднял выспренный тост за мужественных английских офицеров, кои в русской Ставке помогают в борьбе против общего врага.

Керенский понял, что получил деликатную поддержку от своего министра. Бьюкенен решил, что Терещенко выражает особую заботу о Корнилове.

…Завтрак заканчивался в пустых светских разговорах. Терещенко заметил, что посол остался недоволен своей неофициальной встречей с министром-председателем. Следовало как-то исправить положение. Ведь недовольство Лондона могло перекинуться и на него, отнюдь не замешанного в такие опасные дела, как высказывание собственного мнения. Терещенко очень хотел сохранить свой пост.

…На следующий день послу Великобритании дверь в министерском подъезде у Певческого моста отворял тот же швейцар. Тот же секретарь проводил господина посла — на этот раз в кабинет министра. При появлении Бьюкенена встали хозяин дома и носатый лысеющий, некрупный человек во френче цвета хаки, в желтых, как у премьера, ботинках и таких же крагах. Это был Борис Савинков, управляющий военным министерством. В милом разговоре оба заверили сэра Джорджа, что Корнилову будет предоставлена полная свобода действий.

82. Минск — Могилев, начало августа 1917 года

Алексей Алексеевич Соколов внимательно изучал свежие московские газеты с текстами речей на Государственном совещании, когда ему принесли телеграмму из Могилева. Генерал-квартирмейстер Ставки Романовский вызывал его в главную квартиру армии для доклада об итогах июньских и июльских наступательных действий на фронте. Соколов удивился столь странной цели командировки — ведь анализ стратегических вопросов входил в функцию главнокомандующего или начальника штаба фронта. Однако распоряжение собрать необходимые материалы к отходу ночного поезда отдал и стал готовиться к докладу. Газеты пришлось отложить, ему уже стало ясно, что верховного главнокомандующего Лавра Георгиевича Корнилова встречали в Москве не как защитника демократии и Временного правительства, а скорее как будущего единоличного правителя России. Не случайно на перроне Александровского вокзала при стечении народа купчиха Морозова бухнулась перед ним на колени.

Утром генерал Соколов вместе с адъютантом вышел из вагона на станции Могилев и не поверил своим глазам. По дебаркадеру прогуливались подтянутые нижние чины корниловского полка с нашивками на рукавах, изображавшими щит с черепом и костями, лихо козыряли офицерам с такими же нашивками… Расхлябанности солдат, какой-то опущенности офицеров, характерных теперь для всех гарнизонов, начиная со столичного, — здесь не оказалось и в помине. \"Ставка начинается с \"батальона смерти\"! Какая мрачная ирония войны!\" подумалось Соколову.

Адъютант отправился к коменданту вокзала вызывать штабной автомобиль, а Алексей вышел размяться на привокзальную площадь. Фасад приземистого одноэтажного здания вокзала утратил свою прежнюю нарядность. Площадь и улица стали грязнее, запущеннее. Лишь обильная зелень садов украшала город. Множество торговок собрались на привокзальную площадь со своим нехитрым товаром — яблоками, грушами, вишней, семечками…

Скоро приехал штабной «паккард». За короткую дорогу Соколов отметил кое-какие многозначительные признаки. Эскадрон текинцев, любимого кавалерийского полка Корнилова, гарцевал куда-то по главной улице. Кони были хорошо вычищены, строй четок, всадники выглядели сытыми и довольными. Нижние чины подтянуты, как и их офицеры. Алексей давно не видел столь бравого войска. В Могилеве явно собиралась настоящая боевая сила.

Внешний вид Ставки за несколько месяцев, что Соколов здесь не бывал, совсем не изменился. Только внутри здания все сделалось каким-то полинялым, обветшавшим. Но полевой жандарм у двери выглядел молодцом. Он встал \"во фрунт\" перед генералом, как в старые времена, и не уходил с дороги до тех пор, пока ему не предъявили документы. Другие неуловимые детали также говорили о том, что в Ставке что-то готовится.

Романовского, генерал-квартирмейстера штаба верховного главнокомандующего, Соколов знал давно, со времен Николаевской академии. Он высоко ценил принципиальность Ивана Павловича, демонстративно ушедшего из Генерального штаба в знак протеста против просчетов и ошибок в подготовке России к войне. Это был умный, образованный и храбрый офицер в расцвете своих сил — ему было чуть более сорока лет.

Соколов поднялся на второй этаж, забрал портфель у адъютанта и направился в кабинет Романовского. Генерала он застал за работой. После взаимных приветствий Алексей приготовился вручить ему оперативные документы. Но широколицый, коренастый Романовский небрежно махнул рукой, сказав: \"Отдай в Первое делопроизводство…\", подошел к двери и запер ее, чтобы никто не помешал разговору. Из этого Алексей понял, что беседа будет весьма серьезной. Он без приглашения уселся в кресло, стоящее подле письменного стола.

— Я давно вас знаю, Алексей Алексеевич, как выдающегося офицера… начал Романовский с комплемента, положив крупные руки на стол и весь устремившись вперед. Алексей вскинул на него глаза. — И хочу привлечь к спасению России! — с чувством, чуть картавя, продолжал Романовский. Алексей иронически улыбнулся, но перебивать не стал.

— Оно сейчас в том, — заметив его улыбку, сразу посуровел генерал, чтобы железной рукой усмирить народную массу. Особенно солдатскую, ибо если она начнет выполнять приказы, любой бунт и анархию будет легко подавить…

Соколов молча слушал. Он уже понял, зачем его так спешно вызывали: о подготовке переворота Корниловым трещали все сороки по деревьям, а Романовский был одним из самых близких людей к нынешнему главковерху.

— Рабочие и крестьяне, а теперь уже и масса солдат слепо идут за большевиками, они перестали соблюдать порядок. Революционеры тащат Россию в германское рабство. Если бы мы в июне и июле не применили против позорно отступающих наших солдат пушки и пулеметы — немцы забрали бы уже Киев!..

— Иван Павлович, ведь революция спасла Россию от гнилого режима… спокойно возразил Алексей Алексеевич, — а без народа революции не бывает… без народа — это заговор, мятеж, в лучшем случае — удачный переворот!

— Я вижу, вы марксистской теории научились!.. — съязвил Романовский. Уж не Ленина-Ульянова ли почитываете?!

— А хоть бы и так, — усмехнулся Соколов. — Почему не набраться уму-разуму?

Романовский задохнулся от возмущения.

— Может быть, еще и жалкого адвокатишку Керенского защищать будете?!

— Успокойтесь, Иван Павлович! — спокойно сказал Соколов. — Этого фигляра я презираю…

Романовский утер пот со лба. Он решил, что все-таки нашел в Соколове единомышленника.

— Я вам расскажу, как офицерство срезало его лизоблюдов на государственном совещании в Москве, я только что оттуда… Представляете, Керенский сидит в особом кресле на сцене Большого театра, а за спиной его стоят навытяжку два адъютанта в штаб-офицерских чинах, — делился свежей историей генерал. — Так вся наша офицерская фракция направила к этим хлыщам боевого полковника, он им и рявкнул: \"Если вы парные часовые, то это уместно только у трупа военного министра!..\" А гвардейская молодежь вообще хотела вызвать этих фендриков на дуэль.

— Интересна… — протянул Алексей. — И что же вы предлагаете мне?

Генерал Романовский откинулся на стуле и сложил руки на животе. Помолчал, словно собираясь с мыслями. Соколов ждал.

— Лавр Георгиевич желает установить сильную власть и водворить порядок… — начал он.

— Военная диктатура? — задал вопрос Алексей.

— Называйте как хотите, но беспомощное Временное правительство должно уйти и освободить место для сильной личности…

\"Это твой дурак Корнилов — сильная личность?\" — хотел спросить Соколов, но с юности привитая субординация удержала его от такого вопроса о верховном главнокомандующем.

— …которой может быть только верховный главнокомандующий, располагающий силой армии, — докончил мысль Романовский. — Более того, я могу вам открыть, что даже некоторые министры идут с нами рука об руку, продолжал он.

\"Явно он имеет в виду Коновалова и Терещенко, ради которых и придумана вся эта затея…\" — подумал Соколов.

— Сейчас мы отбираем лучшие войска и боевых офицеров, чтобы идти походом на Петроград, — открыл карты Романовский. — Я пригласил вас, чтобы обсудить, какие части может отправить Западный фронт для поддержки корпуса генерала Крымова?

\"Ах вот, значит, кому поручено таскать каштаны из огня революции для Лавра Георгиевича!\" — иронически подумал Соколов. Он подался вперед, посмотрел прямо в глаза Романовского.

— А почему вы думаете, что я примкну к заговору?

— Но ведь вы же против Керенского?! — удивился генерал.

— Против Керенского, — подтвердил Соколов, — но и против пролития крови своего народа… А попытка установить диктатуру будет означать гражданскую войну… Неужели вы этого не понимаете? Ведь за Корниловым окажется явное меньшинство, даже в армии. И это меньшинство назовут контрреволюцией.

— А вы думаете, порядок установят Советы \"собачьих и рачьих депутатов\"?! — повысил голос Романовский.

— Уж не господа ли Коноваловы и рябушинские?.. — сузил глаза Алексей. Ведь мы, офицерство, — частица народа… Особенно те из нас, кто не имеет никакой собственности и живет лишь на жалованье…

— А вы, однако, обольшевичились, Алексей Алексеевич! — нахмурился Романовский. — Видно, с вами не договориться… Но я думаю, что вы поступите сообразно чести офицера?!

— Я могу возвращаться в Минск, ваше превосходительство? — перебил его вопросом Соколов.

— Хоть сегодня, ваше превосходительство! — овладев собой, ответил Романовский.

Алексей понял, что ему больше нечего делать в Ставке. Чтобы не сидеть за одним столом с генералом Корниловым и корниловцами за обедом в отеле «Бристоль», где по-прежиему отличалось хлебосольством офицерское собрание чинов Ставки, он заказал билеты на вечерний поезд. Единственный, к кому Алексей зашел поговорить о делах своего фронта, был Павел Александрович Базаров. Полковник, казалось, знал все.

— Тебя уговорили? — поинтересовался он.

Соколов улыбнулся:

— Обругали большевиком!

— Смотри, как бы тебя не арестовали… — всерьез предупредил Базаров. Всем известно, что Деникин, Клембовский и кое-кто из других генералов тебе руки не подает!

— Это я им не подаю! — нашелся Соколов, но ему стало не по себе.

— Мы сейчас стоим перед попыткой военного переворота, — угрюмо высказался полковник. — Если Корнилов возьмет власть, то он разгонит все совдепы, вычистит из правительства всех так называемых социалистов-эсеров, меньшевиков и других… Но самое главное, Временное правительство тоже считает необходимым введение диктатуры против большевиков. Керенский предлагал Корнилову участвовать в директории из трех человек — он сам, Корнилов и Савинков…

По старой дружбе я тебе открою кое-какие секреты… Уверен, что не побежишь с ними к газетчикам, — устало улыбнулся Павел Александрович. Здесь, в Ставке, частенько бывают Гучков и Рябушинский. Видели у Корнилова и бывшего секретаря Коновалова, а теперь комиссара Временного правительства Полякова.

\"Наш пострел везде поспел!\" — подумал Алексей о Грише.

— Они хотят столкнуть лбами Корнилова и Керенского, вот и требуют для Корнилова свободы действий якобы против большевиков. Но не только в большевиках дело. Идет борьба за власть. Небезызвестный тебе Крымов кстати, большой друг Терещенко, — только что получил под командование Третий конный корпус и вчера отправился из Ставки собирать его на Петроград. Войскам ничего такого не будет сообщено. Им объяснят, что переброска вызывается оперативными соображениями: борьбой с десантом немцев поблизости от Петрограда. Даже дислокация составлена с учетом таких разговоров, Донская дивизия займет район от устья Невы до Ораниенбаума, Уссурийская — от устья до Сестрорецка, а Туземная — ее называют Дикой — разместится… — полковник эффектно умолк и ехидно выпалил: — …в Смольном!

Алексей подавленно молчал. Весь этот план означал реальную угрозу революции.

Базаров продолжил рассказ. Он поведал, что, когда корпус Крымова достигнет столицы и расположится в ней и на ближних подступах, Корнилов заставит Временное правительство объявить о введении смертной казни и в тылу, что неизбежно вызовет восстание большевиков. Тогда-то и будет пущено в ход оружие. Сейчас ленинцы еще не готовы к вооруженному восстанию, но положение может измениться. Станет труднее совладать с ними. Керенский сам рвется в диктаторы. Но генералы его опередят… Болтуны в Мариинском дворце немногого стоят. Корнилов же не задумается, чтобы сдать Ригу немцам, только бы напугать всю эту камарилью…

— Зачем ты мне все это рассказываешь? — нахмурил брови Соколов.

— Надоела вся эта чехарда главнокомандующих, словно министров перед февралем… — зло ответил Павел Александрович. — Один Брусилов был настоящий полководец, но он отказался от «чести» стать диктатором.

— Ты прав, Павел Александрович! — согласно кивнул Алексей. — Вся эта возня и заговоры — омерзительны. С немцами не умеем воевать, а вот со своим народом… По мне — лучше уж большевики в правительстве. Они по крайней мере честнее и откровеннее. При таком состоянии солдат мы действительно не можем воевать с немцами, впору сепаратный мир заключать…

— Откуда ты про это знаешь? — понизил голос до шепота Базаров. Действительно кое-какой зондаж Временного правительства в этом направлении был, но это — строгий секрет…

— Если меня будут допрашивать в контрразведке, я тебя не выдам… пошутил Соколов. Он вспомнил рассказ Сухопарова о работе Керенского в шпионской фирме Константина Шпана, о его подозрительных связях и понял, что министр-председатель ведет какую-то свою крупную игру.

Помолчали, не желая углубляться в дебри политики. Кадровым офицерам политические вопросы по-прежнему претили.

Поговорили о том о сем. С грузом тяжелых впечатлений отправлялся Алексей Соколов назад, в штаб Западного фронта.

83. Минск, конец августа 1917 года

После позорной сдачи корниловцами Риги 21 августа события в штабах и в войсках стали стремительно нарастать. В сердце Алексея Соколова падение Риги отдалось острой болью. Его коллеги-генералы, оказывается, были способны на массовое предательство ради контрреволюции — иначе нельзя было оценить те преступные действия, которые совершались командованием на Рижском фронте. Пять полнокровных корпусов и две бригады давно и уверенно держали оборону против противника, но 14 июля по приказу Клембовского на левом берегу Западной Двины без боя был сдан так называемый Икскюльский плацдарм, легко удерживавшийся в течение двух лет. Главнокомандующему Северным фронтом и его генералам, в том числе командиру 43-го корпуса Болдыреву, заранее было известно не только время, но и место атаки германцев. Путаные приказания, отсутствие плана, решимости, растяжка и разброс сил — все было направлено на то, чтобы это бесполезное для германцев в стратегическом отношении наступление стало серьезным политическим фактором угрозы революционному Петрограду.

Только стойкость латышских стрелков помогла двум русским корпусам 6-му и 2-му Сибирским избежать окружения. Германцам не удалось окружить и уничтожить 12-ю армию. Ригу вполне можно было удержать, но во исполнение директивы Корнилова Рига была оставлена.

25-го числа Третий конный корпус начал по приказу Корнилова движение на Петроград. Одновременно в штаб Западного фронта поступило распоряжение генерал-квартирмейстера Ставки Романовского о направлении в сторону Петрограда самых боеспособных частей.

Начальник штаба Западного фронта генерал Духонин пригласил к себе генерал-квартирмейстера Соколова. Маленький, серый генерал Николай Николаевич Духонин, как это уже понял Соколов, был слаб телом и душой. В первые дни войны он командовал полком, и случаю было угодно, чтобы на редкость безвольный, даже трусливый человек сумел отличиться и был награжден офицерским «Георгием». \"Генеральская чехарда\", устроенная после февраля семнадцатого года, привела теперь Духонина в кресло начальника штаба Западного фронта.

Алексей вошел в кабинет. Перед ним сидел щеголеватый человечек с невыразительным лицом, франтовато закрученными усами, кончики которых были нафиксатуарены. Сквозь пенсне без оправы блестели черные, близко посаженные глаза. Аксельбанты на кителе свидетельствовали о причислении к Генеральному штабу. Белый Георгиевский крестик на груди и красный — Владимира с мечами на шее — дополняли его начальственный образ.

Тоненьким голоском он поздоровался второй раз за день с Соколовым и протянул ему телеграмму с приказом о выделении самых боеспособных войск в армию генерала Крымова.

— Когда же он стал командовать армией? — удивился Алексей Алексеевич.

Таким же дискантом Духонин отвечал, что Крымов собирает теперь армию, а начальником Третьего конного корпуса назначен генерал Краснов. Его эшелоны уже двинуты к Питеру.

— Дорогой мой Алексей Алексеевич! — взмолился Духонин. — Я на Западном фронте человек новый — всего несколько дней как приступил… Войска еще хорошо не знаю… Выберите, голубчик, понадежнее что-нибудь и прикажите начальнику военных сообщений отправить их в подкрепление Краснову…

Алексей понял, что Духонин хочет уклониться от того, чтобы поставить свою подпись под явно мятежным приказом.