— И много оказалось таковых? — спросил Чикуров.

Дьяков. Уходите. Кубанин, сейчас же уходите, слышите!

— Только в управленческом аппарате в общей сложности сократил около ста человек!

Михаил. А вы лучше не упрямьтесь, – все равно, отдадите.

— На всех предприятиях в Березках? — уточнил следователь.

— Ну да. Вы представляете, это в одном поселке! А если разобраться по всему Союзу? Думаю, подобных «ездовых» наберется не тысячи, а сотни тысяч… Сократи их — какая была бы экономия!

Дьяков. Вон! Вон! Вон!

— Точно! — кивнул Чикуров. — Иногда иду по Москве, читаю вывески и удивляюсь, зачем существует та или иная организация? Например, в каждом районе столицы есть дом санитарного просвещения. Нужен ли он? Возможно, когда свирепствовал тиф, когда людей надо было учить азам санитарии и гигиены, это было оправдано. Но теперь? Чем, интересно, заняты там врачи? Ведь их не хватает. Уверен, они куда нужнее в больницах и поликлиниках… Или еще. Мне наша секретарь, студентка–заочница, говорила, что во Всесоюзном юридическом заочном институте имеется юрисконсульт. Представляете? Я сначала даже не поверил. Позвонил. Точно, есть! До сих пор не могу взять в толк, кого он консультирует в ВЮЗИ? Докторов и кандидатов юридических наук?

Михаил. Ай-ай, как страшно – «бешеный заяц»!

— Смотри–ка, — хмыкнул Ганжа. — Я думал, что уж у вас, законников, порядок во всем. А оказывается… — Он покачал головой.

— Значит, разобрались вы с кадрами, — вернулся к разговору об «Интеграле» Чикуров. — А дальше?

Дьяков (кидается на Михаила и хватает его за ворот). Я тебя… Я тебя… Я тебя… Подлец!

— Производство. Ассортимент изделий, технология… Чтобы все шло в дело.

— Отходы — в доходы, так? У вас, в Березках, родилась идея?

Михаил. Сам ты подлец! (Дьяков ударяет Михаила по лицу).

Ганжа рассмеялся.

Митенька. Господа, господа, драться не надо. Я караул закричу.

— Если бы так, меня не в исполком поссовета, а прямехонько следовало бы в президиум Академии наук!.. О безотходном производстве давно уже писали и говорили. Многие умные головы. Только производственники не очень–то к ним прислушиваются. Конечно, надо мозгами шевелить, хлопотное дело. С другой стороны, Госплану и Минфину нужно подумать, как заинтересовать руководителей хозяйствовать экономно. Понимаете, стимул требуется! Поощрение! Чтобы это было выгодно для каждого коллектива, каждого рабочего… Если же говорить о Березках, то зачинателем безотходного производства в нашем объединении был Семизоров.



Чикуров вспомнил анонимку. Есть ли в ней крупица правды в отношении главного инженера «Интеграла»? А Сергей Федорович продолжал:

Дерутся.

— Семизоров, к примеру, предложил делать из хвои витаминную муку для нужд животноводства, эфирные масла, древесный воск и другие продукты. Кора и та не пропадала — наладили производство дубильных веществ. А стружки, опилки? Тоже в дело! Прирост леса стал превышать потери от вырубки. В нем больше развелось всякого зверья и птиц. Теперь можно встретить косолапого и сохатого, бобра и косулю… Уже без меня Ростовцев добился создания охотничьего хозяйства. Всем хорошо — и охотникам и «Интегралу». Объединение имеет даже доходы в валюте.

— Каким образом? — удивился Чикуров.



— Сдает охотничьи угодья в аренду «Интуристу». Иностранцы приезжают пострелять живность, а расплачиваются, естественно, долларами, марками, фунтами стерлингов. Часть их перечисляют «Интегралу». Раз есть валюта — значит, можно приобрести кое–какое оборудование за границей.

«Не об этом ли оборудовании, которое помогал доставать Пляцковский, писал «доброжелатель“?» — подумал следователь.

Михаил. Стреляться! Стреляться!

— Но, кажется, мало только иметь средства, — заметил он. — Нужны фонды.

— Конечно, все нелегко, — согласился Ганжа. — Ростовцев, признаюсь, в этих вопросах оказался порасторопнее меня, посильнее.

Дьяков. А-га! Наконец-то! Ну, смотри же, – если есть в тебе хоть капля крови, помни, что ты сказал. Держи его, Митя, не пускай, я сейчас…

— Связи в Москве?



— Видимо, не без этого.

— А кто именно?

Дьяков убегает.

— Не знаю, Игорь Андреевич, не знаю…

Чикуров слушал собеседника и все не знал, как подступиться к взаимоотношениям Ганжи и Ростовцева, чтобы не задеть чувства Сергея Федоровича.



Игоря Андреевича удивляло, что ни в одной книге, ни в одной статье об «Интеграле», с которыми ознакомил следователей Мелковский, про Ганжу не сказано ни слова. Почему? Ведь он стоял у истоков создания «Интеграла».

Недаром, наверное, в народе говорят: автор не тот, кто сказал «а», а тот, кто сказал «я». За Ростовцевым было последнее слово в приумножении славы объединения…

Митенька. Уходите, Кубанин, уходите! Разве вы не видите, он с ума сошел.

Ранило ли самолюбие заместителя председателя исполкома поссовета умалчивание о нем прессы? Даже клинику, по словам райпрокурора, задумал строить в Березках еще Ганжа.

Михаил. Пусть убьет. Я его сам…

О ней–то и заговорил следователь.

— Сергей Федорович, а для чего вы предложили создать в поселке клинику?

Митенька. Ну, вот, и этот. Э, черт, оба взбесились… Ну. что мне с вами делать, – водой разливать, что ли?

— Отвечу вопросом на вопрос: где лучше лечить больных — в большом городе с его ревом машин, загазованностью автомобильным газом, дымом заводских труб, или здесь, в Березках? Тут тебе всегда свежий воздух, чистое небо, зеленые деревья, белый свет… Да–да, вон в нашем областном центре чуть выпадет пороша и сразу же делается серой от городской гари… А разве сама тишина и чистота не есть лечение? Да когда еще кушаешь фрукты, можно сказать, с дерева, а овощи с грядки, гуляешь по лесу?.. Я уже не говорю о том, что березкинцы имеют возможность получать самую квалифицированную врачебную помощь в клинике, оснащенной новейшим оборудованием. Да и в поселковой больнице поднялся уровень медицинского обслуживания. Взять хотя бы Шовкопляса — какие сложнейшие операции делает! Что ни говори, вытащил Баулина с того света.

— А Баулин, по вашему мнению, что за человек?



— О чем может быть речь — светлая голова! И низкий ему поклон, что не отмахивается от векового опыта народной медицины. Причем он ничего не принимал на веру, а сам проверял и перепроверял, прежде чем взять на вооружение. Жаль, что мне не пришлось поработать с ним, когда я директорствовал…

Входит Дьяков с двумя пистолетами.

— Вижу, у вас и до сих пор дела «Интеграла» вот здесь, — показал на сердце Чикуров. — Хотелось бы, наверное, в нем работать? — бросил он пробный камень.

— При мне еще не было «Интеграла», — не ответил на вопрос Ганжа. — Просто Березкинское комплексное производственное объединение… Это уже при Ростовцеве его перекрестили в экспериментальное научно–производственное объединение «Интеграл».

VII

— Сменили вывеску, и только?

— Да нет, совсем другой статус. Коли научное — платить стали больше, особенно тем, кто имеет ученую степень… Экспериментальное — тоже не зря. Это значит самостоятельности прибавилось. В вопросах структуры, штатов, в системе оплаты и расчетов со смежниками… У «Интеграла» и размах другой. Масштаб! Не случайно гремит на всю страну. Несомненно это заслуга Ростовцева. Хватка у него была — дай бог каждому.

Дьяков (подавая пистолеты Митеньке). Вот на, смотри. И шаги отмерь… или как там, через платок, что ли? Мне все равно.

— Кто его рекомендовал на должность директора?

— Даже затрудняюсь сказать, кто первый назвал его имя. Знаю лишь одно: когда меня «ушли» из объединения и спросили, что я думаю по поводу кандидатуры Аркадия Павловича, я ответил: если вас не устраивает Семизоров, то против Ростовцева у меня возражений нет.

Митенька. Да ты что это, сударь, затеял? Стреляться здесь, в комнате?

— Вы были уже с ним знакомы?

— Был. Он приезжал изучать опыт безотходного производства. Рассказывал о своей дезинтеграторной мельнице. По его мнению — машину он назвал РАП, — мельницу ожидало колоссальное будущее. А в Москве, в том институте, где он работал, проектирование и внедрение РАПов здорово тормозили. К сожалению, такое бывает. И нередко. А в «Интеграле» эти дезинтеграторные мельницы применяют вовсю. Технология знаменитого «Бауроса» невозможна без этой машины. Если Ростовцева и Баулина даже на премию выдвинули, это о чем–то говорит. Не правда ли?.. И просто в голове не укладывается, что Евгений Тимурович в больнице, а Ростовцева нет… Не понимаю, что это — рок, случай? Или еще что? — Ганжа вопросительно посмотрел на следователя.

Дьяков. Да, здесь же, на месте, сию же минуту. А то удерет, – я его знаю.

Чикуров не счел нужным открывать собеседнику то, что было известно следствию, и спросил:

— Сергей Федорович, вы сказали: когда меня «ушли»… Но насколько я знаю…

Митенька. Да что ты. Коля, помилуй! Ведь он у тебя гость в доме. Какая же это дуэль? Это – смертоубийство…

— Ох, Игорь Андреевич, — протяжно вздохнул Ганжа. — Уж я–то лучше, чем кто–либо, знаю… Меня действительно «ушли». Если спросите кто, отвечу: мои инфаркты… После первого я и не думал сдаваться, а вот после второго… Может, я и на этот раз остался бы на посту, но врачи… Да и жена. Сколько она слез пролила! Ну скажите мне, кому хочется получить еще один инфаркт, который может стать последним? — Ганжа помолчал, затем добавил: — Инфаркты просто так не бывают… Меня ведь доконали анонимки…

Дьяков. Не хочешь? (Подавая пистолеты Михаилу). Осмотрите сами. Выбирайте.

— Анонимки? — переспросил Чикуров.

— Они, проклятые… Строчил их какой–то «доброжелатель», — криво улыбнулся Ганжа.



— Как вы сказали? — напрягся следователь, помня, что у него с собой анонимное послание с подобной подписью.

— «Доброжелатель», — повторил Сергей Федорович.

Михаил берет один из пистолетов, видимо не сознавая, что делает. Дьяков отходит на другой конец комнаты.

— А в чем он вас обвинял?

— Легче сказать, в чем не обвинял! — с горечью проговорил Ганжа. — В том, что, переехав в Березки, продал свою городскую квартиру; тут же разогнал всех специалистов и взял на их места своих людей; что даю зеленый свет рвачам, хапаю от них взятки… Это когда я внедрил бригадный подряд!.. Ну буквально каждый мой шаг отражался в писульках этого «доброжелателя»!.. И по каждому сигналу — комиссия! Приедет, проверит, убедится, что все клевета, и уезжает… А мне каково? Сначала я не особенно переживал, но капля, говорят, камень точит… Если раньше я даже не знал, с какой стороны у меня сердце, то скоро забыл, когда оно не болело… Схлопотал ишемию. Допекло так, что хотелось белугой реветь!.. А тот радетель за правду в кавычках знай строчит! До такой глупости доходило, вы и представить себе не можете!.. Мол, Ганжа запретил отлавливать в Березках бешеных собак… Ну что вы на это скажете?



— Действительно, не знаю, что и сказать, — покачал головой следователь. — С чего только он взял это?

— Насчет собак — было. Но совсем не так. Понимаете, прочитал я, что в Пущине — это академгородок под Москвой — считают: бесхозные псы тоже нужны. Они как бы выполняют роль своеобразных санитаров — подбирают остатки пищи на городских улицах и во дворах, а посему всех их отлавливать не стоит… Я возьми да брякни на сессии поссовета: в Пущине, мол, не дураки, ученые все–таки, не мешало бы нам прислушаться к их рекомендации… Вот так было на самом деле! О бешеных собаках ни полслова не сказал!.. Комиссия из областной санитарной инспекции все–таки приехала… В другой раз «доброжелатель» обвинил меня в том, что я приказал продавать в магазинах крысиное мясо…

Митенька (кидается к Дьякову). Сумасшедший! Сумасшедший! Что ты делаешь?

— Да, фантазии этому деятелю не занимать, — усмехнулся Игорь Андреевич.

— Он не такой простак, — поднял вверх палец Ганжа. — Видите ли, у нас в объединении разводят нутрий. Знаете такого зверька?

Дьяков. Прочь, Митя! Убью!

— Разумеется. Пол–Москвы носит шапки из меха нутрии.

— Но у нее не только мех! Как и кролик, этот зверь «безотходный», — помимо шкурки, очень полезное мясо. И вкусное, добавлю, не хуже говядины и крольчатины. Зачем же его выбрасывать? Тем более его продажа была разрешена официально… Я дал соответствующее указание.

Митенька (в окно). Караул! Помогите! Лаврентьич!

— Но крыса — одно, а нутрия…

— Да, в зоологии этот кляузник явно не силен. Но в упорстве! Мерзавец не только меня избрал мишенью… Работала в объединении Галина Петровна Полищук, главбухом. Честнейшая, скажу вам, женщина. Правда, характер у нее не сахар. Бывало, сорвется, допустит грубость, а потом сама же и мучается… Так вот, мы, то есть Полищук и я, по очередному доносу, оказывается, спелись и путем составления фиктивных счетов положили себе в карман… Сколько бы вы думали?.. Пятьдесят тысяч!.. Нагрянул народный контроль. Никакого хищения, конечно, не обнаружили, уехали… У Галины Петровны — инсульт. Сейчас инвалид второй группы.

Дьяков. Стреляйте же! Стреляйте!

— Здесь живет?

— Нет, переехала в Белоруссию к дочери… А в другой раз тот «доброжелатель» пристегнул ко мне Банипартова.



— Нынешнего коммерческого директора, Василия Васильевича?

— Вась–Вася, — кивнул с улыбкой Ганжа. — При мне он не был ни коммерческим, ни директором… По–простому — снабженцем. Мужик энергичный, предприимчивый, этого у него не отнимешь. Что угодно достанет, хоть из–под земли. Если захочет. Недаром все называют его Вась–Вась… Правда, имел свои слабости — не очень–то любил прямые дорожки, все тянуло на окольные. Блат, знакомство… Мне не раз рекомендовали оттуда, — Ганжа показал куда–то вверх, — назначить его начальником отдела снабжения… Да вот эти его слабости меня и останавливали… В гору он пошел при Ростовцеве.

Лаврентьич всовывает в дверь голову и сейчас же скрывается.

Ганжа замолчал.



— Какие же прегрешения вам с Банипартовым вменял анонимщик? — спросил Чикуров.

— Эта история связана с безалкогольным вином.

Михаил (кидая пистолет на пол). Я стреляться не буду.

— Разве есть такое? — удивился следователь.

Дьяков. Не будете?

— В Грузии делают. Несколько сортов. Один называется «Гвиниса». Бутылочка вместимостью ноль тридцать три литра, всего двадцать копеек. Нарядно оформлена… Другое безалкогольное вино, «Армаза», стоит сорок копеек. Вкус вина, а градусов нет… Третий сорт «Цискари», изготавливается на ксилите, и его могут пить больные сахарным диабетом… Когда я услышал об этом, то послал Банипартова на Мцхетский винзавод, чтобы достал… Что скрывать, многие у нас еще не умеют вести беседу за чашкой чая или кофе… А потом еще родилась идея трезвых свадеб. Звучит, конечно, непривычно… Вот я и хотел: вроде бы и с вином, но без градусов… Звонит Банипартов из Грузии, говорит, что вино такое есть, но выпускают его еще очень мало. Хотите заполучить, надо в обмен предложить какой–нибудь дефицит или же кое–кому подмазать… Я выдал на всю катушку Вась–Васю и за дефицит, и за подмазку. Сам поехал. В парткоме винзавода меня отлично приняли. Я объяснил, что вино нужно для воспитательной работы, а вернее — для противоалкогольной пропаганды… Пошли навстречу, отгрузили целый вагон… Не успели мы ступить на березкинскую землю, бац — анонимка! Дескать, Банипартов заработал на этой операции десять тысяч, из них половину отдал мне!.. Опять комиссия. Вась–Вась распсиховался, кричит, уеду из Березок к чертовой матери!.. Еле уговорили остаться… Очередные проверяющие отбыли ни с чем. Тогда мой гробокопатель решил ударить по моему прошлому. Что я присвоил себе звание генерала, ордена и медали, а сам даже не нюхал пороха и всю войну отсиживался в тюрьме… У меня потребовали объяснение… Тут уж сердчишко мое не выдержало. Мерзавец тронул самое святое! И загремел я в больницу о вторым инфарктом. Три месяца провалялся! И задумался: как можно так терзать человека? Для чего, собственно, все эти комиссии, проверки, объяснения? Попросил жену, она принесла мне разной юридической литературы. Лежал, просвещался. И все больше недоумевал. В чем меня обвинял анонимщик? В хищениях, взяточничестве, служебном подлоге и так далее. Но ведь это уголовные преступления, так?

Михаил. Не буду.

— Совершенно верно, — кивнул Чикуров, еще не зная, куда клонит Ганжа.

— По почему же тогда меня проверяли по партийной, административной, профсоюзной линиям и так далее и тому подобное? Почему? С точки зрения юридической могут ли эти комиссии признать меня вором, взяточником? Если даже факты подтвердились бы? Скажите мне как юрист!

Дьяков. Не хотите здесь, в комнате?

Следователь сначала растерялся от такой постановки вопроса. А вопрос был очень непростой.

Михаил. Нет, совсем не хочу. Противно.

— Нет, — ответил Чикуров после некоторого размышления. — По закону это право принадлежит только суду.

— Вот именно — только суду! — хлопнул ладонью по столу Сергей Федорович. — А суд, в свою очередь, выносит приговор — обвинительный или же оправдательный — после предварительного расследования. Так?

Дьяков. Что противно?

— Да, — подтвердил Игорь Андреевич.

Михаил. Убивать.

— Но следствие имеют право вести лишь те, кому это положено по закону! То есть следователи прокуратуры или милиции! Верно?

— Абсолютно, — сказал Игорь Андреевич и улыбнулся. — Вы здорово юридически подковались!

Дьяков (взводя курок). Стреляйте же, черт побери! Или убью, как собаку!

— Если припечет, то научишься и в балете танцевать, — усмехнулся Ганжа. — Я хочу сказать, к чему же тогда бесконечные проверки, раз их проводят люди, не наделенные законным правом расследовать? Для чего заниматься самодеятельностью, попусту тратить государственные средства, отрывать людей от дел, портить нервы? Нет чтобы сразу переслать жалобу, заявление или анонимку тому, кому положено заниматься раскрытием преступлений. Лучше один раз, но основательно разобраться. Виноват — держи ответ по всей строгости закона. Ежели не виноват, есть официальный документ следователя или прокурора, так что всех остальных можно будет посылать подальше! А всяких грязных пасквилянтов — за ушко да на солнышко, чтоб другим неповадно было! Ей–богу, тогда кривая инфарктов резко пошла бы вниз… Ну скажите мне, разве я не прав?

Михаил. Убивайте!



— Скажу честно, тут есть над чем задуматься, — признался следователь.

Вбегает Варенька.

О том, к чему пришел Ганжа, то есть о нецелесообразности многочисленных ведомственных проверок преступных фактов, он тоже задумывался. И как бы там ни было, генерал в отставке мыслил правильно. Что–то здесь действительно не согласовывалось с законом.

VIII

Но на дальнейшую дискуссию не было времени. Чикуров колебался, закончить допрос или ознакомить Ганжу с последней анонимкой, которую получил он, следователь. Стоит ли травмировать человека? Эти анонимки, наверное, у него уже в печенках сидят.

Варенька, Дьяков, Митенька и Михаил.

— Сергей Федорович, вы не догадываетесь, кто на вас клеветал? — спросил Чикуров.

— Нет.



— Совсем никаких подозрений? — настаивал Игорь Андреевич.

Варенька. Что это? Что это? Что это?

— Если бы подозревал, то вытащил бы за уши из его вонючей норы! — У Ганжи при этих словах даже побелели губы. — Одно могу сказать: этот гад работал в нашем объединении. Возможно, в дирекции. — Он помолчал, затем добавил: — Даже скорее всего…



— Из чего вы заключили это?

Дьяков роняет пистолет и молча пятится к стене, глядя на Вареньку широко раскрытыми глазами, как в ужасе.

— По двум соображениям. Во–первых, он знал о различных моих действиях и решениях как директора. Это следует из содержания анонимок. Но факты умышленно извращал…



— А во–вторых?

Варенька (кидается к Михаилу). Миша! Миша! Что это? (Вдруг обернувшись к Дьякову). Мало тебе Сашки? Мало тебе Сашки? Хочешь и Мишку? Нет, не его, а меня убей! Только не мучай! Довольно мучил – я больше тебе не позволю! Довольно лгал, хитрил, за чужие спины прятался, низкий, низкий ты человек! Трус! Вор! Думал, Сашку украдешь, и я вернусь? Так вот же, никогда не вернусь! И ничего ты со мной не сделаешь… Убьешь и не сделаешь. Убивай, а Сашку я тебе не отдам! Сама своими руками убью, а тебе не отдам… Миша, пойдем. Убьет – и пусть… Видишь, молчит, не смеет… Пойдем же, Миша!

— Они печатались на пишущих машинках нашего объединения.



— Интересно, интересно, — оживился Чикуров. — Как вы установили это?

Берет Михаила за руку, идет мимо Дьякова и вдруг, остановившись, смотрит на него молча, долго, пристально.

— Дело несложное. Даже не надо быть криминалистом… Понимаете, машинки, на которых печатались анонимки, имели изъяны. Одна печатала несколько букв выше уровня строки, у другой шрифт подпортился со временем… Просто, правда? А через меня ведь проходила масса документов, отпечатанных на тех же самых машинках. Как тут не заметить сходства?



— Машинки из машбюро?

Михаил. Ну, что же ты, Варя?

— Нет, они стояли в канцелярии. Пользовались ими все, кому не лень. Конечно, кто умел печатать.



— Скажите, у вас не сохранились те анонимки? — поинтересовался Игорь Андреевич.

Варенька опускает руку Михаила, не отводя глаз от Дьякова. Тот стоит все так же, не двигаясь, прислонившись спиною к стене, и смотрит на нее открытыми глазами. Михаил берет Вареньку за руку.

— Писали ведь не мне. Только знакомили с ними, и то не всегда. Так что опусы того негодяя ищите там, куда они были адресованы.



— У меня имеется один, — сказал следователь, доставая анонимку, сложенную так, что прочесть можно было лишь часть, касающуюся Ганжи.

Варенька. Постой, Миша. (Вдруг обернувшись к нему, вырывает руку). Оставь! Оставь! Уходи! Уходи! Уходи!

— Интересно, где вы раздобыли ее? — спросил Ганжа, надевая очки.

— Сегодня прислали… Прочитайте, пожалуйста.

Михаил. Что ты, Варя? Зачем? Я без тебя…

Ганжа прочитал, откинулся на спинку стула.

— До чего живуча эта сволочь! — возмущенно произнес он. — Хороших людей бог к себе прибирает, а таких даже сатана не хочет пустить в ад… Я–то думал, что он давно отстал от меня… И ведь опять на машинке из «Интеграла»!

Варенька. Нет! Нет! Нет! Ступай! Ступай! Ступай! Ради Бога, Миша, милый, прошу тебя, ступай!

— Нет, правда? — поднялся со стула Чикуров.

Митенька. Михаил Александрович, пойдемте. Разве не видите – лучше будет.

— Я эти буковки до смерти помнить буду! — разволновался Сергей Федорович и показал подошедшему сзади следователю. — Смотрите, Игорь Андреевич, у заглавной Г стерта верхняя палочка… А Б подскакивает вверх строки… И — тоже… О, мерзавец! Он!

Михаил. Да что такое? Я не понимаю.

— Вы успокойтесь, Сергей Федорович, ради бога успокойтесь, — не на шутку испугался Чикуров. — Очень прошу вас!

Митенька. Не понимаете? Ну, ничего, ужо поймете. (Поднимает пистолет с пола и берет Михаила за руку). Да ну же, ну, говорят вам, ступайте!

— Что ему надо от меня?! Доконать хочет?

— Даю слово, Сергей Федорович, я вытащу этого деятеля, как вы выразились, за уши из его вонючей норы!..



Ганжа еще некоторое время бушевал, а когда успокоился, следователь оформил протоколом допроса их разговор об анонимщике и самих анонимках.

Уходил он от Ганжи уверенный в том, что «доброжелатель» клеветал на него без всяких на то оснований. Ни единого худого слова не услышал Игорь Андреевич от Ганжи о Ростовцеве. Ни о каком притворстве не могло быть и речи. Это следователь уловил бы.

Но для чего анонимщик пытался бросить тень на Сергея Федоровича? Как, впрочем, и на Семизорова? Чикуров был теперь почти убежден, что главный инженер «Интеграла» честный человек.

Митенька уводит Михаила. Варенька молча подходит к Дьякову. Тот так же молча закрывает лицо руками.

«Опять это «почти“, — подумал следователь. — Но как проверить? Анонимщик не указал ни одной фамилии из тех, у кого якобы Семизоров брал взятки за то, что «проталкивал“ изобретение. Допросить всех членов «Эврики“? Но какой это будет удар по всему клубу и по каждому его энтузиасту в отдельности! А авторитет Семизорова? Будут ли ему верить после этого?»

Игорь Андреевич понял, что решение поручить Латынису разобраться в этом оперативным путем единственно правильное… А как быть с Мелковским? И начальником главка?



Чикурова смущало то, как внезапно Пляцковский появился в Березках, забрал из клиники больную жену и так же скоропалительно уехал в Москву. Это, конечно, требовало проверки.

Надо лететь в столицу. Тем более он послал в Министерство внутренних дел Союза отпечатки пальцев неизвестного, оставленные на нагане, из которого убили Ростовцева, и на окне особняка генерального директора. Не исключено, что они принадлежат человеку, уже имевшему судимость. Тогда установить его личность будет легко. Однако когда придет ответ из Москвы, неизвестно. Зачем же терять время?

Игорь Андреевич позвонил в аэропорт и попросил забронировать билет на ближайший самолет в Москву.

Варенька. Колька, ты что? Что ты молчишь? Ну, скажи же, скажи что-нибудь. (Кладет ему руки на плечи). Ох. Колька, что я наделала! Что я наделала!

В оставшиеся несколько часов он хотел встретиться с Банипартовым — тот был «героем» одной из анонимок «доброжелателя» и мог бы, вероятно, оказать помощь в его разоблачении. Но секретарь коммерческого директора «Интеграла» сообщила, что Василий Васильевич в командировке и вернется не раньше, чем через неделю.

Дьяков (падает к ее ногам). Варя! Варя! Варя, милая!

На следующий день, к вечеру, Дагурова получила заключение судебных экспертов, исследовавших резиновую купальную шапочку, найденную во дворе Орловой. Ольга Арчиловна удивилась, что с этим делом справились так быстро. Просто повезло!

Она нетерпеливо вскрыла пакет. Увеличенные фотографии, таблицы, схемы, описание исследований, выводы… Сколько их прошло через руки Дагуровой за время ее работы в прокуратуре! И каждый раз Ольга Арчиловна волновалась. Ведь это было проверкой и ее как следователя. Правильно и те ли собраны вещественные доказательства и улики по делу, верно ли поставлены вопросы, на которые надлежало ответить экспертам. Да, у них на вооружении точнейшие приборы, современнейшие научные методы, но направление и определение путей поиска все–таки за следователем.

Дагурова стала знакомиться с выводами экспертов.

Варенька. Ну, полно же, полно, глупенький! Поверил? зачем же верил? Я ведь все не то, все не то… Сама не знаю, что говорю. С ума схожу. Да нет же, нет, никогда я от тебя не уйду, никогда тебя не оставлю. (Обнимает и целует его). Ну, как такого оставить? Все равно, что Сашку. Оба вы у меня вместе – что он, то и ты… Ох, Коля, голубчик, я ведь думала, что могу уйти, а вот не могу. И к кому мне идти? К Мишке, что ли?.. Нет, нет… опять не то… Не слушай меня, не верь. Никого у меня нет, кроме тебя… Ну, что же ты плачешь, что же ты плачешь. Сашка мой, Катька моя, глупенькая? Ох, бедная ты моя, бедная, что я с тобой сделала! Ну, да зато уж теперь так приласкаю, так полюблю…

Бурые пятна на шапочке оказались засохшей человеческой кровью. Она была второй группы — той же, что и у Баулина! Следующий вывод касался вопроса, чьи потовые и жировые выделения остались внутри шапочки. И снова эксперты дали категорический ответ: они тоже принадлежали Баулину.

Ольга Арчиловна торжествовала — интуиция ее не подвела, резиновая шапочка побывала на голове профессора!

Дьяков. Варя… Варя… Зачем?

Другие выводы тоже несли чрезвычайно важную информацию.

Шапочка была пробита пулей, выпущенной из оружия калибра 7,62 или 6,35! У нагана, найденного возле трупа Ростовцева, был калибр 7,62.

Варенька. А затем, что люблю. Аль не веришь? Ну, погоди, ужо поверишь… Нет, все не то… Ну, смотри мне в глаза – вот так… Видишь, видишь теперь?

Определение точного размера пулевого отверстия в шапочке затруднялось тем, что она была резиновая, а резина, как известно, растягивается и сжимается. От этого может меняться величина дырки.

Дьяков. Варя! Правда? Любишь?

Далее эксперты пришли к выводу, что пороховые следы, оставленные на шапочке вокруг пулевого отверстия, свидетельствуют о том, что выстрел был произведен с близкого расстояния.

Заключение касалось и отпечатков пальцев, оставленных на купальной шапочке. Одни принадлежали самому Баулину, другие — Орловой. Третьи были идентичны отпечаткам пальцев неизвестного, державшего за дуло наган — орудие убийства Ростовцева!

Варенька. А ты что думал? Ну, да, да, тебя одного, только тебя одного и люблю!

Ольга Арчиловна пожалела, что рядом нет Чикурова. Как хотелось поделиться с ним своими соображениями, мыслями, которые лихорадочно вертелись в голове.



Итак, первое: в Баулина стреляли, когда он был в купальной шапочке, причем стреляли почти в упор.

Второе: стреляла Орлова или тот, кто убил генерального директора «Интеграла». Правда, выстрел мог произвести и сам Баулин. Версия самоубийства пока еще не была ни опровергнута, ни доказана.

Дьяков плачет и целует ноги ее. Потом вдруг молча встает, медленно идет к столу, садится и опускает голову на руки.

Так кто же?

Последнее предположение показалось теперь Дагуровой самым сомнительным. Если Баулин стрелял в себя сам, зачем надо было Орловой брать шапочку, нести домой? С точки зрения логики — необъяснимо. Но в том случае, если стреляла она, — понятно. Пыталась уничтожить такую важную улику и ввести следствие в заблуждение. Ведь отсутствие резиновой шапочки полностью исказило картину происшедшего с Баулиным.



В пользу того, что убийца Орлова, говорили показания мальчиков–рыбаков о человеке в светлом брючном костюме, уехавшем на красных «Жигулях». Вероятно, выстрелив в Баулина, Орлова хотела увезти с места происшествия его тело. Увидев ребят, бросила, прихватив только шапочку и орудие убийства.

Варенька. Что с тобой, Коля? Опять? Нет, Колька, не надо… Колька, Колька, поди же сюда!

Правда, было одно обстоятельство, которое смущало Ольгу Арчиловну: на нагане не имелось отпечатков пальцев Азы Даниловны.

За рулем Орлову иногда видели в перчатках. Может, она не сняла их, когда стреляла в профессора?



Дагурова поняла, что ей предстоит ответить еще на многие вопросы.

Перед тем как лечь спать, Ольга Арчиловна набросала план своих действий на завтра. С утра — следственный эксперимент с мальчишками на берегу Лавутки. Потом — допрос Орловой. Интересно, что она теперь будет говорить, какие придумает отговорки? Предыдущие допросы не удовлетворили Дагурову, и в этом она винила себя.

Дьяков все так же медленно, молча встает, подходит к висящему на стене звонку и звонит. Входит Лаврентьич.

«Вечно я спешу. Скорее, скорее получить результат! Да, у Игоря Андреевича есть чему поучиться. Он–то умеет сдерживаться. Будто бы и говорит не по делу, а в то же время располагает допрашиваемого к откровенности. А ведь за этим скрывается так много! Человек как на ладони!»

Она разделась, постелила постель и хотела уже тушить свет, когда раздался телефонный звонок. Дагурова схватила трубку.

IX

— Оленька, дорогая, не разбудил? — спросил муж.

— Не ложилась еще… Как вы там?

Дьяков. Барыня едет, Лаврентьич. Вели одевать Сашу и вещи укладывать. Да поскорее. Когда будет готово, выносить в карету прямо из флигеля. Ну, ступай, да смотри же, скорее.

Виталий поделился кое–какими новостями. В том числе, что Антошке подбили глаз — подрался с соседским мальчишкой. Ольга Арчиловна заохала.

Лаврентьич. Слушаю-с.

— Ты как его бабка, — сказал муж. — Она просто в ужасе… Но какой из сына вырастет мужик, если он не умеет постоять за себя?.. Да, знаешь, ему помогает «Баурос», что ты прислала. Врачи просто удивляются, говорят, что ни в какой Трускавец не надо ехать… Послушай, Оля, ты не можешь еще прислать? Наши возможности, как сама понимаешь…



— Понимаю, Витя, понимаю, — проговорила Ольга Арчиловна, не зная, может ли обещать. — Попробую что–нибудь придумать.

— Ты уж расстарайся, Олюшка… Такое дело!..

Уходит.

Дальше шли семейные советы. О том, что она в интересном положении, Ольга Арчиловна не сообщила и на этот раз. Виталий бы разволновался, потребовал немедленного возвращения домой…

Закончив разговор, Ольга Арчиловна только и думала, как бы раздобыть еще «Бауроса». Кроме тех бутылок, что презентовал Мелковский и которые она тут же отослала домой, больше Ольга Арчиловна достать не смогла. Конечно, если попросить кого–нибудь из руководства «Интеграла» или клиники, не откажут, но… Вспомнила разговор с Чикуровым, его крайнюю щепетильность в отношении подобных дел и подумала: в принципе он прав. Их прокурор области точно такой же. Говорят, ему однажды позвонил начальник облуправления торговли и сообщил, что поступили модные мужские сорочки. Прокурор вежливо поблагодарил за внимание, поинтересовался только, в каком магазине будут их продавать, он сходит и купит. Начальник засмеялся: не то что дойти, долететь не успеете, расхватают. Но не беспокойтесь, мол, скажите, какой размер и сколько штук, и все будет у вас дома через полчаса. Прокурор не ответил, а просто–напросто повесил трубку.

Χ

И все–таки она обязана достать лекарство для Антошки. Может быть, как все, занять очередь в Попове? Не королева, своего достоинства не уронить. Но совместимо ли это с ее положением следователя прокуратуры, да еще…

Так и не решив, что предпринять, Ольга Арчиловна потушила свет. Но уснуть долго не могла, мысленно прорабатывала то одну, то другую версию, спорила сама с собой, с Чикуровым…

Варенька и Дьяков.

В половине восьмого утра Дагурова позвонила Игорю Андреевичу в Москву. Он уже давно был на ногах. Ольга Арчиловна передала суть заключения судебных экспертов.



— Отлично, Ольга Арчиловна, отлично! — не удержался от похвалы Чикуров. — Мне бы хотелось иметь на руках отпечатки пальцев неизвестного, оставленные на шапочке Баулина. Пойду в МВД, попрошу. А вдруг схватимся еще за один кончик?

Варенька. Коля, что ты хочешь?

— Постараюсь, — пообещала Дагурова.

Дьяков. Сашку с тобой отправить. Ты ведь без него не поедешь.

Настроение у нее было самое что ни на есть рабочее — действовать!

Она вышла из гостиницы и первым делом посмотрела на небо. По нему ползли тучи.

Варенька. Никуда я не поеду. Я же тебе сказала…

«Даже господь, кажется, за меня», — удовлетворенно подумала следователь.

Дьяков. Нет, Варя, поедешь. Иначе нельзя.

Дело в том, что для следственного эксперимента, который она намеревалась провести на берегу Лавутки, нужна была такая же (или очень близкая) погода, как утром 3 июля, в день покушения на Баулина. Ведь освещение, состояние воздуха (ветер или штиль), наличие или отсутствие осадков влияет не только на видимость, но и на самочувствие и восприятие людей, в данном случае — свидетелей. И чем ближе обстановка к той, что была во время совершения преступления, тем «чище» эксперимент.

Целью этого следственного действия было установить: не Орлову ли видели мальчики–рыбаки утром в день покушения на Баулина?

Варенька. Почему нельзя?

Для этого она решила привезти мальчиков на берег Лавутки и попросить, чтобы они прошли тем же путем, каким двигались 3 июля. В это время на место происшествия будет доставлена Орлова в светлом брючном костюме. Об этом ребята, естественно, знать не должны.

Роль потерпевшего будет играть кто–нибудь из мужчин. Орлова протащит его по траве…

Дьяков. Не знаю. Не говори, прошу тебя, ничего, ничего не говори… И скорее, скорее, ради Бога, скорее!

В отделении милиции Дагурову уже ждали Манукянц, Леша Лобов и Саша Гостюхин, их вожатая из пионерлагеря, а также понятые и синоптик. Орлову должны были доставить к Лавутке на «воронке».

Варенька. Не веришь? Не любишь? Гонишь?

Выехали на автобусе. За ним тронулись красные «Жигули» одного из жителей Березок, знакомого Манукянца.

Правда, когда подъезжали к Лавутке, небо стало проясняться, но синоптик успокоил Дагурову, что это временно — ветер юго–западный, с «гнилого» угла и дождь будет непременно.

Дьяков. Перестань. Не мучь меня. Трудно мне, разве не видишь, как трудно. Оставь. Потом… Ну, а теперь с Богом. (Вынимает из бюро пакет). Вот на тут паспорт и деньги. Три тысячи. Миша взял полторы. Хватит пока. Возьми же. (Сует ей в руку пакет, она не берет). Не хочешь? Ну ладно, я Мише отдам. Ну, скорее, скорее!

Когда мальчики с Манукянцем ушли к тому месту, где удили рыбу, прибыла машина с Орловой. Обвиняемая, как это требовалось, была одета в светлый брючный костюм. Аза Даниловна выполняла все команды с каменным лицом, но несколько бестолково. Пока следователь объясняла понятым их задачу, расставляла всех по местам, тучи действительно сгустились. Синоптик сказал, что видимость стала почти такой, как была около девяти часов утра 3 июля. Ольга Арчиловна даже испугалась, что дождь, который должен был вот–вот начаться, испортит картину: ведь тогда он начался позже.

Роль потерпевшего выполнял шофер автобуса. Как только он разделся до плавок, то тут же покрылся «гусиной» кожей — было свежо.

Варенька. Что я сделала! Что я сделала! (Плачет). Правда. Коля? Скажи, правда – иначе нельзя? Тебе лучше так?

На обочине дороги застыл «жигуленок», изображая машину, на которой, по словам рыбачков, уехал человек, тащивший по земле раненого Баулина.

Дьяков. Нам обоим лучше.

По знаку Дагуровой все пришло в действие.

Гостюхин и Лобов пошли по берегу Лавутки и остановились там, откуда увидели то, что произошло в день покушения. Когда по команде следователя Аза Даниловна подхватила под мышки «пострадавшего» и стала тащить к дороге, оба мальчика в один голос заявили:

Варенька. Нет, тебе – обо мне не думай. – а как тебе?

— Это он! Он тогда тащил! Дядя Юра Рогожин!..

Так же, как и третьего июля, отъехали «Жигули». Потом остановились на том месте, где ребята застали лежащего под машиной главного зоотехника.

Дьяков. Да, Варя, и мне так лучше.

Орлова, чтобы ее не видели свидетели, была уже увезена в изолятор временного содержания. Роль Рогожина теперь исполнял владелец «Жигулей».

Лешу и Сашу подвели к нему. Они повторили свои показания, данные сначала следователю райпрокуратуры Макееву, а затем Чикурову, что главный зоотехник поехал было к раненому Баулину, но затем передумал и направился в милицию.

Варенька. Ну, что ж, пусть. Сама виновата. Так мне и надо! так мне и надо! Прости, Коля… (Ломая руку). Да нет же, нет, я знаю, нельзя никогда, никогда нельзя простить!

Следственный эксперимент был закончен, Дагуровой предстояло разобраться, какой же результат она получила.