– Ваша честь! Позвольте мне задать вопрос свидетелю! – спросил разрешения защитник. Он спрашивал по всей форме судопроизводства в России за последние годы.

– Хорошо, спросите! – Сербенев все еще не понимал и только гадал, неужели Сунин использовал его втемную.

– Скажите, Валентина Петровна, вы, что определяли с экспертом и для каких целей он привлек вас? – Федорчук решил разорвать завесу тайны, разворошить кучу дерьма от Джумгара, раскрыть пока никому не понятную подоплеку в непростом деле.

Прокурор встал, тяжело поднял свою тушу, а вместе с ней и толстую задницу, чтобы воспрепятствовать дальнейшему опросу свидетеля:

– Стойте! Прекратите! Здесь должен, на этом месте, – он показал на Валентину Петровну, – стоять судебный врач! В первую очередь! А не гинекологи, к которым ходят все женщины!

– Сядьте, Андриан Анатольевич! Будет вам и судебный врач! – спокойно в очередной раз сказал Сербенев. И он перевел взгляд на доктора. – Валентина Петровна, мы хотим дослушать вас!

– Насколько я знаю, я не единственный гинеколог, кто участвовал в экспертизе, и от меня они собирались идти к хирургу, – пояснила доктор.

– Как узнал о вас адвокат, что вы участник половой экспертизы? – прищурил глаза Николай Викторович.

Адвокат хотел выкрикнуть, что задан некорректный или не валидный вопрос, но промолчал.

– Ничего удивительного, – продолжала Валентина Петровна, – я хорошо знаю жену Алексея Игоревича. И не выходя за рамки врачебной этики и тайны следствия, я обмолвилась ей как-то, что сейчас даже дети пишут заявления на своих родителей. Новое время! Новое поколение! И ничего более. Мы не обсуждали саму тему с ней. Независимо от меня поползли невероятные слухи по городу. Вот тогда, я думаю, и решил Алексей Игоревич прийти ко мне на работу с адвокатским запросом.

– Ваша честь! Не нужно искать в темной комнате черную кошку… Разрешите мне задать свидетелю главный вопрос, и тогда многое уже станет на свои места? – опять вмешался защитник.

Сербенев кивнул головой, что означало – разрешение. Только Леха не смог понять в этот раз, как секретарь суда запишет в протокол судебного заседания, что, мол, судья разрешил «кивком головы»? Федорчук невольно улыбнулся, а прокурор подумал, что он не улыбается, а ехидничает. И все выразилось в неуклюжей фигуре и злобном лице Яроша.

– Скажите, Валентина Петровна! Но ведь какие-то предварительные результаты при осмотре вы получили? Что-то поняли для себя? – Вел свою линию защитник Маскаева, так он определил направление главного удара.

– Она девственница! – заявила Валентина Петровна.

9

Для суда и для всех, кто был в зале, слова гинеколога стали громом среди ясного неба. Оно было событием из ряда вон выходящим. Что случилось впервые у Сербенева Николая Викторовича за всю его практику. Он не смог бы такого представить даже в страшном сне. Ему никогда не снились сны о работе. И сейчас оказался бы самый худший из снов, как он посадил невиновного человека. Но он слышал о таких сновидениях, которые мучили его коллег. Хотя он не всегда понимал, отчего судье испытывать подобные страхи, если дело ведет следственный комитет, а ему, судье, приходится лишь проверять правильность и законность собранной доказательной базы, точность оформления и подлинность предоставленных материалов в уголовном, зачастую многотомном, деле. И он должен всего лишь переопросить свидетелей, потерпевшую и подсудимого, чтобы убедиться в истинности их показаний. В конце любого такого документа всегда стояла собственноручная подпись и стандартная для всех протоколов запись: «С моих слов записано верно, мною прочитано». Подписи и все записи в суде легко можно уточнить и перепроверить, если показать их самому автору.

В деле, что сейчас лежало на столе перед Сербеневым, уже в зале судебного заседания, где он не раз выносил вердикты подсудимым, все было исполнено по форме, и как бы правильно. Никаких в нем уловок и несоответствий в ходе предварительного изучения он не нашел. И сейчас механически перелистывал страницы дела, не замечая за собою, словно страдал неврозом навязчивых движений. Но в груди у него что-то трепыхалось, жгло и тревожило, как при сердечном приступе, который один раз ему уже довелось испытать.

Ну!.. Да!.. Всего того, что не хватало, и не оказалось в материалах расследования, размышлял он сейчас как жрец правосудия, ему давно показалось неправильным. Но зато все те материалы, что подшиты в деле, или он иногда шутил у себя в кабинете – «досье на пойманного преступника», не вызывали у него сомнений. У него давно наметанный глаз, еще с того времени, когда он служил следователем. Он порою сразу чувствовал даже подделанную подпись. Сейчас он, как и до этого, не находил в деле никаких записей о девственности и невинности потерпевшей. Нигде «о сохраненном целомудрии» не шло даже и речи. Он никак не мог найти сейчас ту страницу, где бы о девичьей непорочности звучало, и было бы отражено. И само дело, он, конечно, понимал, еще не приговор. Ему предстоит его сто раз взвесить, достаточно ли здесь того, чтобы состоялся обвинительный приговор. А если будет недостаточно, ему хорошо известно уже, он давно ведь не новичок в суде, чтобы не знать, как поступить дальше. И тут же он спрашивал самого себя, а много ли дел он отправил обратно, на доследование, и во многих ли вынес оправдательный приговор. И выходило, что за всю свою практику судьей, он лишь один раз вернул дело на доследование и не вынес ни одного оправдательного приговора. И тут он решил успокоить себя: «Не спеши, разберешься, тебя никто не гонит, время еще есть и легко избежать судебной ошибки!» Но он вспомнил слова председателя суда Сестерова, когда тот давал ему дело, неожиданно добавил: – Я надеюсь, вы меня не подведете!

И еще никак не мог взять в толк, кого само дело и его исход интересует больше – судью Сестерова или следователя Сунина. Сейчас, перелистывая его страницы, он заметил за собою, что не видит текста. Но почему-то хорошо видит, что за решеткой сидит большой мужчина, отец девочки, которая обвиняет его в изнасиловании. А изнасилованная, вдруг, по заявлению врача-гинеколога, оказалась «девственницей». И он тут ощутил, что, как иголками, кто-то колол ему сердце. И начали жечь душу слова следователя, сказанные совсем недавно. Сунин подталкивал его к мысли, что необходимо опросить Маскаева и, конечно, судебного врача. Как, мол, подследственный рассказывал ему об изнасиловании своей дочери. А врач, дескать, как и батюшка на исповеди, перед кем человек раскрывает свои тайны. Ведь они оба не из полиции, не из следственного комитета, и не из прокуратуры. Кому, если не врачу и не попу грешник открывает свою душу и тайны искушенного сердца! Потом Сербенев вздрогнул, он чуть не забыл, что ему звонили и из областного суда, рекомендовали отнестись внимательнее к рассмотрению дела по Маскаеву – «рассмотреть правильно». Он не смог припомнить, чтобы такое происходило у него раньше. Поэтому он не придал сначала всему никакого значения. Подумал, что обычная перестраховка руководства, ведь статья серьезная, до двадцати лет. Особо тяжкое преступление. И до недавнего времени – подсудность областного суда. «Кураторы» и должны оставаться такими. Он не первый день живет на белом свете. И только теперь до него стало доходить, что не так все просто. Но он все равно не мог понять, зачем и почему столько внимания к одному делу и так много «пожеланий». Ведь судили простого босяка, а дочь и мать – не были по статусу выше отца и мужа, тоже обычные бедные люди.

– Ваша честь! Позвольте все-таки уточнить, – заступник снова и снова раскручивал больную тему для всех, особенно для стороны обвинения.

– Спросите! – уже недружелюбно ответил судья.

– Анастасия Петровна…

– Подождите, – опомнился судья, – мы допрашиваем гинеколога. А вы кого хотите спросить?

– Ваша честь, речь, конечно, идет о гинекологе, пока она в зале судебного заседания! – заискивающе пропел Леха. – Но вопрос касается всех троих, знают ли они друг друга.

– Хорошо, спросите! – позволил судья.

– Анастасия Петровна и вы, Ирина, все-таки знаете или нет врача-гинеколога, Пичугину Валентину Петровну? Ведь она утверждает, что вас смотрели и другие гинекологи и даже хирург. И вы никого не запомнили? – торжествовал адвокат, понимая, что загнал их в угол.

Тут, без разрешения судьи, вскочил прокурор, а точнее, вылез, как толстый боров из хлева, как свинья в ермолке, и начал, в прямом смысле, визжать. Четкого, строго голоса или, скажем, командного или прокурорского у него никогда и не было – размазня размазней. Поэтому лет десять его не ставили прокурором и, может быть, не поставили бы и дальше, если бы не отец, у которого сохранились личные дружеские отношения с Раковой Натальей Евгеньевной, уже небезызвестной для вас, дорогие читатели – Натусенькой. Анатолий Сидорович Ярош был высоким красивым мужчиной. А Ракова и в город к нам присылала прокурорами только высоких, красивых и молодых парней. Надо сказать, что у нее сформировалось свое видение мужской красоты. И если бы Дорохов Иван Фролович не оказался бы таким, каким был, похожим на Эндимиона, он не смог бы понравиться ей.

Сын Анатолия Петровича много лет уже бегал заместителем прокурора и о лучшей доле для себя не мечтал, лишь бы не уезжать из родного города, а главное, из-под опеки отца.

– Я не понимаю, – раздавался визг прокурора, – каких еще гинекологов мы должны слушать в суде? Любая женщина за свою жизнь посещает ни один раз и ни одного гинеколога. Давайте всех гинекологов пригласим! Всю женскую консультацию!

Тут адвокат Федорчук вынужден был отреагировать на прокурорское хамство:

– Мы говорим в основном о девочке! Для нее это, может, первый гинеколог в жизни!

– Вы, Федорчук, провокатор, а не защитник! На вас будет мною лично написано представление в коллегию адвокатов! – брызгал во все стороны слюнями младший Ярош.

– Стойте! – наконец очнулся Сербенев. Он увидел, что суд превращается в неуправляемую перепалку сторон. И судья теряет над процессом свой контроль. – Прошу всех сесть! И помолчать! Эксперту была выслана повестка по почте, но он не явился в суд!

– Дайте мне одну минуту, и я приведу его под конвоем! – с места выпалил прокурор. Но выглядел смешным и глупым. И ему никто не поверил, что он сумел бы осуществить свои намерения.

– Андриан Анатольевич! Ставлю вам на вид, вы не можете говорить в суде без моего разрешения. Иначе, представление я напишу на вас! – сказал судья государственному обвинителю, который сидел от него слева, а сторона защиты – справа. И там же, ближе к Федорчуку, в первом ряду деревянных скамеек, сидели дочь и мать Маскаевы, где и на других рядах могли оказаться иные участники уголовного процесса, после того, как они свидетельствовали в суде, или просто представим присутствующих зевак. Но суды по изнасилованию всегда проходили и проходят в закрытом режиме и лишних людей в таких случаях туда не пускали.

Николай Викторович догадался, что потерпевшая лукавит. И если она задумывалась, как соврать, то за нее успевала сказать мать. Но вывести или выпроводить мать из зала судебного заседания было нельзя, так как девочке не исполнилось даже 14-ти лет. Лукавили они обе. С определенной целью. В деле не оказалось заключения сердобского эксперта и врачей-гинекологов, если верить Пичугиной, что Рондов смотрел потерпевшую с ними. Матери и дочери кто-то велел молчать и даже врать. Сербенев с ужасом понимал, что «приказчиком» мог быть только один человек, конечно, следователь Сунин.

Судья снова обратился к дочери и к матери Маскаевым:

– Я думаю, вы знаете, кто она? – и он показал рукой прямо на гинеколога, давая им понять, что лучше признаться, и не стоит врать.

– Да, знаем! – ответила Анастасия Петровна.

– Знаем! – подтвердила дочь.

– Адвокат, у вас есть еще вопросы к свидетелю? – спросил судья.

– Нет, – с пафосом ответил Леха.

– Присядьте, – сказал судья адвокату и обратился к гинекологу, осознавая в какую глупую и неприятную историю ее втянули. – Валентина Петровна, спасибо вам за пояснения, которые вы нам дали. Простите, что оторвали вас от работы, – судья извинялся перед ней за другое обстоятельство – за балаган. Он сейчас осознал, что адвокат перехитрил его. Потому что ему нужно было изначально пригласить судебного врача или «нашего профессора», как иногда Николай Викторович в шутку называл меня, а не позориться перед молодой выпускницей ординатуры, «девочкой из-за парты». Сербенев винил себя, но и тут же оправдывал: бывает, мол, с каждым, и даже с судьей. – Я вас благодарю и отпускаю!

Валентина Петровна стала уходить, но девочка, обвинявшая родного отца, вскочила со своего места и подбежала к гинекологу. На лице у потерпевшей словно горели чувства вины и стыда. Валентина Петровна остановилась и повернулась к Маскаевой Ирине. Та прошептала:

– Простите нас!

Мать схватила дочь за руку, потащила назад, ворча полушепотом:

– Куда ты лезешь, дура?

Валентина Петровна пожала плечами: от меня, дескать, ничего не зависит, как проводила экспертизу, о том и сказала. Но все участники судебного процесса и даже, судебный пристав и конвойные, эту сцену видели Зал судебного заседания, в принципе, оказался пустым. Зрителей, как в девятнадцатом веке, в судах давно не стало. А тем более, при таких судебных разбирательствах – особые специфические дела – как изнасилование, посторонних не могло быть. Может, позволили бы – родственникам, но и такое маловероятно, их тоже не пустили бы. А тут и родственников почти ни у кого из них не осталось. У жены – сестра в Липецке. У подсудимого – единственный брат в Казахстане, и тот от него отрекся. Да и сами Маскаевы не захотели бы, чтобы они присутствовали бы сейчас. Какой позор и стыд от одного факта рассматриваемого уголовного дела. Но скрывалась и другая причина, глубоко запрятанная и хранившаяся в изуродованном сердце и измученной душе жены Маскаева, и вероятно, уже – и у дочери.

А я на секунду представил, что творилось бы в зале, переполненном людьми в древние времена, или даже в суде присяжных… Скорее всего, по залу прокатился бы гул, а мужчины, в прошлые века, кричали бы в адрес 14-летней болтушки и ее матери:

– Да она ведьма! И родила ведьму! На костер мать! Сжечь живьем! А дочь – послушницей в монастырь!

И когда судья подтолкнул или вынудил сказать их правду, они несколько напряглись, но не покраснели, не стушевались, а лишь раздосадованные сели на свои места, понимая, что не удалось выполнить наказы Сунина, который их всему учил.

Только Леха-адвокат торжествующе подумал: «Грязно работаешь, Джунгар! Грязно! Неужели и в этот раз все сойдет тебе с рук?»

У Федорчука тоже могли оказаться промахи в работе, но не сговор со свидетелями или потерпевшими. Он никогда не учил своих подзащитных врать, и отказывался от их защиты, если они такое допускали. Но какие-то мелкие ошибки и недочеты в его работе проявлялись. Но прокуратура и следственный комитет раздували их до таких размеров, что его оплошность выглядела, как преступление. Представления на него поступали в Пензенскую коллегию адвокатов с поразительной педантичностью.

…Судья продолжил заседание. Тяжело поднялся из-за стола. Говорил стоя:

– Ну, поскольку, дело обстоит так, что мы должны увидеть судебного врача… Андриан Анатольевич, вы можете обеспечить его явку, если он не болен?

– Я думаю, да! – промямлил прокурор, потому что чувствовал, что дело обстоит совсем не так, как говорил ему недавно Сунин. Тот скрыл от него подводные камни, поэтому он и попал сегодня в суде, как кур в ощип. – «Ну, теперь он у меня получит», – зло подумал о Сунине Ярош. Он даже нецензурно выругался про себя. Но если бы от него это кто-нибудь услышал бы сейчас, то обратил бы внимание, что ругается он как ребенок, смешно и по-детски.

– Объявляю перерыв на сорок минут.

– произнес в зал судья, – и прошу участников процесса снова собраться здесь! – Махнув, широкой полою, как запахом, черной мантией, словно Воланд, он на время покинул зал суда.

10

Во время перерыва Ярош нырнул к судье Малашину. Им был служитель Фемиды без подбородка и без принципов. К судье Сербеневу Ярош не пошел, чувствуя себя опозоренным, и даже униженным как никто другой. Вообще оказался сегодня в деле не на высоте привычного положения. Хотя понимал, что нужно сейчас винить только Сунина. Он стал разыскивать меня по телефону. Набирал номер и тихо бурчал под нос, о чем слышал только один Малашин.

– Сейчас придет Петрович! Он расставит все по своим местам. А то, гляди, гинекологи стали экспертами…

Ярош уповал на меня, потому что я вел себя раньше достаточно жестко по отношению к подсудимым. Очень рьяно и резко я отстаивал свои заключения. Ухитрялся в то же самое время шутить и даже ехидничать над адвокатами. Прокурор отчасти уважал меня за ясные формулировки, а главное за то, что он считал меня сильным игроком, как бы на поле, где я выступал на стороне обвинения. Но я всегда понимал, что я и должен отстаивать свои выводы, которые следователи закладывали в основу обвинительного заключения, а судья – в вынесение приговора.

На столе в моем кабинете звонил сотовый телефон, на экране которого высвечивались обозначения абонента Яроша – «баловень судьбы». Я знал, что сегодня начался процесс, а скорее, даже не процесс, а правильнее назвать само действо – эксцессом или экзекуцией русского моряка Маскаева.

Я попросил регистратора Олю взять трубку и сказать, что я, мол, занят – на вскрытии. Она выслушала по телефону прокурора и передала мне, что он просит срочно перезвонить ему. «Началось!» – подумал я. А вообще, у меня это уже не вызывало удивления. Я не думал, а даже был уверен в том, что Сунин не сможет обставить дело так, чтобы ложь походила на правду – не был он умным человеком и профессионалом своего дела. Хорошо умел прогибаться и гнуть спину, но не имел гибкого ума…

Снова звонил телефон, я не хотел брать трубку. Оля, опять видя мои сомнения, в очередной раз взяла удар на себя. Она включила мой телефон на громкую связь, и тут же из динамика раздался вопль Яроша, словно потерпевшего, которому что-то пихали в задний проход:

– Скажите Сергею Петровичу! Если он сейчас же не появится в суде, я вышлю за ним конвой! – и отключился.

Но статья об уголовной ответственности в новом «Уголовном кодексе РФ» осталась одна, «за дачу заведомо ложного заключения», а статьи за отказ от дачи заключения, увы, уже не осталось. Имелось в виду, без уважительных причин, а я бы их уж нашел. Я говорил сейчас об этом Оле, но, наверное, хотел, чтобы услышал меня безграмотный прокурор.



…Судья решил не идти на поводу у адвоката.



– Сергей Петрович! Вы ведь освидетельствовали Маскаева?

– Да! – ответил я.

– Скажите, вы же помните, что он вам говорил при освидетельствовании?

Вот так просто, не особо мудрствуя, служитель Фемиды решил сделать из меня свидетеля проступка подсудимого. Типа того, что Рондов может знать, как Маскаев насиловал свою дочь, потому что он ему рассказывал. А врачу, как и попу, говорят всегда правду. Они теперь хотели заручиться моими пояснениями. И не хотели допускать даже мысли, и после показаний уже гинеколога, что я мог быть в этой истории не на их стороне. Я вспомнил слова Лехи адвоката: «не играйте в карты с шулерами»!

– Какое это имеет значение? – я несколько возмутился от желания судьи. – Анамнез, который я собираю, он не протокол допроса! Судебный врач расспрашивает свидетельствуемого об обстоятельствах дела, чтобы сравнить их с характером и возможным механизмом образования повреждений! Но только с медицинской точки зрения и не квалифицирует юридический аспект самого вопроса. Я не могу Маскаева под конвоем доставить в суд, как собирался сделать со мной прокурор! – Я умышленно напомнил Ярошу его глупую выходку, чтобы он хоть как-то научился уважать в принципе даже не меня, а службу судебной медицины. Чтобы ему не думалось, что прокурор решает все. Хотя я уже начинал склоняться к мысли, что в современной России, оно так и есть. Мельчает, думал я, плеяда судебных врачей. – Ведь я смотрел не только подозреваемого Маскаева, – продолжал я наступать, – кем он считался на тот момент, но и Ирину Петровну Маскаеву. И могу пересказать, что говорила она!

– Нет, не надо! – резко оборвал меня судья.

Мне показалось, что мои слова припечатали его к спинке кресла, потому что Сербенев понимал, какой получится весомый аргумент в копилке утверждений, что он уже услышал от гинеколога. Сейчас он очень не хотел, чтобы оно прозвучало вновь.

– Ирина Петровна! И вы, Анастасия Петровна! Знаете ли вы этого человека? Вы встречались с ним? – теперь уже сам судья, а не адвокат, задавал вопрос потерпевшей и ее матери, как задавал им Федорчук в случае с Валентиной Петровной. В этой ситуации Сербенев акцентировал внимание на мне.

Но не та, не другая оказались не подготовленными следователем следственного комитета к подобному развитию событий. Ведь я должен был прийти и нести бред сивой кобылы, так сказать, озвучить несуразные и несоответствующие действительности пояснения запуганного Маскаева.

Теперь я удостоверился во всем окончательно. Но, как и чем они смогли запугать его, я пока не знал. Когда я заходил в зал судебного заседания, адвокат (в целом радушный и позитивный человек) мне подмигнул. Легко оказалось догадаться, что оно значит – не меньше, как Маскаев отказался от своих показаний и явки с повинной. Он вырвался из лап и оков Сунина и вообще – из сердобского отделения следственного комитета по Пензенской области. Теперь его возглавляла Сологубова Анна Викторовна. Сунин за глаза называл ее Нюрой, и не скрывал, что вкладывал в ее имя уничижительный смысл.

Потерпевшая и мать встали. С растерянным видом оглядывали зал. Они, словно, кого-то искали. Адвокат и я знал, что им нужен сейчас только Сунин, чтобы спросить, как им отвечать на вопрос судьи. Лехе даже показалось, что их сомнения стали понятны и всем участникам процесса. И мать, и дочь находились в состоянии тех людей, которых зомбировали. И сейчас согласились бы, чтобы судья ответил за них сам, так, как правильно нужно было бы сделать.

Сербенев Николай Викторович, всегда уравновешенный, спокойный, отдающий себе отчет в любой ситуации, не выдержал и повысил голос, но не до крика:

– Хватит врать! Говорите правду! Мне что, вызывать всех врачей?.. Правду! – менял он тон голоса, выпрямляя спину, и величаво возвысился над столом. Стало понятно, что он высокий ростом, а судейская мантия, когда он шел в зал, его только укорачивала.

– Да… знаем… Да… знаем… – друг за другом пролепетали дочь и мать.

– Садитесь! – уже более спокойно и снова сгибаясь над делом, что лежало на столе, проворчал судья.

– А на каком основании? Кто вам поручал? – прокурор спрашивал меня без разрешения судьи, а тот при этом молчал.

– Я привез документ… Без конвоя! – ерничал я на последней фразе.

Прокурор что-то промычал себе под нос, но в полемику вступать не стал.

– Сергей Петрович! – озабоченный судья возвращал меня в русло рассматриваемого уголовного дела. – Сейчас у нас такая ситуация, когда лучше не выходить за рамки исследуемого вопроса! – тихо сказал Сербенев, словно, чтобы слышал я его один, но услышали, конечно, все.

Я вынул из большого черного полиэтиленового пакета, с которым я вошел в зал судебного заседания, постановление Сунина.

– Вот, тот самый документ!

– Поднесите! Покажите его мне! – попросил судья.

Я взял с собой оригинал и заранее подготовленную ксерокопию и, дойдя до стола судьи, подал ему оригинал. Сербенев убедился в подлинности постановления и вернул его мне.

– Секретарь суда, выпишите повестку в суд для Сунина! – обратился судья к толстой девушке, сидевший за столом.

Я знал, что такая повестка у следователя уже имелась. Когда я снова дошел до трибуны и повернулся лицом к судье, тот задал мне вопрос с более серьезным профессиональным подтекстом:

– И Маскаева Ирина Петровна зарегистрирована у вас в едином журнале для освидетельствования живых лиц? Я правильно понимаю?

– Ваша честь! Я не занимаюсь подтасовками! – словно напоминал я о своей честности.

– Сергей Петрович, я вам задал обычный вопрос в рамках судопроизводства! – парировал судья, и мне стало неловко, что я продолжаю выеживаться.

Тогда я вытащил опять из пакета журнал, с заранее сделанными закладками, и отдал его в руки судье. Николай Викторович увидел, о чем он спрашивал меня, и обратил внимание – подписи Сунина о том, что тот забрал заключение по Маскаевой Ирине в журнале не оказалось. Теперь судья понимал, что экспертиза есть, но ее не оказалось в деле, и она не легла в основу обвинительного обоснования.

– Тогда я снова спрошу вас, уважаемый эксперт… – голос судьи дохнул прохладой, он отодвигал в сторону все наши прошлые годы общения, чтобы оставаться беспристрастным. Он пока не хотел допускать мысли, что преступление совершенно следователем, продолжал надеяться, что по каким-то причинам произошла дикая случайность. Он допускал, что хитрые измышления в следственном комитете могли иметь свое место, но он никак не мог понять в таком случае подоплеки, мотива служебного подлога. За решеткой – обвиняемый, в первом ряду сидят потерпевшая и ее мать, но вряд ли они обладали такими связями, чтобы влиять на следственный комитет и изменить ситуацию по своему усмотрению. Тут судья довел свой вопрос до конца:

– …То есть, вы провели судебно-медицинскую экспертизу по девочке Маскаевой Ирине Петровне?

– Ваша честь, вы совершенно правильно поняли. Я провел экспертизу с участием гинеколога Пичугиной Светланы Анатольевны, в этот же день мы осмотрели потерпевшую с гинекологом Пичугиной Валентиной Петровной и хирургом Талыбовым Садыком Наджаповичем. А через две недели я снова обследовал девочку с врачом-гинекологом Грибенко Ириной Алексеевной.

– И вы сделали заключение? – уточнил судья.

– Нет, ваша честь! К сожалению, не сделали. Все мы, кто участвовал в проведении экспертизы, пришли к однозначному выводу, что девочка – девственница! – Я начал подбирать слова, чтобы они не звучали слишком грубо или постыдно. – При исследовании подозреваемого, или правильнее сказать, на тот момент, уже подследственного, а сейчас подсудимого, размеры его половых органов оказались таковыми, что отличало его от обычного среднестатистического мужчины. Они слишком велики. Мы пришли все к одному выводу…

– А вы что, и его смотрели с гинекологом, – перебил меня судья.

– Неудивительно, – захихикал прокурор.

– Нет, Ваша честь! Просто я не спешил давать заключение по девочке, пока не обследовал подозреваемого.

– А что от этого менялось? – опять встрял прокурор.

– Мы все пришли к одному выводу, что полового акта между отцом Маскаевым и дочерью Маскаевой не было. У нее вообще ни с кем его еще не было. А в случае с Маскаевым Петром Федоровичем его не могло быть в принципе! В противном случае, у нее были бы разрывы не только девственной плевы, а возможно, слизистой и стенки влагалища, как при родах, а также, если допустить другие формы насилия, у нее был бы разрыв заднего прохода, слизистой и самой стенки прямой кишки. Я довел до сведения следователя полученные данные. Сунин знал об этом от меня лично, и я ознакомил его с результатами освидетельствования. И там, где я пишу выводы, или то же самое, что заключение для суда, мы все, участники обследования девочки, изложили наши сомнения. Но следователь продолжал настаивать, что девочка изнасилована своим отцом. Тогда мы обратились с ходатайством о проведении комиссионной судебно-медицинской экспертизы в областное бюро для устранения возникших противоречий, чтобы избежать абсурдных заключений!

– Заключение у вас с собой? – наконец до конца прочувствовал ситуацию судья.

– Конечно! – тут уже уверенно ответил я.

– Могу ли я на него взглянуть? – спросил Сербенев у меня разрешения, и я понимал, что в зале судебного заседания ему не требуется письменного постановления. Я снова достал из черного пакета два экземпляра заключения: одно, которое должен был забрать следователь комитета, второе, что остается у меня в архиве и хранится 75 лет, если мне не изменяет память. Я подал ему оба. Он формально пролистал их, обращая внимание на сам факт их наличия.

– Хорошо! Пусть они будут у вас! – на сих словах судья вернул мне оба экземпляра. – Я приглашу, как уже говорил, в судебное заседание Сунина, и мы попробуем полностью разобраться в этом вопросе. Вам, Сергей Петрович, за все спасибо! Вы можете быть свободны!

Я вышел в коридор здания суда, не покидая его через выход с «рамкой», где находились приставы. Сел на деревянную лавку. Здесь меня окружали двери, ведущие в разные залы судебных заседаний, откуда, из одного из них, я только что вышел.

Потом я узнаю от адвоката, что происходило после меня и как накалялась ситуация в самом большом помещении для судебных заседаний, где чаще всего проходили серьезные процессы. Поэтому только здесь была металлическая клетка для подсудимых.

11

Мечта о состязательности судов, как в нашем провинциальном городке Сердобске, так и во множестве таких же провинциальных городах, что по численности населения составляют почти всю Россию, оставалась только мечтой. Да и саму Пензу, захолустный областной центр, можно смело назвать – небольшой провинциальной городишко.

– То, что экспертиза не попала в материалы уголовного дела, – говорил Федорчук, после того, как выпросил себе слово, – хочу лишь предположить, она перечеркивает обвинительное заключение Сунина. А медицинский вердикт эксперта Огули из Липецка носит ненаучный, неграмотный характер. Из всего этого следует, что подсудимый невиновен!

– Ваша честь! – почти закричал прокурор. – Я так же могу сказать, что адвокат с экспертом в преступном сговоре.

– Клевета! А клевета – это уже уголовное преступление! Прошу слова прокурора занести в протокол судебного заседания! – спокойно возразил Федорчук.

– Прошу всех не нарушать протокол самого заседания! – неожиданно сорвался на грубый тон судья. – Мы перенесем заседание! Я должен подумать и определиться с датой! – И он снова механически начал перелистывать дело. А прокурор с адвокатом продолжали начатую перепалку, в которой на невиновности Маскаева настаивал Федорчук, и о сговоре защитника с экспертом утверждал Ярош, и при этом сильно разорялся. – Если вы не прекратите, я буду ходатайствовать о замене вас обоих в процессе, – после последних слов судья неожиданно встал и начал выходить из зала заседания, не обозначив и не объявив окончания слушаний, что было необходимо по судебному протоколу. Сербенев словно впал в забытье и секретарь суда с опозданием произнесла:

– Встать! Суд идет!

Тяжело проходя мимо меня, он буркнул:

– Зайди!

В кабинете у Николая Викторовича я чувствовал себя уютно и хорошо. Он был человеком приветливым и радушным, хотя и малоразговорчивым. Улыбался или смеялся нечасто, но угрюмым никогда не становился. И даже в этом случае, где мог серьезно задуматься и обозлиться не только на Сунина, но, возможно, и на меня, он продолжал строить отношения по-доброму, искренне, без утаек и скрытого негативного смысла. Таким он казался всегда. Но меня неожиданно прострелила мысль, а не мог ли он мне таким только казаться?

– Николай Викторович! Но ведь очевидно даже для меня, человека не сильно сведущего в судопроизводстве… Маскаев мог прижимать свой половой член к половым органам девочки и даже – я допускаю: и «да» и «нет» – причинить надрыв края девственной плевы. В таком случае его деяния следует расценивать, как развратные действия, а здесь статья до пяти лет (я ошибался, но он не поправил меня), поправьте, если ошибаюсь. И только тогда, когда бы у него произошло семяизвержение, и семенная жидкость попала бы в половые пути девочки, сперматозоид оплодотворил бы яйцеклетку, и девочка забеременела бы, только в таком, исключительном случае, надо было бы считать половой акт состоявшимся. Так разъясняется и трактуется применение статей в комментариях к уголовному кодексу. Но девочка не беременна. И половым актом мы называем – введение полового члена во влагалище. Но о каком введении можно говорить, если проникновения во влагалище не было. Она девственница. Это первая, самая гадкая и ужасная ложь Сунина, которая открывает двери во всю его подлую и продуманную историю обмана!

– Ну, ты же, Сергей Петрович, пишешь в своем заключение, которое показывал мне, что есть надрыв девственной плевы. Об этом же пишет и эксперт Огуля. – Сербенев не мог еще что-то для себя уяснить.

– Да, но мои два сложенных пальца, указательного и среднего, не смогли пройти в естественное отверстие девственной плевы. Оно пропускает лишь кончики моих двух вместе сложенных пальцев. У меня небольшая кисть и малая окружность самих пальцев. Я измерял. Вычислил диаметр отверстия. Учел размеры половых органов предполагаемого преступника, в данном случае, Маскаева. И здесь самый большой нонсенс. Самая большая нелепица. Полового акта не было! Нет разрыва девственной плевы, доходящего до его основания. А ведь только за одно это он получил бы двадцать лет тюремного заключения!

Николай Викторович с осторожностью прервал меня:

– Я в его случае рассматривал двадцать пять лет… По совокупности статей! – объявил судья, хотя мог скрыть свои истинные намерения.

– Она могла причинить надрыв сама себе при расчесывании промежности, когда у нее были, черт возьми, глистные инвазии! – и я почему-то тут вспомнил про ее грязные носки. – Вы правильно поступили бы, если бы вернули дело на доследование! – боролся я за судьбу подсудимого и за свою честь, как будто Маскаев был моим родственником. Но может больше всего я не хотел пропустить в суде ложь Сунина?!

– Мне легче вынести оправдательный приговор, чем вернуть дело на доследование! – сказал судья, признаваясь в чем-то сокровенном, но я не понимал в чем. Я не знал хорошо судейскую кухню, а если глядеть правде в глаза, я вообще ее не знал.

– Ну, так вынесете оправдательный приговор! – чуть не вскрикнул я от радости.

– Сергей Петрович, комиссионной судебно-медицинской экспертизы, я думаю, не избежать! Давайте подождем ее результатов! Вы же сами обрекли нас на такое развитие событий! – так он закруглил наш разговор.

А на следующий день в мой кабинет ворвались Сунин с Сологубовой. Нюра остановилась в дверях, тяжело дыша, отодвигая свой огромный зад от дверного проема, чтобы закрыть тут же дверь, и произнесла первые слова, с трудом переводя дыхание:

– Сергей Петрович! Вы нас режете без ножа!

Я понял по первым словам, что «пожар» начался и разгорался. У них горели не только пятки, но и голые задницы, как будто и то и другое смазали скипидаром, или открытое пламя горелок поднесли к чувствительным местам. Большой радости мне их откровения не доставляли. Я снова чувствовал приближение для себя плохих перемен, хотя все еще не переставал терять надежды на естественную правду и торжество справедливости.

– Мы отправляем дело в суд по изнасилованию, а вы в суде заявляете, что потерпевшая девственница! – свирепела Анна Викторовна, и очень сильно становилась похожей на доярку с неудоями, а я словно оказался той коровой, что не дает молока и лягается.

– Я обо всем сказал вам!.. Игорь Николаевич!?.. – обратился я к главному виновнику. – Мое мнение вам известно!

– Кстати, Петрович, а где заключение? Я заберу его? – наконец, Сунин взял заключение и расписался за него.

Тут Нюра взорвалась пуще прежнего:

– Игорь, ты вынес постановление, а заключение не взял? Ты забираешь его только сейчас? Когда дело рассматривается уже в суде? – доходило до Сологубовой тяжесть содеянного Суниным, или ужас проступка подчиненного. А ведь она тоже проверяла дело и подписывала обвинительное заключение. И тут она вспомнила, как Игорек в тот самый вечер, когда они задержались с ним на работе, приобнял ее, повалил на стол и два часа занимался с ней сексом. А она стонала и уливалась жидкостью оргазма, как ерничал Сунин, «плавунцом». И только, когда собрались уходить, обнаружили, что входная дверь в кабинет оказалась открыта. Всю амурную картину видел следователь Утешкин, неожиданно заглянувший в дверь. Пройдет время и он станет о ней рассказывать «под большим секретом».

– Сергей Петрович! Но если дело вернется на доследование, нам крышка! – взмолилась Анна Викторовна, у которой подходил срок на получение очередного звания, майора. И об этом тоже успел рассказать Утешкин.

А Сунин с ее помощью получил уже не только должность заместителя, но успел нацепить погоны подполковника. У него складывалось все хорошо. Он двигался к намеченной цели.

– Но что я должен делать сейчас? Дело в суде. У меня есть, конечно, друзья в областном бюро… Если назначат комиссионную экспертизу! – подводил я их к страшному признанию. Только Сунин вдруг напрягся, подозревая меня, что я вряд ли начну помогать им в грязном деле. – Ну а вы-то что хотите?

Анна Викторовна решила прямо, без обиняков, начать рассказывать мне всю правду. Она почему-то посчитала, что я свой в доску, как будто для них человек давно проверенный и надежный. И мы, вместе с Суниным, должны быть уже повязаны общими делами, когда сажали и не таких, как Маскаев. Но Сунин знал, что я далеко не свой, и никогда им не становился, и не шел на поводу следственного комитета. Тут я заметил, как он усиленно и тайно моргает и подает знаки Нюрке, чтобы та не сильно распалялась и откровенничала со мною. Нюрка притормозила, как будто натянула вожжи, пристегнутые к своим женским чувствам, и говорить продолжила уже сдержаннее:

– Нам надо, как все было, и как все шло!

– То есть, Маскаев насильник и вводил свой половой член во влагалище дочери? А она девственница! – переспрашивал я, заостряя и фокусируя свой вопрос на том, что они и так хорошо знали, я думаю, даже лучше меня, и врали.

– Пусть будет так, как написал Огуля! Это «пусть» и подтвердят на комиссионной экспертизе! – Нюра стала говорить фигурально, словно витиеватыми речами готовилась к тайнописи. При всем она скособочилась и косыми глазами уперлась в пол, будто я должен был разглядеть признаки ее стыда. Но я не мог купиться на лживую позу, и увидеть в ней совестливого человека. Сунин стал тащить Нюрку к выходу, а она все еще продолжала вроде как просить и хлопотать: – Сергей Петрович! Я думаю, нам еще долго работать вместе, и мы должны понимать друг друга!

– Да, Десятый, дружи с нами! – хохотнул Сунин, как хитрый долговязый бесенок.

После всего не прошло еще и суток, как я оказался в кабинете прокурора. Он нашел убедительный предлог, чтобы я теперь сидел у него. Я понимал, что они все стали сильно бояться последствий, если дело по Маскаеву развалится и скандал, разразившейся в суде, и продолжение его, может сказаться для них для всех тяжелым и печальным исходом.

Каждый из них еще не знал, кто и за кого играет. Но пожар предстояло все равно тушить. Нужно было спихнуть вину на другое лицо. На кого угодно, но главное, отвести от себя. Прокурор решил, что виноватым субъектом следует обозначить следователя. Взваливать всю картину позорного шабаша в суде именно на комитетчиков. Ярош немедленно доложил о неприглядной картине первого дня судебного заседания Раковой. А Наталья Евгеньевна приказала вывернуть наизнанку отделение следственного комитета, но дело не разваливать. А продолжать тащить изо всех сил. Насколько окажется возможным. А когда будет уже невозможно, она сама, мол, ему перезвонит и скажет, что делать дальше. Потом добавила:

– Ты же читал и подписывал! Я тебя на другого прокурора поменяю! Найди эксперта! Говори осторожно. Подумай, как обезопаситься от него. Я со своей стороны сделаю все необходимое. Не выпускай дело из-под контроля. Докладывай мне ежедневно. Не просри свою должность! – И она отключилась, не прощаясь.

Ярош уже в выключенный телефон кричал:

– Слушаюсь, Наталья Евгеньевна! Слушаюсь! – и только потом обнаружил, что абонент уже отключился и сказал для себя: – «Всех найду! Все переверну! Всех проучу!» – И тут оглянулся, озираясь по сторонам, и вспомнил слова грозной руководительницы – «говори осторожно». Поэтому начал шарить по кабинету, везде заглядывать, думая про себя: – «Ведь еще и «прослушку» могут поставить. Ни на кого нельзя положиться!»

Когда я вошел к нему в кабинет, то своего «жучка» бросил за майку, за пазуху. Он проскочил и провалился до самого поясного ремня у брюк. Ярош двинулся мне навстречу. Приобнял, начал ощупывать: провел рукой по спине и три или четыре раза похлопал по груди, а затем и по животу:

– Вот, вот, Петрович! Не толстеешь, как я! Проходи, есть о чем поговорить!

12

– Ты ведь, что думаешь, – продолжал седобский нытик, – я им теперь все с рук спущу? Они плохо меня знают. Представляешь, как он меня подставил?

Я догадывался, что прокурор говорил о Сунине, но он не произносил его фамилию вслух, такая у него была конспирация. Простая и примитивная. А что еще я мог ожидать от баловня судьбы, сына умного и честного судьи, на детях которых, как я уже упоминал его собственные слова, – «природа отдыхает». Потом он нагнулся ко мне и прошептал:

– Я тебе честно скажу, я ведь дело не читал!

У меня внутри что-то екнуло и оборвалось, не забыл ли я включить «жучка», и слышит ли мой друг, «электронный свидетель», от районного прокурора такое признание, которое тянет на уголовную статью со всеми вытекающими последствиями, как он подписывал липовое дело. А теперь словно, кается и боится самого себя, и ищет у меня поддержки и понимания, а главное, наверное, ждет, что я ему подскажу или обмолвлюсь, как ему спасти свою овечью шкуру, а с нею и должность с хорошим окладом и гарантированной большой пенсией. Не то, что у нас, у судебных врачей. И вообще, у врачей, от кого пользы государству, может, больше, чем от таких прокуроров. Чтобы разговаривать со мною дальше, он снова выпрямился, одернул на пузе прокурорский китель, и изобразил из себя подлинного блюстителя закона.

– Вот здесь, где ты сейчас сидишь, и он напротив сидел… Я спрашиваю его, не будет ли по делу у меня проблем? Нет ли там, Игорь Николаевич… – и тут мне показалось, что Ярош вздрогнул, что обнажил имя «Сунина», – подводных камней или каких-нибудь нюансов, что я могу еще не знать?.. А он мне: – «Нет, что вы, Андриан Анатольевич, все нормально, все чисто, явка с повинной!» – И понимаешь, Петрович! Я-то верю! Как им врать мне? А работать, как дальше собираются? Я с такими прощелыгами прощаюсь! Зачем мне следователь врун? Почему ты, Петрович, не пришел ко мне раньше и не рассказал все сразу? Я бы им ничего не подписал! – он стал говорить в открытую, и я гадал: то ли он забыл о мерах предосторожности, то ли уже решил, ему бояться нечего и вся ответственность, в любом случае, ляжет на Сунина. Но я и тогда и до сих пор не верил в искренность слов блефовавшего передо мной районного прокурора, которого я теперь редко видел в судах. И появление его в процессе по рассмотрению уголовного дела – по Маскаеву, как государственного обвинителя, меня настораживало, если не сказать больше. Хотя у меня могло уже складываться предвзятое отношение на его счет. Но Ярош и сам мог еще не знать о планах следственного комитета. А правильнее сказать, о планах полковника Хомина. Этому рыжему пройдохе не мешал даже генерал, номинально продолжавший числиться начальником следственного комитета области. Но от работы тот практически отошел и подключался только тогда, когда его кто-то просил об «услуге». Он перепоручал ее преданному полковнику, и тот блестяще исполнял любую просьбу генерала. Но хитрая волчица Ракова ждала от генерала собственных активных действий, чтобы сломать ему хребет и тем самым избавится от него навсегда и связей его жены в Москве. В работе она хотела опираться только на полковника Хомина и план у нее на такой счет уже был.

– Вот поверь мне, Сергей Петрович, назначим комиссионную экспертизу! Дождемся результатов. Если они подтвердят твои умозаключения, Сунину больше не служить в Сердрбске! Со мной, уж точно! Или вообще ему не место будет в комитете, – рассказывал мне сказки прокурор. Мне его откровения не очень нравились. Мое безучастное выражение лица отразилось на его риторике и ему стало понятно, что меня беспокоило нечто другое, поэтому он начал со мной быстро прощаться и жать мне руку:



– Ну, спасибо, Сергей Петрович, что зашел!

Мы оба одинаково понимали суть проблемы, но с разным подтекстом.

…Адвокат, тем временем, встречался с Маскаевым в СИЗО и пытался разговорить его и узнать ту правду, что была нам с ним необходима. Я тоже хотел ее знать. Я был уверен, что он ее скрыл, когда общался со мной в отделении судебной экспертизы. Что-то осталось за его тревожным молчанием и конвульсивными попытками исповедаться. Он явно хотел и искал помощи в моем лице.

Федорчук тоже чувствовал и рассказывал мне, что подзащитный что-то не договаривает. И само «что-то», как казалось Лехе, могло стать очень важным аргументом. Здесь же Петр Федорович много рассказывал, как плохо они с женой жили, и он, мол, ощущал ее мерзкое отношение к себе. Видно, не любила, как добавлял он потом.

– Встретились мы молодыми. Я пришел из армии в форме моряка. Одна только бескозырка на моей голове чего стоила, – он с гордостью вспоминал свою службу в советских вооруженных силах, и ему было что вспомнить и чем гордиться. – В Тихом океане тогда произошло. Американцы границу морскую нарушили. А мы их решили вытеснить. Стрелять нельзя, не война же. Накануне развала империи нашей случилось. Американцы вели себя нагло. Торпеду пустить тоже нельзя. Поддавливали всем корпусом. Махины две огромные, оба больших боевых корабля. Ну и стукнулись своей кормой о его нос – форштевень. Пробоину заделывали клиньями деревянными, мешками с паклей. А воды соленой и холодной все равно набралось в трюме. Пять часов по грудь в воде стоял. Потом в лазарете долго лечился. Пневмония у меня приключилась…

Никак не хотел говорить Маскаев о чем-то главном. Адвокат чувствовал и ждал признаний, почему доверитель написал явку с повинной, и продолжает таить, умалчивать или уж не кается. Леху не покидали муки сомнений, но он решил попридержать смутные предположения и перенести обсуждение их до окончания следующего судебного заседания. Он надеялся, что развеются глупые надежды у Петра Федоровича на обещание Сунина об условном сроке наказания. И пока не мог понять, как он на такую чушь повелся.

Повторное заседание назначили довольно скоро. Я тоже его с нетерпением ждал, чтобы Маскаев, наконец, осознал, что ему грозит на самом деле, если суд признает его виновным. Хотя, как обвинение могло состояться, у меня никак не укладывалось в голове. Я продолжал верить судье и снова радовался, что им назначили в запутанном деле Николая Викторовича Сербенева, а никакого другого стража правосудия. Я думал о нем в очередной раз, что он оставался человеком и судьей с безупречной репутацией. Спрашивать у него по делу я больше уже ничего не мог и не стал бы по этическим соображениям. Только надеялся и дожидался, когда опять увижу Леху. Теперь, называя его агентом национальной безопасности, я вкладывал в сравнение особый смысл, вроде, как в деле по Маскаеву решался вопрос безопасности всей страны. Как будто только на нем на одном лежала теперь вся ответственность и судьба самого уголовного дела и, в первую очередь, подсудимого, или даже мне казалось, всех таких подсудимых в нашей стране.

Сунин появился в зале судебного заседания бодрячком и безо всякого опасения перед теми вопросами, которые он уже предвидел, если ему их зададут. После очередной формальной процедуры заслушивания, судья спросил:

– Игорь Николаевич! Вы назначали потерпевшей судебно-медицинскую экспертизу?

И тут лучший следователь в сердобском межрайонном отделении следственного комитета стушевался. Хотя готовился к такому вопросу. И вдруг, словно забыл ответ, не раз обыгрывая его в своей голове и репетируя, как он скажет в суде. Он замешкался, чтобы подобрать нужные и правильные слова. Искал те, которые точно выразят смысл его речи. Но не сразу их почему-то сейчас находил, осознавая, на какой зыбкой почве он стоит. Даже понимал, что под ним будто болото, а ни почва и ни грунт, а жижа или грязь, которая может засосать его всего с головой. И он никогда уже не станет генералом. Испугавшись, он подумал, что его собственное дело для него самого может обернуться судимостью. Он уже доложил полковнику Хомину о курьезах первого судебного заседания. Как никогда он надеялся, что Хомин спасет его и не даст погибнуть, в фигуральном смысле, от безумных судебно-медицинских умозаключений. И тут Сунин неожиданно вспомнил о полковнике Сестерове, наркомане и выпивохе, который служил уже в управлении. И не мог понять Игорь Николаевич, как Мишаня Сестеров находил со мной общий язык, с внесистемным экспертом. Только по моей вине, он считал, вляпался в поганую историю с Маскаевым.

– Да, Ваша честь! Но как потом выяснилось, наш эксперт не смог дать ответов на поставленные вопросы, – так начал врать подполковник Сунин.

Адвокат сразу понял, что Джунгар забрал у меня заключение. И хорошо изучил его, чтобы суметь найти в нем слабые места и умело на них надавить.

– У прокурора есть вопросы? – спросил судья. Но Ярош попал под гнет областного прокурора Раковой и трепыхаться не стал и не хотел. Куда ему бежать от такой своей зарплаты. Где и кому он нужен, уволенный на пенсию прокурор-правдолюб или вольнодумец. Он покрутил головой из стороны в сторону. – Сторона защиты? – обратился судья к адвокату.

– Да, Ваша честь! У меня есть вопросы к следователю! – Федорчук, конечно, ждал этого момента, и больше всего хотел, чтобы слышал сейчас подзащитный. – Игорь Николаевич, скажите, – начал Леха, гроза прокуроров и следователей, и испугался, что может вылететь из его уст придуманное им прозвище Сунину, «Джунгар», – вы обещали подсудимому условный срок за покаянное признание?

– Возражаю, Ваша честь! – приподнявшись, изрек Андриан Анатольевич.

– Алексей Игоревич, вы можете переформулировать вопрос? – судья не стал снимать его с обсуждения, понимая, что следователь не такой уж дурак, чтобы добровольно накинуть себе удавку на шею.

– Легко, Ваша честь! Подсудимый верит, что получит условный срок наказания и поэтому согласился, написать явку с повинной! – переиначил адвокат вопрос следователю, хотя, по сути, они были одинаковыми. Но Джунгар не уловил таких тонкостей.

– Ваша честь! Протест! Следователь не может и не должен уговаривать или обещать! – с места закричал вдруг осипший Андриан Анатольевич, жалея, что накануне обожрался мороженым и застудил голосовые связки. Теперь срывал и сажал голос в неожиданном для себя крике.

– Протест отклонен! – судья не видел опасности в вопросе адвоката и понимал, что и защитник об этом тоже знает. – «Неужели тянет время»? – подумал слуга закона.

– Я не мог такого обещать! Судьбу подсудимого решает суд! Явка с повинной – личное и не принудительное волеизъявление, тогда еще подследственного, в надежде на смягчение приговора суда. Маскаев добровольно начал сотрудничать со следствием. И возможно, суд это все учтет! – отрезал от себя Игорь Николаевич все подозрения, что он, якобы, обещал и уговаривал Маскаева написать явку с повинной. То есть, он как бы бросал подсудимого теперь полностью на независимое и справедливое решение суда.

Адвокат и хотел услышать и ждал, когда и доверитель тоже услышит и поймет, что Сунин дурачил его и водил за нос в своих личных и корыстных целях. И до подсудимого вдруг дошло. Он поднялся со скамьи, желая обратиться к суду, но у него пересохло в горле, и он не мог сдвинуть язык. Петр Федорович заметно волновался и испытывал теперь брезгливое чувство к следователю, возмущенный его ложью и подтасовкой фактов. Он пытался что-то сказать, но заикался и не выговаривал слова:

– В-ваша… ч-честь!..

– Подсудимый! Вас слово не давали… Ну, хорошо, спросите… Что вы хотели сказать? – снизошел судья до беспомощного, простого мужика.

– С… о… слово т… того… на… Ни…ничего! – выступило косноязычие у Маскаева, и он снова сел.

– Адвокат! У вас есть еще вопросы? – судья давал возможность выговориться Федорчуку, чтобы узнать до конца его аргументы в пользу подсудимого.

– Да, конечно, Ваша честь! – не терял возможности заступник, уличить и раскрыть замыслы Сунина. И хотел, чтобы скорее их увидел и понял доверитель, а сам Федорчук не первый день знал Джунгара и изучил его натуру. И не раз уже сталкивался с ним в суде. – У вас в деле я все искал и не мог найти улик в преступлении Маскаева и отсюда мой вопрос…

– Ваша честь! – перебил и взвился прокурор. – Вопрос носит по смыслу провокационный характер!

– Отчасти, да – согласился судья.

Но заместитель Нюрки всегда думал, что он намного умнее Федорчука и решил сыграть на опережение:

– Ваша честь! Я могу все разъяснить!

Судья сильно удивился, что следователь брался объяснить то, чего даже ему, судье, казалось сделать невозможно или крайне трудно. Сербенев хорошо изучил все дело и тоже задавался таким же вопросом. Но он не мог сейчас останавливать Сунина только из-за того, что вмешательство выглядело бы слишком заметной и откровенной игрой на поле со стороны обвинения. И он, глядя на самонадеянного следователя, качал головой то вниз и то вверх, словно давая разрешения на продолжение речи заместителю начальника межрайонного отделения следственного комитета. Так всем могло показаться со стороны. А на самом деле судья всего лишь задумался и не знал, как снять с обсуждения вопрос адвоката. И очень сожалел, что позволил Сунину осуществить свои намерения, как разъяснить то, чего невозможно сделать в принципе. Следователь, не дождавшись разрешения судьи, не посоветовавшись ни с ним, ни с прокурором заранее, как бывало раньше, ни с судьей до судебного заседания, продолжил:

– Во-первых: мы очень внимательно и досконально изучили предоставленные материалы возбужденного уголовного дела из Липецка…

– «Мы» – это вы и полковник Хомин? – адвокат умышленно сбивал служаку с заготовленной речи.

– Уважаемый адвокат! Вы не можете и не должны задавать вопрос напрямую допрашиваемому в суде любому лицу… Вы их адресуете судье, и суд принимает решение оставить его или снять с обсуждения! – поспешил судья на помощь Сунину. Останавливать теперь допрос он считал преждевременным: – Продолжайте, Игорь Николаевич! – включал он зеленый свет на дорожке следователя.

– Я изучил все протоколы допросов девочки, то есть потерпевшей Маскаевой Ирины Петровны – в Липецке. Я лично допросил ее в присутствии матери. И где бы вы видели, чтобы 14-летняя девочка, даже еще 13-летняя, могла бы сочинить такую историю про родного отца? Вы ведь тоже юрист, господин Федорчук! – тут он без посредников переключился на адвоката. И судья не сделал ему замечания. – И вы хорошо знаете, в таких делах, интимного, сексуального характера, то есть в половых преступлениях, свидетелей, как правило, не бывает!

– Адвокат Федорчук, вы получили ответ на свой вопрос? – судья теперь как можно быстрее хотел прервать пояснения следователя, поскольку положение того выглядело шатким, а доводы – неубедительными.

– Ваша честь! – адвокат все еще продолжал стоять, как и Сунин, с той лишь разницей, что один стоял за столом для стороны защиты, а другой – за маленькой трибуной, где допрашивали свидетелей, потерпевших, экспертов и разных других специалистов. – Лишь небольшое уточнение!

– Хорошо, уточните! – разрешил судья, понимая, что раз кипяток разлит, пусть остывает.

– Скажите, Игорь Николаевич! Вы допрашивали сначала девочку, Маскаеву Ирину, а потом допрашивали ее отца, Маскаева Петра Федоровича? В Липецке ведь его не допрашивали? Это видно из материалов дела и по датам допросов каждого из названных лиц. Это так?

– Да! – ответил следователь.

– Мне почему-то бросилось в глаза, – выводил витиеватые узоры своей речи несгибаемый Леха, – что пояснения девочки, а потом отца идентичны. Совпадают по содержанию текста, даже больше не по сути, а по конкретным выражениям и по их последовательности. То есть конгруэнтны, как геометрические фигуры и как бы, по вербальному осмыслению…

Сербенев не выдержал, чтобы не внести ясность, а может и осадить адвоката по пути выстраивания им своей лукавой логической цепочки, в которой Сунин мог и не уловить тайного подтекста. Судья видел и понимал, что Федорчук тоньше чувствует дело и может легко сбить с толку следователя. А тот вдруг ляпнет не то, что надо, тогда ему, судье, придется несколько труднее заканчивать процесс обвинительным приговором.

– Алексей Игоревич, не надо ходить вокруг да около. Сформулируйте свои сомнения однозначно и понятным содержанием, – судья даже не успел осмыслить, какую пользу он смог бы извлечь из хитросплетений адвоката для себя и судебного решения. Ведь если протоколы допросов совпадают, значит, подсудимый и потерпевшая говорят об одном и том же, а если независимо друг от друга, значит, говорят одинаково об одном событие, и пояснения становятся правдой об изнасиловании. Но беда была в том, что Николай Викторович хорошо знал, как протоколы их допросов не совпадали и не стыковались, и он видел, как Федорчук дурачил Сунина.

– Хорошо, Ваша честь! Если прочитать протоколы допросов Маскаева и его дочери, то невольно думаешь, что ему сначала показали протокол допроса дочери, а потом вежливо попросили написать то же самое! – заключил Федорчук.

– Ваша честь! Протест! Адвокат занимается схоластикой! Это измышления его собственного ума! – хрипел прокурор, радуясь столь удачно подвернувшемуся слову и понятию, как «схоластика» – мол, не одни вы такие умные, хотя до конца он не понимал его значения.

– Протест принят! Адвокат, вы не должны и не можете делать такие выводы, они беспочвенны. А вы тут неуместно и беспричинно обвиняете следователя, как минимум, в служебном подлоге! А это уголовное преступление! – активно стал тормозить опрос следователя «неподкупный» судья.

– Ваша честь! Я готов принести извинения суду и следователю, что некорректно прокомментировал протоколы допросов. И я вспомнил, что протоколы допросов потерпевшей и подсудимого как раз меньше всего совпадают! – адвокат хотел смягчить ситуацию, но опять не удержался от злого намека. Он старался выиграть время, чтобы продолжить и закончить свое выступление.

– Алексей Игоревич, мы допрашиваем следователя! В чем ваш вопрос? – возвращал судья адвоката к судебному процессу. А Федорчук понял и сожалел, что нужной реакции от Сунина он не дождался…

Но тут Маскаев ни с того ни с сего заподозрил адвоката, что раз уж он делает отступную речь, значит, тоже верит Сунину и молчать оболганный отец больше не мог и не хотел:

– В-аша ч-есть! П-рошу с-лова! – огромный исполин, ухватившись за прутья решетки железной клетки, как будто плохо державший равновесие на палубе корабля при высокой волне, встал.

– У вас вопрос к следователю? – нахмурился судья.

– Д-а! – сказал подсудимый таким голосом, что сейчас обнадежил адвоката, который ждал и хотел услышать, когда, наконец, в доверителе проснется желание бороться за свою судьбу. Поэтому он умышленно задавал некорректные вопросы Сунину, чтобы услышать от него прямо здесь, в зале суда, не то, чтобы неубедительные ответы, а скорее такие, которые разоблачат его – службиста и иуду в глазах Маскаева.

– Хорошо, задавайте! – с некоторой обреченностью позволил судья.

– Я не писал такого… И не давал таких показаний – заявил подсудимый, хотя Сунин не говорил напрямую о тексте допросов, что именно писал Маскаев, или что он записывал с его слов.

– Но это вот вы подписали? – судья быстро открыл дело на нужной странице и зачитал: – «С моих слов записано верно, и мною прочитано».

Потом он передал все дело молодой толстой девочке, секретарю суда и попросил ее показать записи подсудимому. Маскаев посмотрел на протокол допроса и на свою подпись, что поднесла ему помощница служителя Фемиды, и Сербенев Николай Викторович снова повторил свой вопрос:

– Это вы подписали?

– Я, – согласился Маскаев, безнадежно опускаясь на скамью подсудимого.

– Адвокат, что вы хотели дополнить? Какой ваш вопрос? Мы на этом, кажется, остановились? – Сербенев говорил теперь как-то бегло, но уверенно, видя, выбитого из колеи, подсудимого.

– Я хочу спросить! – Леха не терял своего напора. – Почему следователь утверждает, как бы априори, что девочка в 13–14 лет не может лгать!? Тогда я обращаюсь ко всем: к следователю, к прокурору и к вам, Ваша честь: видели ли вы и встречали ли вы в своей практике человека, может свидетеля или подследственного или даже подсудимого, который без предъявления ему улик или не обремененный тяжестью улик, брал бы на себя вину в изнасиловании? Назвал бы себя насильником собственной дочери?

– Протест, Ваша честь! – аж, взвизгнул прокурор. – Позор!

Адвокату послышалось «позор джунглям» – выражение шакала из мультфильма «Маугли», и у него невольно в голове такая фраза переформатировалась в слоган «Позор Джунгару!» Так он рассказывал о своих ощущениях, которые у него возникли в тот момент о Сунине и о прокуроре.

– Разве такое может быть аргументом для защиты? – продолжал тем временем прокурор. – Разве об этом и именно так может говорить юрист? – одномоментно визжал и выкрикивал Ярош. Он вскакивал и выпрямлялся до конца своего роста, а был он высоким. И садился снова. Будто хотел затормозить раскачивающийся маятник. Вот вам и «тютя», каким он мог показаться мне и адвокату.

Судья снова вмешался в суть протеста государственного обвинителя и легонько стал подтрунивать над адвокатом:

– Алексей Игоревич! Вы сейчас говорите вместо подсудимого. Подменяете его слова своими догадками, почему вы не допускаете мысли, что у него здесь проявление раскаяния? Муки совести, если уж так говорить и продолжать тему. Отсюда и желание добровольного признания!

– Ваша честь! Но ведь вы тоже сейчас подменяете подсудимого, пытаетесь угадать, о чем он думал или думает! – поймал адвокат судью на том, чем грешил сам. Леха ведь все делал для того, чтобы в очередной раз, встретившись с Маскаевым в изоляторе, услышать от него правдивый рассказ, что могло случиться в их семье на самом деле. Ведь дыма, как известно, без огня не бывает.

– Хорошо, может вы и правы, – согласился Николай Викторович, – давайте тогда спросим самого подсудимого. – Подсудимый, встаньте! – Маскаев встал. – Вы слышали, что мы обсуждали? – Но Петр Федорович словно впал в забытье и уже в последние минуты не понимал, что происходило в судебном заседании. Он никак не мог взять в толк, почему все случилось с ним, почему Сунин помогает его жене и дочери, что за странный триумвират, что за альянс между ними. – Подсудимый, – судья видел, что Маскаев не в себе и где-то мыслями далеко витает, как говорят, в облаках, – вы же испытываете сейчас чувство неловкости и стыда?

– Да! – ответил Маскаев, не осознавая тайного смысла вопроса, который вкладывал в него судья.

– Ваша честь! Чувство неловкости и стыда испытываю и я, когда становлюсь участником таких судебных дел! – адвокат торопился и позволил себе не спрашивать разрешения, говорил наспех. Они, оба с Суниным, все еще продолжали стоять – шел опрос главного «инквизитора», как думал теперь о следователе защитник. Они, и следователь, и адвокат, находились, словно, в состоянии заведенной пружины в механических часах, хотя по разные стороны закона и справедливости, но время шло, чтобы задавать вопросы виновнику необычного дела, Джунгару. – Поэтому, позвольте мне, – продолжал адвокат, – задать такой же вопрос подсудимому!?

Судья обратил внимание и отреагировал на слова адвоката «такой же вопрос» с искренним пониманием, думая, что Федорчук хочет повторить тот же вопрос, что задавал и сам Сербенев. Защитник, мол, хочет встряхнуть подсудимого и тот очнется и, доверяя заступнику больше, чем кому-либо в этом зале, повторит лишь ответ.

– Петр Федорович! – Алексей обратился к Маскаеву по имени-отчеству так, чтобы тот действительно пробудился и вспомнил о своем человеческом достоинстве. Чтобы он не терял нить и следил за последовательностью судебного заседания и включил бы мозги и сознание перед угрозой двадцатилетнего тюремного заключения. – Вы были в близких отношениях со своей дочерью?

– Протест! Протест! Еще раз протест! – орал прокурор, вскакивая со стула, и выпирающим животом чуть не повалил на пол стол, за которым сидел и прятал собственное пузо.

– Вы насиловали свою дочь?! – перекрикивая прокурора, заорал Леха, почувствовав теперь и сам себя настоящим агентом национальной безопасности.

– Нет! – прошептал несчастный отец. – Нет!! – более отчетливо он стал отрицать свое преступление. – Нет!!! – почти в тон прокурору и своему адвокату закричал подсудимый Маскаев. Он набирал в речи силу и обороты вспыхнувшего сознания, как по спирали слева направо у электрической плиты, а у него сейчас – раскаленных извилин головного мозга, потому что ему казалось, что его никто не слушает и не хочет слышать.

От крика в зале судебного заседания наступила и воцарилась тишина. Никто и ничего не говорил. Все молчали. Даже судья не успел подобрать нужные слова, чтобы остановить адвоката от таких бестактных вопросов и выражений. Сербенев понимал, что Федорчук его обманул, когда говорил, что хочет задать «такой же вопрос».

Повисла тягостная пауза. Адвокату стало казаться, что он слышит тревожные удары сердца Сунина, который продолжал стоять спиной к подсудимому. Но сердце его словно надрывалось во лжи и лицемерии. Рубашка у него промокла от пота. Адвокат не мог вспомнить: следователь таким зашел, на улице было жарко, или он таким мокрым стал здесь.

Маскаев, огромный, большой по своим габаритам, казался Кинг-конгом. Он положил две мощные руки на жесткие железные прутья клетки. И тут неожиданно заплакал, крупные капли слез бежали по его щекам. Сидевшие на скамейках, предназначенные для участников суда или для зрителей, которых, естественно, не было, жена, и дочь низко опустили головы. У дочери, как показалось Лехе, о чем он потом поделился со мной, тоже выступили капли прозрачной жидкости, возможно, это были такие же слезы.

Сунин ни разу не обернулся в сторону Маскаева. При этом то краснел, то бледнел, то вспыхивал, то гас, как гирлянда на новогодней елке. Федорчук, снова не спрашивая ни у кого разрешения, встал из-за стола и покинул свое место. Он подошел к Маскаеву, остановился с наружной стороны клетки подсудимого, положил свою правую ладонь на его руку и тихо сказал:

– Петр Федорович! Не переживайте, все нормально! Я с вами! – хотя Леха понимал, что не так все просто, и слово «нормально» употребил только для того, чтобы поддержать доверителя.

Федорчук хорошо осознавал, что у Сунина выступила на лице не краска стыда, а прилив свежей крови страха, оттого, что дело может потечь, то есть, развалиться, если его вернут на доследование. Добавить к имеющимся материалам и усилить их еще чем-то новым, у комитета ресурсов не имелось, чтобы потом снова направить их в суд. Дело вырисовывалось хлипким и подтянутым, как говорится, за уши.

Борьба с педофилией стала модным направлением в нашей стране, где, как утверждали политологи, мы строили демократию.

13

Судья постучал авторучкой по столу и снова взял управление по ведению судебного заседания в свои руки, что собственно и должен был делать:

– Прошу всех занять свои места, – видимо, касалось, прежде всего, адвоката. – Вам, подсудимый, будет предоставлено слово! – судья хитрой репликой хотел успокоить Маскаева. – Адвокат прошу не нарушать этику судебного заседания! – На этих словах Леха занял свое место. – Итак, – Сербенев решил подытожить, – Игорь Николаевич, если вы назначали судебно-медицинскую экспертизу Маскаевой Ирине Петровне, где заключение?

– У меня! – хладнокровно ответил Игорь Николаевич, что еще больше подтверждало, что он ждал давно такого вопроса и готов представить суду недостающий документ.

– А постановление? – уточнил судья.

– С собой! – Сунин избегал теперь излишних слов, пока судья не спросит его сам о чем-либо.

– То есть, и заключение, и постановление вы принесли с собой? – то ли констатировал сам факт, то ли о подлинности самого факта переспрашивал судья. И не совсем становилось понятно. Но очень хотелось услышать адвокату ответ от Сунина. Ведь здесь явное нарушение закона. И не знать всего этого Джунгар не мог.

– Да, – подтвердил Сунин. Деваться ему оказалось некуда. Теперь уж он точно должен рассчитывать только на полковника Хомина, что тот его прикроет, и нечестный следователь избежит уголовного преследования в отношении себя. Сильно надеялся он теперь на заместителя начальника следственного комитета области.

Прокурор, как не странно, молчал, хотя именно здесь он должен кричать, разоряться и вопить. Как потом шутил адвокат – требовать сатисфакции от Сунина, но Ярош сохранял кажущее спокойствие. Он делал вид – то ли не слышит признаний следователя, то ли не считает их серьезным правонарушением и, уткнувшись в свои бумаги на столе, тихо сопел в живот, не поднимая головы. Леха исподтишка следил за ним и думал, нарушить его внешнюю невозмутимость или стоит все же выждать паузу и дать возможность договорить судье.

– Тогда, прошу вас, передайте их мне! – судья показал рукой на противоположный от себя край судейского стола, за которым он сидел. Так он предлагал следователю подойти. Сунин приблизился и отдал Сербеневу и постановление, и мое заключение. Сам вернулся снова за трибуну. Идя к ней, он уже мог видеть подсудимого, но умышленно не смотрел в его сторону. Боялся и не хотел встречаться с ним взглядами. Маскаев, словно понимая теперь всю подлую натуру Сунина, тоже не смотрел на него. Потупил взор в пол, который простирался и за решеткой общим продолжением настила, что и в зале судебного заседания, и металлическая клетка крепилась к нему шурупами. Судья быстро просмотрел постановление и заключение. Обладая хорошей долгосрочной памятью, натренированной еще в пору пребывания следователем, он сразу понял, что видит то же самое заключение, что я предъявлял и показывал суду в первый день заслушивания.

– Скажите, Игорь Николаевич, почему вы документы не приобщили к уголовному делу? – с легкой укоризной в голосе спросил судья.

– Ну, я посчитал, что у нас есть исчерпывающее заключение судебно-медицинского эксперта Огули из областного бюро Липецка. А заключение Рондова неполное, в нем нет выводов. Рекомендации же эксперта не являются обязательными для следователя, – как бы грамотно на сей раз сформулировал Сунин свой ответ. Но он вряд ли не осознавал, скорее, врал, что скрыл от суда важные обстоятельства, и оно означало одно и то же, как вывести из дела главного или основного свидетеля.

– Подождите, – оборвал его судья, – раз вы вынесли постановление, и какое бы заключение вы не получили бы, оно должно быть в деле. Вы нарушили статью закона… – судья тут осекся, на секунду задумался, и не стал комментировать саму статью уголовного кодекса. – Я не хочу сейчас долго говорить… Мы направим на вас представление в следственный комитет, для проведения внутреннего расследования по факту сокрытия важных обстоятельств по делу. Предоставленные вами документы: постановление и заключение судебно-медицинского эксперта – суд принимает решение приобщить к материалам дела… Сторона обвинения и сторона защиты, у вас будут возражения?

– Нет, – не в свойственной себе манере ответил прокурор; и тут он должен был бы понять, что значит не читать дело самому и полностью довериться недобросовестному следователю.

– Конечно, приобщите! Мы давно ждем! – обрадовался адвокат, словно он преодолел главный рубеж для достижения цели.

– Ну а вы, Игорь Николаевич, – судья показался всем уставшим, – можете быть свободны! – И когда Сунин вышел, Сербенев продолжил: – У суда есть мнение, слушание по делу временно приостановить. Направить потерпевшую и подсудимого в областное бюро для проведения каждому из них комиссионной судебно-медицинской экспертизы.

– Ваша честь! – прокурор встал и начал говорить о том, что было совсем необязательным. Так он хотел обозначить свое влияние и участие в суде. – Зачем проводить новое освидетельствование подсудимому? Никто же не сомневается и не ставит под сомнение, и он не отрицает сам, что способен к совершению полового акта?

– Защита, ваше мнение? – Сербенев понимал, что процесс пока шел успешно для адвоката, и натягивать чувствительную струну никак нельзя. Федорчук выглядел внешне спокойным. И со стороны казался тихим и рассудительным, не считая единственного агрессивного крика с вопросом во спасение подсудимого – «вы насиловали свою дочь?». Но, тем не менее, Николай Викторович знал и помнил, что уже не раз и не два его коллеги по цеху сталкивались с грамотно отточенными жалобами и обращениями от адвоката Федорчука и его подзащитных в вышестоящие и высшие судебные инстанции или в надзирающие за ними органы. В этом смысле он стал притчей во языцех. Это сильно било по наработанному авторитету и по самолюбию всего судейского корпуса.

– У нас нет пока претензий к судебно-медицинскому заключению Рондова Сергея Петровича в отношении моего подзащитного. Мы не отрицаем, что он нормальный и здоровый мужчина. В том смысле, о котором говорит прокурор, хотя о проведении ему повторной судебно-медицинской экспертизы, я должен посоветоваться с доверителем! – уклончиво, но с дальним прицелом ответил Леха.

Тогда судья не стал дожидаться того дня и случая, чтобы назначить только по одному новому поводу очередное заседание. Там придется ему опять решать вопрос: проводить или не проводить повторную или комиссионную судебно-медицинскую экспертизу подсудимому из-за двусмысленного ответа адвоката. И он тут поднял Маскаева и обратится к нему с вопросом…

Все события до сих пор жгут мою душу и сознание от подлости и несправедливости, что творились вокруг подсудимого, а потом будут направлены они и по отношению ко мне. Вот поэтому мне не хватает сейчас сил и терпения, чтобы пересказать всю историю лжи и трагических фактов в стройной логической цепочке повествования.

Я каждый день звоню к себе на малую родину, туда, где и был участником тяжелых и ужасных перипетий, закончившихся для меня увольнением с работы. Но сейчас на новом месте я опять – судебный врач.

Моей маме исполнилось 85 лет, и я не смог отметить и отпраздновать с ней круглую дату, потому что я оказался слишком далеко, и в настоящий период курирую еще четыре района. Часто езжу в командировки. Иногда мама жалуется мне по телефону на свое здоровье, и я знаю, что у нее с ним много проблем, но ничего не могу поделать, чтобы как-то облегчить ее страдания, хотя бы своим присутствием, и быть сейчас рядом с нею. И все происходящее – зло подлого Велиара. Он хотел забрать у меня совесть и душу, и сделать преступником. И моя бедная мама беспокоится теперь больше за меня, спрашивает о моем здоровье и сильно переживает.

И тут случилось и радостное событие. Любимая и обожаемая мною Марина, Дульсинея Сердобская, я ее так называю по аналогии с Дульсинеей Тобольской, собралась прилететь ко мне в Сибирь. Я, наверное, стал похож на смешного Дон Кихота, который боролся с ветряными мельницами, а я – современный диссидент или Робин Гуд – противостоял непобедимым бесам в период коррупции и беспредела, и разгула их в Пензе – местечкового мракобесия.