Князь Семен Полянский за всякую провинность наказывал жестоко, а за более важные провинности сажал в каменные со сводами подвалы, сделанные вроде тюрьмы, с маленькими отдушинами, или оконцами, в которые едва мог проникнуть дневной свет.

Оконца эти находились почти на земле; пролезть в оконце заключенному и думать было нечего: в него едва могла пройти только рука, так оно было мало.

В таком-то подвале решил было морить офицера Сергея Серебрякова, «своего ворога лютого», князь Платон Алексеевич, но после некоторого размышления в нем заговорило человеческое чувство, и это чувство отвлекло его от жестокости.

В верхнем жилье каменного дома находилась отдельная небольшая горница с окном, железною решеткою, служившая кладовою, а прежде эта горница служила тюрьмой для молодой жены-красавицы князя Семена Полянского.

Жестокосердый старик муж в течение нескольких лет, до самой смерти, морил там свою молодую жену, княгиню Евпраксию Ильинишну, приревновав ее к своему крепостному садовнику.

По словам старожилов казанской вотчины, садовник этот, по имени Иванушка, а по прозванию Кудряш, был красоты неописанной: статный, рослый, широкоплечий, богатырь богатырем, белолицый, румяный, волосы на голове — чесаный лен, взгляд орлиный, поступь молодецкая, а песню запоет своим звонким чистым голосом, так та песня в душу проникала.

Дивовался народ: в кого княжеский садовник Иванушка Кудряш уродиться мог? Уж вот пословица-то правдива: «Не в мать, не в отца, а в прохожего молодца».

Мудреного не было, что молодая княгиня променяла своего старого, жестокого ворчуна-мужа на красавца садовника.

Сказывали, горькими слезами обливаясь, выходила Евпраксия Ильинишна за старого немилого мужа; вишь, отец и мать, казанские бояре, к тому ее неволили.

И стала боярышня Евпраксия, княгиня молодая, со старым, немилым жить, кляня свою судьбу злосчастную, что погубила ее молодую жизнь девичью.

А тут Иванушка Кудряш подвернулся, полюбила его княгиня молодая и началась у ней жизнь новая.

Перестала княгиня Евпраксия плакаться на свою судьбу: долго ли любили они друг друга, но только про их любовь проведал как-то грозный князь Семен.

И что тут было! Что произошло… от одного воспоминания волос дыбом становится у старожилов княжеской усадьбы.

Что вынесла бедная княгиня Евпраксия! Какая мука, какое страдание обрушились на нее от жестокосердого мужа! И очутилась она в верхней горнице под замком.

Князь Семен Полянский убил бы жену, да боялся огласки и ответственности; осудил он ее на вечное заточение.

После суда над женою стал он судить и женина полюбовника, Иванушку Кудряша.

Несчастный садовник умер под плетьми… Его молодое, упругое тело буквально было рассечено на куски…

А какую пытку страшную перенес Иван Кудряш!..

Грозный князь Семен Полянский в изобретении сей пытки превзошел даже Малюту Скуратова.

Добивался князь узнать от своего крепостного соперника, давно ли он слюбился с княгинею молодой и кто в том помогал им?

Как ни люта была мука, все же Иванушка выдержал и ни единого слова не ответил, никого не оговорил; хоть хотелось грозному князю узнать, не было ли у него сводчиков, которые свели его с княгиней молодой и помогали их любовным свиданиям.

Некому было заступиться за несчастную княгиню Евпраксию, хоть ее отец с матерью и другие родичи знали, что князь Семен держит ее в заключении, также знали и за что он держит ее: вступиться за несчастную боялись, потому что князь Семен Полянский был знатен и богат, от всякой ответственности было ему чем откупиться.

Не один год прожила в заключении злополучная княгиня Евпраксия. Как скелет высохла она, выхода за дверь ей никогда не было.

Грозный муж приставил к ней глухонемую старуху, которая и прислуживала княгине.

Зачахла княгиня Евпраксия в злой неволе; перед смертью потребовала было к себе мужа, по-христиански хотела она с ним проститься, прощение себе испросить, но у князя Семена Полянского было ледяное сердце, и в предсмертный час некогда им любимой жены он не пришел к ней, не простил ее.

Отлетела страдающая душа княгини Евпраксии на суд Божий; в простой дощатый гроб, как холопку какую-нибудь, приказал князь Семен положить тело жены своей.

Приказал попу отпеть ее в той же горнице, где и умерла княгиня.

В самой отдаленной части сада, на берегу реки Волги, нашла себе вечное успокоение страдалица княгиня Евпраксия.

Простой деревянный крест поставлен был на ее могиле.

У князя Семена был единственный сын Алексей, отец князя Платона Алексеевича.

С своим сыном, который безвыездно жил в Москве, состоял на службе государевой, князь Семен не ладил.

Раздор между отцом и сыном произошел оттого, что как-то молодой князь Алексей, приехав к отцу в усадьбу, потребовал, чтобы он выпустил из заточения и отпустил княгиню с ним жить в Москву.

Князь Семен чуть не с проклятием обрушился на сына и выгнал его от себя, отрекшись от него.

Перед своею смертью князь Семен, минуя сына, отказал свою казанскую усадьбу своему внуку, князю Платону Алексеевичу.

Князь Платон Полянский, вступив в управление усадьбой, приказал заменить на могиле своей бабки простой деревянный крест мраморным мавзолеем с надписью: «Здесь погребена княгиня Евпраксия Полянская».

Разумеется, князю Платону Алексеевичу хорошо известна была несчастная судьба его бабки, но он старался скрывать это от других и, обрекая на заточение офицера Серебрякова в ту горницу, где некогда томилась его бабка, он ни единым словом не обмолвился о том перед своим приказчиком Ястребом, которого он послал управлять казанской вотчиной и быть тюремщиком бедняги Серебрякова.

А старику Ястребу была хорошо известна история с молодым садовником княгини Евпраксии.

XLIV

— Егорушка, что я хочу у тебя спросить? — робким голосом обратилась Пелагея Степановна к своему старому мужу.

Старушка Пелагея Степановна, жена княжеского приказчика Егора Ястреба, недавно только с своей питомицей Танюшей прибыла к мужу в казанскую вотчину князя Полянского.

Пелагея Степановна и Танюша гостили в Москве в доме князя Платона Алексеевича.

Княжна Наташа никак не хотела расставаться с веселой и словоохотливой Танюшей, которую она, как уже сказали, почитала чуть не за свою подругу и поверяла ей все свои девичьи тайны.

— Ну, спрашивай.

— Да уж и право не знаю, как и спросить-то: боюсь, ты осердишься.

— А ты, старуха, не виляй, говори, что такое! — сурово промолвил жене Егор Ястреб.

— Видишь ли, Егорушка, в верхнем жилье княжеского дома есть горница отдельная, с окном за железною решеткою…

— Ну, ну?!

— Да ты не кричи, не пугай меня!.. Я, пожалуй, и замолчу.

— Нет, уж ежели начала говорить, то досказывай!

— Хочется мне, Егорушка, узнать, что в той горнице находится?.. И всегда она на замке.

— Узнать тебе хочется! — грозно крикнул на старуху Егор Ястреб.

— Очень любопытно.

— А знаешь ли ты, старая дура, что за это самое любопытство ты можешь на конюшню угодить, к конюхам в переделку?

— Ах, батюшки мои!.. Да что ты, Егорушка! Уж и на конюшню!.. Чай, я не холопка!..

— Ну и не барыня!..

— Да за что же, за что?.. Я только спросила.

— Не суй свой нос куда не надо!

— Уж и спросить нельзя, больно грозен!

— А знать-то тебе, старая, на что, на что?

— Так, из любопытства.

— Не в меру любопытна! Да ты слышала что али сама от себя мне такой вопрос задаешь?

— Люди говорят.

— Что? Что такое?

— Люди, мол, говорят.

— Да что говорят-то, глупая баба?

— А то, что в горнице той человек какой-то в неволе томится. По приказу князя привезли его сюда и посадили.

— Вот что! Так ты это слышала? — больно схватив за руку старушку Пелагею Степановну, не сказал, а как-то злобно прохрипел старый, верный слуга князя Платона Полянского.

— Знамо слышала, не от себя же я! Ох, да что ты? Пусти!

— От кого слышала?

— Да все говорят… Да пусти же, ведь руку сломаешь.

— А кто все-то? Людишки дворовые, так что ли?

— Не от них я слышала.

— От кого же? Не виляй, Пелагея! Ты мне скажешь, пыткою дознаюсь!

— Да ты рехнулся! Как есть рехнулся! Меня пытать задумал!

— Так и будет, если не скажешь!

— Ох, Егор, Егор! От злости ведь облик человеческий потерял… Бес в тебе! Уйти от греха.

Старушка Пелагея Степановна приготовилась было выйти из горницы.

— Стой, ни с места! — загораживая дорогу, крикнул ей Егор Ястреб.

— Да не кричи ты так, ради Христа! И смотреть-то на тебя страсть берет.

— Слушай, глупая баба! Ты мне должна все сказать, от кого ты слышала, что в нашем доме невольник появился? Кто этот слух распускает? Слышишь, все мне скажи! Знать то мне необходимо!

— Мало ль что болтают… Всего не перескажешь и не переслушаешь.

— Не виляй, говорю, Пелагея! Не мути меня, худо будет!

— И не знаю я, Егорушка, с чего ты вскипятился? Тебе ведомо, что в княжеском дому никакого невольника нет, а на болтовню людскую не обращай внимания.

— Ну, нет! Я хочу узнать, откуда появилась та болтовня?

— Да сторож Ипат болтал.

— Ипат, говоришь?

— Ну, да. Как-то в праздник старичишка был на селе в гостях, вернулся под хмельком…

— Ну, ну?

— Мы в ту пору в саду были…

— Кто это вы-то?

— О, Господи!.. И крикун же ты! Известно кто: я с Танюшей.

— Как, и Татьяна знает? И она слышала? — задыхающимся от волнения голосом спросил Егор Ястреб у жены.

— Известно, слышала, ведь и она со мной была.

— Так, так; ну, что же вам пьяный старичишка говорил?

— Говорил, что как-то, будто, поздним вечером, в закрытой повозке ты с другими княжескими холопами привез в усадьбу какого-то человека, глаза и лицо у него были завязаны платком. Двое холопов схватили его под руки и потащили прямо в княжеский дом… Следом за ним и ты пошел…

— Что же, старичишка пьяница видел это?

— Видел, говорит, он и ворота отпирал.

— Гм, а ты, глупая баба, поди, и поверила рассказу хмельного старика.

— Как же не поверить-то?.. Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке.

— А Татьяна что… она тоже поверила?

— Да она в ту пору больше гуляла по саду, не все слышала, а что и слышала, то не поняла…

— Ты это правду говоришь, Пелагея?

— Неужели ж врать стану?

— Так Татьяна половину того не слыхала, что болтал сторож?

— Ох, и надоел же ты мне… отвяжись, ради Христа!.. Вот пристал… как крючок судейский!..

— А ты слушай, Пелагея, и на ус себе мотай, что я тебе скажу.

— Сказывай, только поскорей… говорить с тобой, Егор, истома.

— Если наша Татьяна спрашивать тебя будет, кого наш князь в сем дому в заключении держит, то ты ответишь, что это все враки, что старичишка Ипат наврал все это спьяну и что в горнице с окном за железной решеткой никого, никакой живой души нет и не было. Слышишь, так ты ей и скажешь.

— Да ну тебя, вот привязался!..

— И сама также ты знай и ведай, что в той горнице, кроме княжеского добра, никого нет и быть не может. Поняла ли?

— Да поняла… отпусти ты меня.

XLV

Что было со старым сторожем Ипатом, какой разговор произошел между ним и грозным приказчиком Егором Ястребом, — осталось никому не известным, потому что Егор Ястреб, позвав в свою горницу сторожа Ипата, запер за ним дверь.

И когда дверь была отперта, то Ипат, бледный, как смерть, с взъерошенной бородой и волосами, кубарем выкатился из горницы приказчика.

А на другой день после описанного он был отправлен на подводе под охраною двух здоровых княжеских дворовых неизвестно куда.

Как ни таился старик приказчик Егор Ястреб, как ни скрывал он, а все же молва стала распространяться, что в княжеском лесном доме находится не ведомый никому человек, которого князь Полянский строго приказал держать взаперти.

Верстах в двух от усадьбы находилось большое село Егорьевское, принадлежавшее также князю.

Егорьевские мужики находились под непосредственным управлением старика Ястреба. С прежним приказчиком они ладили и жили мирно, а Егора Ястреба невзлюбили с первого раза за его крутой, неподатливый нрав. И вот между егорьевскими мужиками стала расти молва о том, что там содержится привезенный из Москвы под конвоем какой-то важный недруг князя. Слух этот перетолковывали на разные лады: одни говорили, что в княжеских подвалах прикованный к стене цепью томился какой-то родич князя Платона Алексеевича. Другие говорили, князь держит на цепи колдуна или чернокнижника, третьи тайком передавали, что князь, уличив в неверности свою полюбовницу из цыганского рода, прислал ее на исправление в руки Егора Ястреба.

Молва эта дошла до нелепости. Разумеется, это знали и слышали как сам приказчик Егор Ястреб, так и жена его Пелагея Степановна и приемыш Танюша.

Старик Егор Ястреб выходил из себя, ругался на чем свет стоит, грозил всех вралей перепороть на конюшне, а самих зачинщиков сослать на поселение с княжеского согласия.

Но эти угрозы не имели почти никакого влияния на избалованных и распущенных егорьевских мужиков. Небольно они боялись и самого приказчика Ястреба. Втихомолку ругали его и поносили всячески.

Егор Ястреб не знал, что делать, как подавить молву, какие принять к тому меры. Он помнил строгий приказ князя Платона Алексеевича, чтобы отнюдь никто не знал о том, что в его казанской вотчине находится в неволе гвардейский офицер Серебряков.

«Что же мне делать, как быть? Почитай, все село и усадьба как в трубу трубят о том, что я, исполняя княжеский приказ, держу в неволе княжеского недруга. Всех не заставишь молчать, «на чужой роток не накинешь платок», а князь требует, чтобы и думать о том никто не смел. Как же тут быть? Писать мне о том князю в Москву или нет? Да и в Москве ли еще князь, и то неведомо. С Москвы приезжий мужичонка сказывал, что князь в Петербург собирается: его дочку-то императрица к себе в фрейлины взяла. Вот тут как хочешь, так и делай. Ну, как эти слухи дойдут до губернатора? В ту пору всем ведь достанется, а мне больше всех. Как, мол, смел держать под замком важного офицера? А я что? Мое дело исполнять княжеский приказ, а не рассуждать. Будь что будет, а князю я о том сообщать ничего не стану. Что его тревожить? Сам постараюсь как-нибудь прервать ту молву».

Так решил Егор Ястреб и, призвав на княжеский двор выборных от мужиков, обратился к ним с таким решительным словом:

— Сами знайте и другим скажите, что от меня услышите. Пьянчуга сторож Ипат с пьяных глаз стал сказывать разные небылицы о том, что по княжескому приказу я томлю в неволе какого-то важного офицера. Эти слова — сущая ложь; хоть осмотрите сами весь княжий двор и дом — нигде заключенника не найдете. Старичишка сторож Ипат поплатился за свой язык; по княжескому приказу он сослан туда, «куда Макар телят не гонял». И всякого из вас постигнет то же, если вы не станете держать свой язык на привязи и не скажете своим бабам, чтобы и оне пустого не мололи, не то отведают плетей. Все, что говорил я вам, припомните.

Но эти слова старика приказчика не имели никакого желанного успеха, а, напротив, еще более дали пищу различным пересудам.

— Ишь, каков гусь, ровно за делом собрал нас!

— Запугать задумал.

— На воре шапка горит!

— Знает кошка, чье мясо съела!

— Вот, дайка-с, проведает губернатор, да с обыском нагрянет: в ту пору как ни вертись, а к ответу готовься.

— Нам что? Мы знать ничего не знаем, ведать не ведаем, — так самому и губернатору скажем.

— А он тебе сейчас и поверил.

— А мне что ж? Пусть не верит, плевать!

— Как спину-то взбарабанят, в ту пору не заплюешь!

— Да за что мне спину-то взбарабанят, дубина!

— А за то, не донес, что важного ахвицера ровно колодника в княжей усадьбе держать.

— А мне что: не я держу, старый пес приказчик, он и в ответе!

— Говорю: всем нам достанется!

— Было бы за что!

— Скажут за что, уж будь покоен. Станут бить, и станут говорить, за что бьют.

— Хошь говорить-то станут и это ладно. А то бить-то бьют, да не говорят за что.

— Эх, жизнь! Одно слово, братцы, каторга.

— Скоро ли мы от такой жизни избавимся?

— Кто знает, может и скоро, — вступил в разговор дотоле молчавший рыжебородый здоровенный мужик Демьян.

Между всеми мужиками в большом селе Егорьевском мужик Демьян пользовался худою славой: пропойца, бездомовный, к тому же он и на руку не чист был; знакомился Демьян и дружбу вел с такими же темными людьми, как и сам.

Хоть и все мужики егорьевские не отличались своими нравственными качествами, а Демьян много превзошел их.

— Демьян, а разве ты что слышал? — спросил у него старик-староста Пантелей.

Пантелей хоть и старый был мужик и богатеем считался, но тоже был под стать остальным егорьевским мужикам.

Про него шла молва, что он знаком с людьми, которые промышляют грабежом и убийством на больших дорогах; от того и деньгу большую старик Пантелей нажил. В своей просторной избе пристанище ворам делал, хлеб-соль с ними не гнушался водить.

— Ты слышал, мол, парнюга, что? — тихо повторил вопрос старик-староста мужику Демьяну.

— Слышал, — также тихо ответил Демьян.

— Что?

— Государь проявился.

— Какой?

— Знамо, наш, российский.

— Как звать-то?

— Аль запамятовал, как звали мужа нашей царицы?

— Кажись, Петром Федоровичем?

— Ну, вот он-то и появился.

— Да ведь тот помер? — недоумевал Пантелей.

— А ты на похоронах был?

— Так говорят.

— Мало ли что говорят! Говорят, что и кур доят, а петухи яйца несут. А ты, дед Пантелей, покуда помалкивай, язык на привязи держи! Главное, чтобы бабы ничего не знали; а то пойдет молва, и нас с тобой в ту пору по головке не погладят.

Так переговаривались егорьевские выборные из мужиков, возвращаясь с княжеского двора по своим домам.



А между старушкой Пелагеей Степановной и красавицей Танюшей происходила такая тайная беседа.

— Матушка! Скажи ты мне, ради Христа: стало быть, дед Ипат правду сказывал про полоняника-то, про невольника?

— Про какого еще там невольника?

— А про того, что в княжеском дому под замком сидит.

— Что ты мелешь? Опомнись! Смолкни! — зажимая рукой рот у девушки, с ужасом проговорила Пелагея Степановна.

— Стало быть, правда, матушка, правда? — спрашивает у ней молодая девушка.

— Опомнись, говорю, не пикни! Егорушка услышит — беда: поедом заест и нас, как заел он беднягу-старика Ипата. Сказывают, князь-то на поселение сердечного услал. Туда ему и дорога: не болтай лишнего!

— Полно, матушка, притворяться-то! Ведь ты не такова, как мой отец названый. Твое сердце податливо на людское горе. Старика Ипата жалеешь ведь, хорошо я знаю.

— Ох, девонька, и то жалею, крепко жалею: за язык пострадал.

— Голубушка ты моя! До всех ты жалостливая, вот сердце-то золотое у кого! — с чувством проговорила Таня и принялась душить в своих объятиях Пелагею Степановну.

— Ох, задушила!., пусти!., пусти родная!.. Подчас я сама не рада, что сердце у меня такое жалостливое: всех-то мне жалко!

— И того офицера, что в неволе здесь, жалко? Так ведь, матушка?

— Его-то жалостливее всех. Натко-ся бедняга! Ни за что, ни про что под замок угодил! Ахти, я дура старая! Да что я это тебе говорю-то такое! Про какого-такого офицера! — спохватившись, проговорила быстро добрая старушка.

— Вот, матушка, и выдала ты себя мне! Теперь я знаю все.

— Ничего ты и не знаешь!.. А ты, егоза, на словах меня не лови.

— Знаешь, матушка, знаешь, только от меня хочешь скрыть.

— Наладила, как ворона, знаю, да знаю! Столько же и я знаю, сколько ты, по слухам.

— А слухи-то, матушка, идут!.. Как ни грозит отец, а ничего не сделает. По всему селу, ровно в трубу трубят, на что Фенька, дворовая девка, и то мне вчера такой вопрос задала, барышней еще меня назвала: скажи, барышня, полонянина-то княжеского ты видела али нет?

— А ты бы ее, Танюша, за косу!

— За что? Правдой не задразнишь. «Шила в мешке, матушка, не утаишь», всех за волосы не перетаскаешь.

— Дай срок, узнает Егорушка, тогда достанется Феньке на орехи.

— Узнать-то не от кого, матушка, я отцу не скажу, ты тоже.

— Зачем говорить! Затиранит девку.

— Вот то-то же и есть; ведь говорю, ты старушка добрая, податливая, только вот одно горе, правды ты мне сказать не хочешь.

— Да что сказать-то, глупая!.. Сама ничего не знаю… Намедни вздумала спросить у Егора, так он так зыкнул, плетьми грозился!.. Меня-то, на старости лет!.. Ядовитый он человек!.. Да муж ведь, а муж-то глава!.. Бессердечный он!.. Нет в нем к людям жалости!.. Я так ему и в глаза сказала, так и отрезала.

— Неужели, старушка Божия, сказала?

— Сказала, вправду сказала, не побоялась!..

— Так ты, матушка, не знаешь, кто в угловой комнате «под замком сидит?

— Говорю — не знаю, вот пристала. Знала бы, не утерпела, тебе, егозе, первой бы сказала.

— Ну, так я узнаю.

— Что? Да ты ополоумела никак?

— Узнаю, матушка, все узнаю. Уж я догадываюсь, кого наш грозный князь в неволе держит.

— Ну, девка!.. Ох, беда с тобой, Татьяна! Егор узнает, в ту пору живой ложись в могилу.

— Полно, родимая, волков бояться — и в лес не ходить! А правду-матку я все же выведу наружу, — решительным голосом проговорила молодая девушка.

XLVI

Бойкая, разбитная Танюша задалась мыслью во что бы то ни стало разведать, кто посажен в княжеском доме под замок.

Задуманное решилась она привести в исполнение. Для этого, выбрав время, когда ее воспитатель или названый отец находился в хорошем расположении духа, что с ним бывало редко, — обратилась к нему с такими словами:

— Батюшка, больно хочется мне осмотреть княжеский дом.

— А зачем, не слыхать? — ответил приемышу старик Егор Ястреб.

— Так, из любопытства…

Княжеский дом в казанской усадьбе князя Платона Полянского он строго охранял и никак не дозволял туда никому из дворовых ходить.

Сидевшему там взаперти офицеру Сергею Серебрякову он сам два раза в день носил пищу и питье, а ключи от дверей дома всегда имел при себе, так что проникнуть в княжеский дом не было никакой возможности.

— Не в меру, девка, ты любопытна.

— Неужели и взглянуть нельзя?

— Нечего там смотреть. Узоров никаких нет.

— Батюшка, голубчик, дозволь осмотреть мне княжеский дом, — не унималась молодая девушка.

— И думать не моги.

— Да почему же!

— Не моги, говорю, и думать! — грозно крикнул на Танюшу Егор Ястреб.

— Ну, ну, не надо… чего кричать?

— Не кричать на тебя надо, а бить!

— За что?

— А за то, не суй свой нос там, где его не спрашивают!.. Я знаю, откуда у тебя, девка, припала охота осмотреть княжеский дом… Это все Ипатка, дьявол, наделал… его штуки! Намолол с три короба небылиц, а ты с матерью и развесили уши, поверили… Вот дурья-то порода! Право.

Ругая и угрожая Тане, старик Егор Ястреб думал, чем отучить молодую девушку от любопытства, но он ошибся. Этим он еще больше возбудил в ней любопытство. Таня дала себе слово как-нибудь проникнуть в княжеский дом и все узнать. Но так как туда проникнуть, как уже сказано, было довольно трудно, то она решила действовать по-другому.

И вот однажды, в лунный поздний вечер Таня, крадучись, вышла из своей девичьей горенки и направилась в сад.

Окно угловой горницы, за железной решеткой, выходило в сад и невдалеке от этого окна стояла высокая, кудрявая липа.

Таня еще маленькой научилась ловко влезать на высокие деревья; росла она на деревенском просторе без всякого надзора и выросла бойкой и сильной девушкой; как ни будь дерево высоко, влезть на него для нее не составляло труда.

Таня ловко влезла на липу, с которой ей хорошо было видно окно за железной решеткой.

Так как вечер был лунный, то ей не трудно было видеть и то, что делается в горнице..

Молодая девушка пристально посмотрела в окно той запертой горницы, которая ей представлялась такой таинственной, загадочной.

Она теперь твердо была уверена, что в той горнице кто-то томится в неволе, но кто именно — не знала.

Тане видно, что в окно кто-то смотрит: ей ясно видно бледное, истомленное, но красивое лицо молодого человека; как печально он смотрел своими выразительными глазами.

— Какой молодой да красовитый… Сердечный… Мне жаль его! Чем он заслужил такую немилость князя? Легко сказать, равно колодник, в неволе томится. Уж не он ли и есть дружок сердечной княжны Натальи Платоновны? — так подумала молодая девушка.

Любопытство ее было удовлетворено только наполовину: Тане непременно хотелось узнать, поговорить, кто это томится в заключении, чем «молодой красавчик» навлек на себя гнев князя? Он ли возлюбленный княжны?

Таня, никем не замеченная, сошла с дерева и вернулась в свою горенку. В княжеской усадьбе все давно крепко спали.

Но молодой девушке было не до сна; она обдумывала, как проникнуть в княжеский дом и узнать у заключенного, — кто он и за что посажен князем под замок.

Но как ни обдумывала Таня, как ни ломала свою любопытную головку, ни к какому выводу не пришла и волей-неволей принуждена была ждать случая, который поможет ей удовлетворить любопытство.

— Если это возлюбленный княжны, то надо ему непременно помочь, из неволи его освободить во что бы то ни стало… Княжну я крепко люблю и уважаю и всегда рада сделать ей приятное, — таким размышлениям предавалась молодая девушка.

XLVII

У одного из важных сановников императрицы Екатерины II блестящий бал.

Дом-дворец сановника горит тысячами огней. Роскошная отделка дворца, роскошные костюмы гостей, многочисленных и важных. Среди гостей немало находилось и влиятельных.

Ждали императрицу, но она, по причине легкого нездоровья, не могла осчастливить своим присутствием этот великосветский бал.

На бал получил приглашение и князь Полянский с дочерью.

Красота и грация княжны Натальи Платоновны затмила всех великосветских красавиц.

Золотая молодежь просто не могла оторвать своих глаз от княжны.

Она была царицей бала.

Великосветские девицы и их нежные маменьки готовы были лопнуть от зависти, так неприятно было им то преимущество, которым пользовалась княжна Наташа.

— Посмотрите, посмотрите, как увивается наша молодежь около этой княжны-«москвички», — с завистью и злобою говорит одна великосветская дама, мать шести взрослых дочерей, другой, у которой тоже было изобилие в дочерях, показывая ей на княжну Полянскую.

— Да, да, удивляюсь…

— Скажите, что привлекательного молодежь нашла в этой москвичке?

— Ну, положим, привлекательное у нее есть…

— Что, скажите?

— А миллион, который дает за ней отец…

— Ах, да… ну, до этого молодежь падка. А то ведь наши дочери нисколько не хуже этой москвички-княжны, не правда ли?

— Без сомнения… Моя Олечка в несколько раз красивее этой княжны.

— А моя Мари, разве чем ей уступит? Разве только тем, что за ней я не могу дать миллиона.

— И я тоже…

— А миллион, моя милая, много значит.

— Еще бы…

— Видите, видите, к ней подходит Потемкин.

— Да, да…

— Как он жадно смотрит на москвичку своим одним глазом. А другой-то глаз у него вставлен, вам, надеюсь, это известно?

— Еще бы, еще бы.

— Смотрите, она ему глазами делает.

— Неужели?

— Смотрите, как кокетничает…

— Попробуй только сделать это моя дочь.

— И моя тоже…

— И Потемкин хорош… Даже смотреть противно. Так и вешается…

— Потемкин мужчина, его винить нельзя, моя милая, не подай она повода… Вот к нашим дочерям он так не льнет…

— Посмел бы он только…

— А что бы вы с ним сделали?..

— Последний бы ему глаз выцарапала…

— И я тоже…