— Если она победит, кто проиграет?

— Никто не проиграет. Она не отвлечет ресурсы от большой войны. Просто будут дополнительные расходы. Наш президент республиканец.

— Итак, эта женщина совсем не имела врагов.

— Она была богата, — сказала Нигли. — Ты знал об этом?

Ричер ответил:

— Нет.

— Люди говорят, что это деньги семьи. Она купила спортивный автомобиль, чтобы отпраздновать своё повышение.

— Какой спортивный автомобиль?

— Немецкий.

— Фольксваген?

— Не думаю.

Ричер пролистал страницы досье.

— «Порше», — ответил он, — личный автомобиль, в котором её нашли.

Он просмотрел остальную часть отчета. Текст, карты, графики и фотографии. Грязь, следы, раны. Ричер передал всё это Нигли. Та просмотрела всё это по очереди, в том же порядке: текст, карты, схемы, грязь, следы и раны.

Затем сказала:

— Два в грудь и один в голову. Это заказ.

Ричер кивнул:

— Женщина, не имеющая никаких врагов. Что-то тут не вяжется, потому что это не может быть случайностью. Это не было ограблением. На отморозка тоже не похоже. Даже деревенский дурачок забрал бы машину, катался бы на ней всю ночь, а наутро сжёг её.

— Два выстрела в грудь и один в голову — стандартная военная практика. При определенных обстоятельствах, в некоторых подразделениях. Можно поискать среди них.

— Только среди военных?

— Возможно, нет.

— В штате Джорджия хватает ветеранов военных действий. Не будем сужать круг подозреваемых. Необходимо рассмотреть все варианты.

Нигли вернулась к последней странице письменного отчета и сказала:

— Мы можем вообще-то не обращать на всё это внимания. Это не наше дело. Полиция штата забрала его.

— Как много богатых людей в армии?

— Очень мало.

— Как много из них достаточно умны, чтобы выходить сухим из воды из каждой серьёзной истории, одна за другой?

— Ещё меньше.

— Тебе всё это еще кажется случайностью?

— Если принять во внимание стиль и место исполнения, нет.

— Значит, именно она являлась конкретной целью, и засада была устроена намеренно.

— Взгляни на следы шин на грязи. Парень перегородил дорогу. Он сдал вперед-назад несколько раз, чтобы выглядело похоже на аварию. Затем вышел, чтобы дождаться её. Большие ноги, это сужает круг подозреваемых. Парень носит ботинки пятнадцатого размера.

Ричер забрал у неё все бумаги и пролистал до листа с картами. Совсем не похожа на те карты, что продаются на заправках. Подробные официальные съемки, леса, реки, дороги и дорожки с описанием и назначением каждого из них были скопированы на Ксероксе и сшиты вместе с небольшим перекрытием страниц.

Он сказал:

— Но это дорога действительно никуда не ведёт. Возможно, это просто пожарный проезд. Нет никакого логичного объяснения тому, что она оказалась на этой дороге. Нужно объезжать, чтобы попасть туда, а затем снова возвращаться на дорогу после этого. Куда бы ты ни направился. Поэтому трудно было предсказать, что она поедет по этой дороге. Шансы на это становились всё меньше и меньше после первой большой развилки. Она могла использовать любую дорогу, а это десять к одному в лучшем случае. Кто же ставит засаду при шансах десять к одному? Значит, скорее всего, это просто случай.

— Ну и пусть этим занимается полиция штата. Они найдут его по размеру обуви. Этот парень, скорее всего, баскетболист. Вот у тебя, например, какой размер ноги?

— Одиннадцатый.

— Это много или мало?

— Не знаю.

— Нам нужен кто-то покрупнее для сравнения. Как насчет Джо, например?

Ричер ничего не ответил.

Нигли спросила:

— Почему ты молчишь?

— Извини, задумался.

— О чём?

— О Джо и его обувных привычках. Думаю, у него такой же размер, как и у меня, где-то одиннадцать с половиной.

— И он на дюйм выше, насколько я помню, а также лучше выглядит, поэтому, если мы пытаемся грубо прикинуть, стоит округлить где-то до двенадцатого размера для парня примерно вашего роста. Можно раздвинуть верхний предел до четырнадцатого размера, чтобы учесть какие-нибудь генетические аномалии, и мы придем к тому, что парень, который носит пятнадцатый размер обуви, никак не будет меньше тебя ростом, по крайней мере, а может и больше, что делает его своего рода обезьяночеловеком, живущим в лесу. Поэтому его легко обнаружить, а также легко выделить из группы подозреваемых. Полиция штата прекрасно справится с этой задачей.

— Мы должны контролировать процесс. Юристы обеспечили нам доступ к расследованию.

— Я считала, что мы уже получаем все документы из Форт Смит.

— Я думаю, что нам нужно проявить инициативу.

— В каком смысле?

— Продолжать работать. Всё выглядит случайным, но этого просто не может быть. Имеется целая куча версий, и, по крайней мере, одна из них не может быть истинной. Мы должны разобраться с этим, рано или поздно. Потому что полиция штата попросит помощи, также рано или поздно, но попросит. Я в этом чертовски уверен.

— Хорошо. Мы сделаем всё, что в наших силах. Плюс вскрытие что-то покажет.



Два часа спустя вскрытие показало именно то, чего все ожидали. Другими словами, полностью здорова. Смертельным был, вероятно, первый выстрел, в грудь. Для полной уверенности, как патологоанатома, так и преступника, последовали еще два события. Треугольник по вертикали. Грудь, грудь, голова. Работа выполнена.

Все три пули были извлечены из внутренностей «Порше». Они были сильно деформированы, но это были почти наверняка девятимиллиметровые пули для парабеллума. Входное отверстие во лбу было диаметром именно девять миллиметров. Угол был подходящим для высокого человека, стреляющего вниз, внутрь неподвижного автомобиля, что соответствовало также предыдущим фотографиям. Большие ноги подошли близко, затем потоптались рядом, возможно, во время разговора, а затем они отступили и напряглись. Вот он момент истины. Отдача от выстрела девятимиллиметрового пистолета не была сильной, но крепкая опора никогда не помешает. Расстояние около восьми футов, прикинул Ричер. Идеально. Грудь, грудь, голова. Трудно промахнуться с восьми футов. На фотографиях нет гильз, парень забрал их все с собой. И уехал в подставном автомобиле.

Опытный исполнитель.

Ликвидация.

Нигли сказала:

— Её карьера выглядит довольно обычной для аналитика. Она была суперзвездой класса в Вест-Пойнте, неплохо физически подготовленная для солдата, но всё же больше компьютерщик, поэтому всегда оставалась на заднем плане. Кроуфорд постепенно ускорялась всё это время и действительно расцвела в отделе военного планирования. Он ей как-то сразу подошёл, там она стала чувствовать себя немного свободнее и даже начала тратить часть своих денег. Может быть, она стеснялась делать это раньше. Именно тогда она впервые пошила себе необычную форму.

Ричер спросил:

— Известно ли нам уже что-нибудь о деньгах? Если да, то откуда они изначально появились?

— Ты думаешь, это финансовое преступление?

— Кто их знает, этих богатых людей? Они не такие, как мы с тобой.

— Я связалась с её семьей. Понятно, что им тяжело сейчас. Всё, что связано с её смертью, и так далее. Все эти протоколы и процедуры, которым нужно следовать. Мы, скорее всего, в итоге будем разговаривать с семейным адвокатом. Но это нормально. Все эти вопросы могут быть запутанными, и он в любом случае понадобится.

— Есть что-нибудь полезное от полиции штата?

— Они разыскивают высокого парня с большими ногами, не обязательно военного на действительной службе. Они рассматривают все варианты. Понятно, что в их поле зрения много ветеранов плюс куча детей, изучивших все стили исполнения убийств по сериалам на кабельном телевидении. А также те, кто имеет оружие и автомобили.

— И какой у них может быть мотив?

— Они говорят, ограбление. Забросили сеть и, смотрят, что поймалось. Как на рыбалке в солнечный полдень.

— А как насчет дороги, ведущей в никуда?

— Они говорят, что люди иногда пользуются этой дорого. Она ведь тоже поехала по ней в тот день.

— Мало верится.

— Зато спокойное и уютное место.

— У неё ничего не украли.

— Испугались и убежали.

— И что, полиция штата действительно верит во всё это?

— Нет, это только предположения. Они лезут из кожи вон, чтобы угодить, потому что военно-юридическое управление дышит им в спину. Но я слышал, что в глубине души они уверены, что это сделал солдат. Они считают, что это романтическая история, потому что им не рассказали, насколько умной она была.

— А вдруг она была склонна к романтике?

— Нет никаких признаков близких мужчин в прошлом или настоящем. Так же, как и женщин.

— Эта женщина совсем не имела врагов. Если она выигрывает, никто не проигрывает. Дополнительные расходы — совсем не плохо. Всё это хорошо, за исключением того, что одно из этих утверждений неверно. Которое из них?

— Ты сам говорил, что это случайность, Ричер. Дорога вела в никуда, ты только что сказал мне это.

— Они узнали, что это был за автомобиль?

— Следы шин от широко распространенных «Файрстоун». Они стоят на миллионе отечественных автомобилей. В их числе автомобили среднего класса и пикапы средней грузоподъемности. И прежде, чем ты спросишь, я отвечу — да, армия их широко использует. Я проверила, даже на машине, на которой я приехала, стоит комплект такой резины.

— Ты приехала из Брэгга?

— Это не очень далеко. Обычным людям нравится водить, в отличие от тебя.

Ричер сказал:

— Они собираются запросить у нас список размеров обуви в Форт Смите. Это будет их следующий шаг.

— В Смите одни спецназовцы. Эти ребята маршируют меньше, чем обычные солдаты. Бьюсь об заклад, у них у всех девятый размер.

— Не в этом дело. Мы не можем передавать им подобную информацию. Только через юристов. Они будут договариваться несколько месяцев, и всё это превратится в кошмар.



Тридцать минут спустя мелкий текст с результатами вскрытия выполз из факса, а затем телекс застрекотал, выдав новый доклад из Форт Смита. Патологоанатом в Атланте взвесил и измерил, исследовал и прощупал всё, что можно и в завершение сделал рентген. Кроуфорд была стройной и хорошо сложенной. Все её органы были в отличном рабочем состоянии, в том числе и давно восстановившиеся детские переломы правой ключицы и правого предплечья, а недавно она побывала у стоматолога в косметологической клинике. Признаки отравления отсутствовали, так же, как и свидетельства недавнего секса, и она никогда не была беременна. Сердце и легкие, как у подростка. Ни единого недостатка, за исключением пуль, лишивших её жизни.

Телекс из Смита выявил некоторый прогресс. Их военная полиция проделала большую работу, составив шкалу событий за первую неделю пребывания Кроуфорд в новой должности. Полные семь дней. Много разговоров, много встреч. Разное расписание дня, разные люди. Она встречалась с сержантами и рядовыми, а не только с офицерами. Она питалась в столовой два вечера, и пять раз выезжала за пределы части. Она попросила совета у стюардов из столовой, что было разумно, так как они уже давно здесь служили, и можно было положиться на их знание местных кабаков. Все они располагались, в основном, не меньше, чем в часе езды по лесным дорогам. Ричер сверился с картой и проследил их все. Барбекю, бары, семейный ресторан, и даже кинотеатр. Ни к одному из этих мест не было прямой дороги. К каждому месту назначения можно было добраться несколькими запутанными маршрутами. Дороги были построены для нужд лесного хозяйства, а не для удобства перевозок. Были сомнения, что низко посаженный «Порше» не справится с ними, но Кроуфорд не жаловалась. Она уезжала и возвращалась в целости и сохранности, все пять раз. Молодой офицер штаба, впервые вырвавшись за пределы округа Колумбия, она пыталась испытать как можно больше. Ричер видел такое и раньше.

Вошла Нигли и сказала:

— Отдел кадров не может найти её родителей. Они думают, что отец, возможно, умер, но не уверены в этом. И у них нет номера телефона матери и её адреса. Они продолжают искать.

Затем вежливый сержант возник позади неё с оторванным телексом в руке.

Полиция штата Джорджия произвела арест.

Это не солдат.

И не ветеран военных действий.



Ричер позвонил в Форт Смит, чтобы узнать подробности. Подозреваемым был негр, живший один в хижине на сыром берегу озера в сорока милях на северо-запад от гарнизона. Он был шести футов и семи дюймов ростом и носил обувь пятнадцатого размера. Он ездил на пикапе «Форд Рэйнджер» с шинами «Файрстоун», и ему принадлежал девятимиллиметровый пистолет.

Он отрицал все.

Ричер взглянул на сержанта, стоявшего перед ним, и сказал:

— Ты теперь остаешься за старшего, солдат. Сержант Нигли и я отправляемся в Смит.



Нигли была за рулём своей служебной машины из Брэгга. Это был зеленый «Шевроле» с шинами «Файрстоун». Поездка составила около ста десяти миль, в основном на восток от Беннинга. Большей частью вокруг был лес. Молодая, по-весеннему зеленая листва, играла на солнце. Ричер сказал:

— Итак, назовем это теорией забрасывания сети. Как рыбалка в полдень выходного дня. Время от времени парень спускается от озера, устраивается на проселочной дороге и ловит что-то. Как Робин Гуд, или людоед из-под моста. В полную луну, или когда он нуждается в еде. Или в чем-то еще. Как в сказке.

— А может, он спускается каждый день. Но ловит что-то только иногда. В любом случае, это возможно. Это — леса Джорджии. Смотри на это, как на угон автомобилей в Лос-Анджелесе, или ограбления в Нью-Йорке. Регулярные. Может, это местная версия, так сказать, адаптированная к среде.

— Тогда почему этот угонщик не забрал её машину? Почему он ликвидировал её очень технично вместо этого?

— Не знаю.

— Во-первых, почему она вообще остановилась?

— Он заблокировал дорогу.

— Она не должна была приближаться и разговаривать с этим парнем. Служба в отделе военного планирования не сделала её полной идиоткой. Она поступила в Вест-Пойнт. Одинокая женщина за рулем должна была отъехать на сто ярдов и оценить угрозу.

— Может быть, она так и сделала.

— Да или нет?

— Да. Она это сделала. Она — одинокая женщина за рулем.

— В этом случае мы приходим к выводу, что она посчитала, что парень не представляет угрозы. Она подъехала прямо к нему, с открытым окном. Поступила бы она так, если это был незнакомый мужчина, которого она никогда не видела раньше? В раздолбанном пикапе? Я уверен, что она видела всё это в кино. С бензопилами под музыку кантри.

— Хорошо, она чувствовала себя спокойно с этим парнем. Может быть, он был ей знаком. Или показался ей знакомым. Или был привычен его вид.

— Именно, — сказал Ричер. — Что однозначно делает его военным на действительной службе. Вероятно, в военной форме. Возможно, даже на военной машине. Не намного ниже неё по званию, а, может, в таком же или даже выше. В этом случае она бы чувствовала себя действительно свободно. Это был целый спектакль, довольно сложный. Я хочу взять нужного человека, а иначе какой во всём этом смысл? И я всегда понимал, что самый лучший способ поймать именно того парня, который нужен, это не ловить ненужного.

— Они имеют в виду, что у этого парня такие же шины.

— Как и у миллиона других людей.

— У него патроны того же калибра.

— Как и у миллиона других людей.

— У него такой же размер обуви.



— Интересно знать, какие?

— Позвольте, прежде всего, узнать, ваше высочество, почему именно не нравится вам Антон-Ульрих?

— Почему? Почему? вы хотите знать? — раздражительно говорила принцесса. — Потому что принц не человек, а мокрая курица, потому что боится и дрожит перед герцогом, потому что у него нет ни капли самостоятельности, нет твёрдости, потому, одним словом, что я не могу его уважать…

— Во всём, что вы, ваше высочество, изволили поименовать, я вижу, напротив, только достоинства принца. Если он не самостоятелен, то, при дарованиях, твёрдости и других высоких ваших квалитетах, это может только служить к вящему благу, как для вас лично, так и для Российского царства. Если же он опасается герцога, то не опасаетесь ли вы сами, да и кто же не опасается его?

— И вы, кабинет-министр, не стыдитесь так говорить, не стыдитесь сравниться с женщиной, беспомощной девушкой, окружённою врагами и шпионами! О! Если бы я была мужчиною, я показала бы, на что способен человек благородный, любящий правду и ближних!

В эти минуты принцесса была неузнаваема. Густая краска негодования залила ей ярким румянцем щёки, обыкновенно бледные, лоб и шею; глаза, обыкновенно опущенные и скрытые под густыми ресницами, сверкали блеском, смотрели прямо и неуступчиво. Но возбуждение продолжалось недолго. Как вызванное особыми, исключительными, слишком живыми для неё обстоятельствами, но в то же время не сродное с общим складом её характера, оно быстро сменилось совершенным упадком сил. Свежесть сбежала с лица, глаза подёрнулись и почти закрылись. Анна Леопольдовна, по-прежнему беспомощная и слабая, почти упала в кресло, закрыв лицо руками.

Возбуждение отразилось и на Артемии Петровиче, как будто выросшем, как будто сделавшемся другим человеком. Гордо поднялась голова, на щеках проступили багровые пятна, а в придворном мягком почтительном тоне зазвучал твёрдый и резкий голос.

— Всенижайше благодарю, ваше высочество, за урок, но он несправедлив. Придёт время, и, может быть, скоро, когда узнают, что русская доблесть не вымерла, что русские люди останутся русскими, сколько их ни казни… Теперь же я явился к вашему высочеству, — продолжал Артемий Петрович, понизив голос, — не как придворный искатель фортуны, а как друг достойной девушки, доброй принцессы и угнетённой женщины. Будьте осторожны. Раз вы изволили предостеречь меня на рауте императрицы по поводу сказанных на мой счёт клеветных слов Александра Куракина, а теперь я дозволяю себе то же самое повторить и вашему высочеству: будьте осторожны… вы окружены шпионами!

— Я это знаю, Артемий Петрович, — отвечала Анна Леопольдовна, грустно улыбаясь, — но не боюсь… У меня только один друг, перед которым я ничего не скрываю, в котором я больше уверена, чем в самой себе, — и она указала на Юлиану Менгден, — впрочем, мне и скрывать нечего…

— Но это ещё не всё, ваше высочество, — продолжал Артемий Петрович. — Теперь, когда вы отказали в руке своей сыну Бирона и выходите за принца Антона, это шпионство ещё усилится и каждое ваше слово может быть объяснено совершенно иначе. Я должен вам доложить, что герцог получил извещение из-за границы, кажется, от бывшего здесь саксонского посланника графа Линара, предупреждавшее его быть осторожным насчёт принца Антона в каких-то злых умыслах того…

— От графа Линара? — с заметным оживлением переспросила принцесса. — Какое ему дело предупреждать герцога? Как странно, как смешно, герцогу бояться принца Антона! Если бы говорили не вы, я бы не поверила.

Артемий Петрович встал, откланялся и при прощании несколько раз поцеловал руку Анны Леопольдовны.

Бывают в жизни моменты, когда, по-видимому, ничтожное само по себе обстоятельство делается важным, решающим событием, точно так, как долго назревавшая боль вдруг вскрывается в смертельную язву от случайных укола или ушиба. Таким решающим событием для Артемия Петровича было это свидание с Анной Леопольдовной. Резкий упрёк, вылившийся бессознательно из отчаянно бьющегося девичьего сердца, послужил именно тем вскрытием, от которого последующие события получили определённое направление — к печальному исходу для самого больного.

X

Получив согласие, Анна Ивановна заторопилась с приготовлениями к свадьбе племянницы. Хотя к этому событию готовились уже несколько лет, многое выписывалось из-за границы, многое скроилось и приготовилось дома, но всё-таки оказывались то недостаток, то неисправность, то запамятование чего-нибудь или для нового хозяйства или для приличного туалета высокой невесты. Императрица желала с особой пышностью отпраздновать свадьбу любимой племянницы. Может быть, она желала этим великолепием показать народу свой выбор преемницы престола.

Все засуетились и захлопотали. В придворных рукодельных вороха материй и кружев резались и обращались в робы разных фасонов и форм. Одна только невеста не выказывала никакой деятельности и волнения. Напротив, она стала как будто ещё сдержаннее, ещё задумчивее; чаще уединялась она со своей Юлианою, а о чём болтали девушки, знали только они.

Засуетился и вице-канцлер Андрей Иванович, в беспрерывных спорах, посылках и пересылках с императорским посольством. Для достоинства русского двора казалось недостаточным вести такое важное дело с обыкновенным аккредитованным послом, и вот, вследствие настояний Андрея Ивановича, имперский посланник, маркиз Ботто ди Адорно, принял на это время звание чрезвычайного посла, с особым поручением просить руки племянницы русской императрицы для племянника, по жене, римского императора, Антона-Ульриха Брауншвейг-Люнебургского. Но возведение на пост чрезвычайного посла в дипломатических переговорах казалось ещё недостаточным, требовалось показать народу до очевидности важность этой перемены. Находчивый ум Андрея Ивановича сделал небывалое — превратил обыкновенного посла, постоянно жившего в Петербурге, в чрезвычайного посла, нарочно приехавшего из Вены.

Вечером 29 июня 1739 года, что приходилось в субботу, маркиз Ботто ди Адорно выехал из Петербурга в Александро-Невскую лавру, где и ночевал, а на другой день совершил торжественный въезд в столицу, в качестве официального свата.

В понедельник, в торжественном собрании всего двора, состоялся приём чрезвычайного посла. Маркиз Ботто ди Адорно в кудреватой и напыщенной речи передал императрице предложение своего двора, по окончании которой введена была в залу сама невеста графом Головкиным и князем Черкасским-Сухим, и торжественным голосом объявила государыня племяннице о предложении принца Антона-Ульриха и, вместе с тем, о данном ею согласии на брак. Как бы ни была подготовлена к этой сцене Анна Леопольдовна, как бы ни была она от природы застенчива, но в эту минуту она не в силах была удержаться и с плачем бросилась целовать руку императрицы. Этот детски-беспомощный порыв тронул государыню, и она, прижав головку племянницы к своей груди, долго и с нежностью целовала её голову и лицо.

По окончании церемонии сватовства начался обряд обручения, после которого следовали торжественные поздравления. Подле невесты стоял жених её, в шёлковом светлом, вышитом золотом кафтане и с обычным своим овечьим выражением глаз, искавших поймать взгляд отворотившейся от него невесты. Первою поздравить обручённых подошла цесаревна Елизавета. Зная идиллическую историю любви обручённой, её постоянно тяжёлую, неприглядную жизнь и отвращение к жениху, цесаревна громко зарыдала. Холодно и важно императрица взяла её за руку и отвела в сторону.

Затем, по окончании поздравлений, государыня ушла в свои апартаменты, а присутствующие разъехались.

Через день после обручения, с раннего утра, в обыкновенно таинственном и молчаливом Петербурге началось движение. По повестке пушечными выстрелами с Петропавловской крепости и с валов адмиралтейства народные массы двинулись по разным направлениям: одни к пути следования свадебного поезда, другие к Казанскому собору, который был тогда придворною церковью.

По заранее утверждённому церемониалу шествие должно было следовать от Зимнего дворца к Летнему, по набережной, откуда, по Большой улице, до Невской перспективы. По всему этому пути были расставлены шпалерами гвардейские и напольные полки с постоянно игравшей музыкой. Около собора также стояли ряды войск и несколько пушек.

К удовольствию зрителей, день выдался нежаркий; воздух, освежённый накануне вечернею грозой, веял приятной теплотой, солнце покрывало всё ярким колоритом.

— Дяденька, а дяденька! Чаво смотреть-то… привезли, што ль, кого? — теребил пожилого мастерового подросток парнишка из той же мастерской.

— Дурень! Племянницу государынину, значит, будут покрывать венцом, — объяснил мастеровой.

— Во-о-о! Вишь, для того и день-то вышел такой красный, — заметил подросток.

— Красный?! Нет, паря, дело это плохо. Старые люди говорят примету верную: коли молодым жить долго и во всём удовольствии, так уж беспременно в свадьбу будет дождь аль гроза, а уж коли день такой красный, так уж маяться им, горемычным, весь век.

Между тем от Зимнего дворца началась церемониальная процессия. Впереди ехали, одна за другою, кареты сановников, предшествуемые ливрейными лакеями, гайдуками, скороходами, ряженными в костюмы испанские, турецкие и т. п. За каретами сановников следовала карета младшего сына герцога Бирона, принца Карла. Число лакеев и скороходов соответствовало важности ехавшего: так, перед каретами сановников шло по десяти лакеев, а перед каретами Карла и принца Петра, ехавшего позади брата, шло уже по двенадцати лакеев, по четыре гайдука и по двое дворян верхами. За каретами сыновей показалась раззолоченная карета самого герцога Курляндского. Величаво развалившись, сидел герцог, не отвечая на поклоны зрителей, боязливо поднимавших глаза на его великогерцогскую светлость и с особенным любопытством рассматривавших крупно нарисованные на дверцах кареты гербы[16]. Лицо герцога было сурово: сквозь отчеканенные самодовольствие и презрение ко всему окружающему ясно сквозило неудовольствие. Его костюм, осыпанный алмазами и другими драгоценными камнями, вышитый золотом, блестел ослепительным великолепием. Ему предшествовало уже двадцать четыре лакея, восемь скороходов, четыре гайдука и четыре пажа; непосредственно же перед его каретою ехали верхами особый его придворный штат, маршал и два камергера в сопровождении лакеев За каретою герцога следовал интервал.

Главный императорский свадебный поезд начался при громе пушечных выстрелов. Ему предшествовало сорок восемь лакеев, двадцать четыре пажа, за ними верхами камергеры, обер-шталмейстер, егермейстер, унтер-маршал, обер-гофмаршал; каждого из них сопровождали скороходы и слуги с подручными лошадьми.

Золотую карету императрицы везли восемь белых лошадей в золотой сбруе и украшенных страусовыми перьями. В глубине, на первом месте, сидела сама императрица, а против неё — невеста, принцесса Анна Леопольдовна. На этот раз наряд государыни не отличался великолепием и не блестел никакими украшениями, кроме нитки жемчуга и золотого шитья на робе. Не радовало подданных и выражение лица императрицы, сумрачного, важного и холодного, изредка величаво наклонявшегося на обе стороны при криках толпы. В противоположность государыне, наряд принцессы блистал изумительной роскошью. Её незапудренные чёрные волосы, увенчанные бриллиантовою короною, перевивались множеством бриллиантовых ниток; кроме того, множество драгоценных камней блестело на её робе из серебряной ткани. Но этот блеск ещё более выдавал печальную фигуру юной невесты. В полуопущенных глазах, в изгибе низко склонённой головки каждый мог без труда прочитать грустную повесть ещё не жившего, но уже разбитого сердца. Свадебный поезд замыкался каретами цесаревны Елизаветы, блиставшей своею красотой и богатой малиновой робою, вышитой серебром и убранною множеством бриллиантов, и затем каретами герцогини курляндской и супруг сановников, но на них уже не обращалось внимание толпы, хлынувшей теперь к собору.

По прибытии в собор, где давно ожидал жених, приехавший туда незаметно, без всякой пышности, архиепископ вологодский Амвросий совершил обряд бракосочетания, по окончании которого грянули пушечные выстрелы с крепости, адмиралтейства и с соборной площади; в то же время затрещали залпы ружейного огня расставленных войск.

На обратном пути в Зимний дворец, где отведены были для молодой четы особые апартаменты в южной стороне дворца, процессия следовала в том же порядке, с тем только изменением, что в карете императрицы, вместе с новобрачною, сидел и супруг её, принц Антон. Во дворце ожидал всех участвующих роскошно сервированный обед. Государыня сидела, вместе с новобрачными и цесаревною Елизаветою, за особым столом.

Затем, вечером, в десять часов, начался бал, окончившийся только около полуночи. Когда все приглашённые разъехались, государыня, в сопровождении герцогини курляндской, жён самых знатных особ и уполномоченных иностранных дворов, состоящих в родственных отношениях, отвели молодую в её покои, где герцогиня курляндская, вместе с леди Рондо, сняли с новобрачной парадное платье и надели белый атласный капот с брюссельскими кружевами. Их же, герцогиню курляндскую и леди Рондо, государыня послала пригласить в покои принцессы мужа, который тотчас же явился в домашнем платье, в сопровождении герцога курляндского. Простившись с ними нежно и высказав на прощание несколько советов, назидательных для вступающих в новую жизнь, Анна Ивановна отправилась в Летний дворец.

За брачным торжеством следовал ряд праздников и увеселений, то в Зимнем, то в Летнем дворцах. Через день после свадьбы состоялся знаменитый маскарад. Императрица, прискучившая обыкновенными удовольствиями, пожелала устроить что-нибудь оригинальное. И вот в залах Зимнего дворца пятого июля, в пятницу, устроился сельский праздник с маскарадом. В длинных дворцовых галереях явились луга с полевыми цветочками, выросли деревья с устроенными под тенью их деревянными скамейками. На этом сельском празднике должны были танцевать четыре кадрили замаскированных лиц; каждая кадриль из двенадцати пар, одетых по кадрили совершенно одинаково.

Участвующие в первой кадрили были одеты в домино оранжевого цвета, в шапочках такого же цвета с серебряными кокардами, небольшие кружевные воротнички были перевязаны лентою, вышитою серебром. В этой кадрили примировали точно так же замаскированные молодые, а участниками — иностранные уполномоченные, с супругами, тех дворов, которые считались в родстве с кем-нибудь из молодых. Вторая кадриль отличалась зелёным домино с золотыми кокардами. В этой кадрили примировали принцесса Елизавета и старший сын Бирона, принц Пётр. Третья кадриль состояла из голубых домино с розовыми кокардами, во главе которой стояли герцогиня курляндская и Салтыков. Четвёртую кадриль, под предводительством детей Бирона, принцессы Гедвиги и принца Карла, составляли красные домино с серебряными с зеленью кокардами. Сама же императрица не была замаскирована; она прохаживалась между гостями, обращаясь то к тому, то к другому с благосклонным приветом.

Не забывался и народ. Для него устраивались фонтаны с белым и красным вином, жарились быки, пеклись калачи и пироги. Императрица, для собственной потехи, бросала в народ пригоршнями серебряные и медные деньги.

Однако же, всматриваясь внимательно в эти придворные и народные увеселения, нельзя было не заметить в них только одной декоративной стороны. Духа беззаботного и широкого веселия, в котором вся душа нараспашку, — не было. Народ пил, ел калачи, но смотрел дико, исподлобья, прикрывал лохматым кафтанишком голое тело, дрожал, боязливо озираясь, нет ли где поблизости или языка, или ненадёжного человека. Рассказы о тайной канцелярии, несмотря на отбираемые подписки от всех побывавших там молчать замертво обо всём, там виденном, ходили в народе с различными прикрасами и дополнениями. Не больше радовался и высший класс, с той только разницей, что он язвы свои прикрывал мишурным блеском. Под французскими кафтанами и напудренными париками — та же боязнь, те же опасения, та же неуверенность за завтрашний день. В раболепстве и низкопоклонстве считалось спасение, и все, наперерыв друг перед другом, старались пониже поклониться, пораболепнее принизиться.

После свадьбы образовался новый, молодой двор, но без всякого официального значения. Правда, общественное положение принца Антона-Ульриха значительно возвысилось. Кроме того, что он теперь стал племянником императрицы, венский двор стал энергически настаивать, чтобы после свадьбы принцу Антону, в уважении родства и огромных способностей принца, предоставлено было право заседания в кабинете и в военной коллегии.

Императрица по совету вице-канцлера Андрея Ивановича, постоянного сторонника австрийского альянса, уважила требования венского двора, но это ещё более раздражило самолюбие герцога, уязвлённое недавним отказом Анны Леопольдовны. Он нигде и ни перед кем не скрывал самого грубого пренебрежения к принцу. Встретив случайно секретаря саксонского посольства Петцольда на гулянье, герцог заговорил с запальчивостью:

— С чего взял венский двор управлять делами в Петербурге? Если там находят громадные способности в принце Антоне, то я берусь уговорить императрицу отослать его туда. Всем известен, — продолжал он, — принц за человека самого ограниченного ума. Если он женился на принцессе, то единственно с целью родить детей, да и на это-то, — заключил герцог, — оказывается неспособным, и принцесса до сих пор его к себе не допускает.

XI

Вторая турецкая война Анны Ивановны кончилась, не доставив существенных, благоприятных результатов ни государству, истратившему на неё немало денег и не менее ста тысяч здоровых человеческих сил, ни главному виновнику наших побед фельдмаршалу Миниху, увенчанному славою ставучанского победителя. Конечно, при заключении мирного трактата придворные и приближённые люди получили разнообразные награды, по преимуществу денежные, получил награду и сам Миних, хотя далеко не такую, как желало его честолюбие[17], но тем не менее общий результат обманул ожидания всех.

Рассказывали при дворе слух, пущенный в ход самим Бироном, вероятно, из зависти к Миниху, что будто бы фельдмаршал настаивал на продолжении последней войны с Турцией и после отделения от нас Австрии, из личных видов сделаться господарем Молдавии. Кроме того, ходил слух и о том, будто бы Миних домогался управления Малороссиею, с титулом герцога украинского, и что будто бы об этом ходатайстве докладывал императрице сам герцог Бирон без всякого результата; на докладе императрица не изволила сделать никакой резолюции, высказав только одно замечание: «Миних ещё очень скромен; я думала, что он будет просить у меня титула великого князя московского».

Не удалось Миниху сделаться ни господарем Молдавии, ни гетманом Малороссии, и воротился он с несбывшимися надеждами в Петербург, где жило общество, мало интересовавшееся его воинскими подвигами.

По приезде в Петербург ему необходимо было ближе ознакомиться с положением придворных партий, с их взаимными отношениями друг к другу, прочностью каждой, но прежде всего, разумеется, лично явиться к императрице. На другой же день приезда, одевшись в новую парадную форму подполковника преображенцев, фельдмаршал поехал в Зимний дворец, где жила императрица, в час обыкновенного её приёма. К немалому его удивлению, ему объявили, что государыня уже изволит быть в манеже, где и принимает не терпящие отлагательства доклады.

«Нововведение, достойное Бирона», — подумал фельдмаршал и поехал в манеж.

Герцог, страстный любитель и знаток лошадей, любил проводить утренние часы в манеже, в тщательном осмотре своих четвероногих любимцев. По поводу этой-то страсти герцога австрийский посланник граф Остейн и выразился, что когда светлейший герцог говорил с лошадьми или о лошадях, то говорил как человек, а когда говорил с людьми или о людях, то говорил как лошадь.

Не желая проводить утра без общества фаворита, Анна Ивановна изменила порядок, которого она вообще любила придерживаться, и утреннее время посвятила учению в верховой езде, под руководством герцога, в манеже.

При входе фельдмаршала императрица объезжала манеж галопом на своей любимой лошади, а герцог, стоя в середине, высказывал или одобрение, или замечание относительно посадки и искусства управлять лошадью.

— Здравствуй, фельдмаршал! — ласково обратилась она к вошедшему Миниху, кивнув ему головою. — Поди сюда и подай мне руку.

Грациозно, несмотря на свои уже немолодые годы, подбежал Миних и ловко помог императрице сойти с седла.

— Спасибо тебе. Спасибо, что поколотил турку, — добавила императрица, вспомнив, что видела фельдмаршала в первый раз по окончании войны. — Поздравляю, господин подполковник!

— Если бы не изменил австрияк, то я привёл бы султана к ногам вашего императорского величества, — хвастнул новый подполковник, благоговейно целуя протянутую ему руку государыни и в то же время думая: «Не велика ещё милость быть подполковником. Видно, уметь кланяться выгоднее, чем бить турка… а впрочем, увидим…»

— Что делать, фельдмаршал! Не так живи, как хочется, а как Бог велит, — задумчиво проговорила государыня, гладя шею любимой лошади.

Анна Ивановна тяжело дышала, казалась утомлённою и вообще далеко не такою, какою оставил её фельдмаршал, отправляясь в поход. Смуглый цвет лица её от пробивающейся желтизны сделался буроватым, на лбу, кругом глаз и по углам рта легли постоянные морщины от всё более и более усиливающихся болезненных страданий и от тяжёлых дум развивающейся подозрительности.

Между тем герцог и фельдмаршал обменивались приветствиями.

— Отчего, фельдмаршал, не приехал на свадьбу? — обратилась государыня к Миниху. — А впрочем, скоро будет другая, тогда прошу пожаловать.

— Насчёт первой я имею счастье принести всенижайшее поздравление вашему величеству, а о второй не удостоился слышать.

— Это вот герцог с Артемием Петровичем выдумали меня потешить и сыграть свадьбу моего Михаила Алексеевича, квасника.

— Оригинальная выдумка, ваше величество.

— Да? Я много благодарна герцогу. Покоит он меня.

— Кто же не отдал бы с радостью жизни своей за единый миг утешения вашего величества, мы все в том единомышленники.

— За всех не ручайся, фельдмаршал, и около меня много таких, у которых на языке одно, а замышляют другое… да об этом после переговорим, а теперь прощай. Да, вот забыла спросить тебя: был ли ты у графа Андрея Иваныча?

— Нет ещё, ваше величество.

— Так побывай у него да поговори с ним о кондициях нашего мира с Турциею… А потом и доложите мне.

Государыня милостиво кивнула ему головою в знак прощания и, в сопровождении герцога, пошла из манежа.

Такому проницательному наблюдателю, каким был фельдмаршал Миних, нетрудно было подметить ясные признаки расстройства здоровья императрицы.

«Кажется, скоро надобно будет преемника, — подумал он, — а кого? кто знает? Разве один Андрей Иваныч? Пойду к нему, попытаю выведать что-нибудь от оракула».

Дом, занимаемый Андреем Ивановичем Остерманом, был в Петербурге того времени одним из самых видных, с двумя этажами, выступом в середине, пятнадцатью окнами по фасаду и широким подъездом на улицу. Поднявшись по полукруглой лестнице во второй этаж, фельдмаршал послал вперёд доложить о себе вице-канцлеру, а сам прошёл в обширную приёмную. Убранство комнат можно было бы назвать роскошным, если бы всё не носило на себе характер хозяев. Всё было неряшливо и неопрятно. Пыль, стиравшаяся только в дни приёмные, следовательно, очень редко, лежала слоями на лакированной мебели, дорогая обивка, местами облитая, местами порванная, так и оставалась неремонтированною и, вероятно, останется такою ещё на долгие годы.

По приглашению лакея, такого же неряхи, как и хозяева, фельдмаршал вошёл в кабинет. Здесь всё было в том же живописном беспорядке, как и десять лет назад. Тот же письменный стол, только ещё более облитый чернилами и салом, с теми же валяющимися ворохами бумаг; то же глубокое кресло с выдвижною скамейкою и тот же, наконец, хозяин, в том же вытертом беличьем халате, только уже не красного, а какого-то пегого цвета. Как и десять лет назад, вице-канцлер так же сидел перед письменным столом с протянутыми на скамейке ногами и с зелёным тафтяным зонтиком на лбу. Постарел и более сморщился вице-канцлер — бледное лицо более пожелтело да изрезалось более глубокими морщинами.

— Приветствую героя Хотина и Ставучан, увенчанного лаврами, — говорил вице-канцлер, силясь приподняться с кресла.

— И терниями, почтеннейший Андрей Иванович, и терниями довольно колючими, — отвечал фельдмаршал, дружески обнимая Остермана и ещё глубже усаживая его в кресла.

По-видимому встреча была весьма дружеская. Да и действительно, это были два равносильных представителя государственного значения тогдашней России. Если слава русского оружия, благодаря дарованиям фельдмаршала, поставила государство твёрдо на европейскую почву, то не менее острое и кудреватое перо вице-канцлера укрепило за Россиею достоинство европейской державы. Это были два бойца, умные, талантливые, с одинаковой мощью, но, к несчастью, бойцы-иностранцы, принёсшие России свои труды, но не жившие с нею плотью и кровью. Это были два бойца, понимающие друг друга, уважающие друг друга, но сознающие, что им, двум медведям, в одной берлоге не жить.

— Российское отечество обязано вам, фельдмаршал, не одною военною славою. Если бы не наши победы, то война со Швецией была бы неизбежна, а вести две войны, на севере и на юге, при настоящих обстоятельствах, очевидно, затруднительно. Всё это я не преминул докладывать нашей государыне императрице.

— Последствием чего были зловредящие мне слухи? — вставил с иронией фельдмаршал.

— И её величество вполне ценит ваши заслуги, — продолжал вице-канцлер, как будто не расслышав иронии фельдмаршала, хотя в этих слухах в немалой доле принимал участие и сам Андрей Иванович.

Не раз подобные слухи вырабатывались в этом кабинете и разносились по придворному кружку развязным язычком усердной помощницы вице-канцлера, дорогой для него Марфы Ивановны.

Пошли рассказы о военных событиях, но фельдмаршал поспешил навести разговор на тему более интересную.

— Имел счастье сейчас представляться императрице в манеже, — сообщил он.

— Изволила кататься верхом?

— Да, под руководством светлейшаго герцога.

— Его светлость отличный ездок!

— Отличный, отличный, но знаете ли что, дорогой граф, я заметил… — при этом фельдмаршал ещё ближе придвинулся к вице-канцлеру и ещё тише проговорил последние слова, — государыня изменилась…

— Изменилась?

— Здоровье изменилось, граф, а если верить слухам, то…

— А вообразите, фельдмаршал, я ничего не знаю… Сижу калекою… с больными ногами, никуда не выхожу… никого не вижу.

— Повторяю вам, граф, — продолжал Миних, улыбнувшись чересчур мнительной осторожности министра, — здоровье государыни очень шатко. Вам, как вице-канцлеру, необходимо подумать о будущем…

— О будущем?

— О будущем преемнике…

— Что вы, фельдмаршал! я и подумать-то не осмелюсь. Да и зачем? По закону Петра Великого, царствующая власть сама назначает себе преемника. Это же подтвердила в 1783 году и царствующая императрица… помните, присягали?

— А разве вам, граф, государыня не высказывала своей воли?

— Нет… то есть… да, почти нет…

— Почти, значит, говорила же?

— Мне известно только отрицательное, нежелание её величества иметь своим преемником племянника голштинского и цесаревну.

— Кстати, о цесаревне, граф, в каких она отношениях к государыне? Я ведь теперь совершенный новичок в придворной жизни.

— В каких отношениях? Гм! В каких отношениях! Право, не могу вам доложить обстоятельно, фельдмаршал, сижу дома… никуда не выхожу… Слышал я, будто цесаревна окружена молодёжью, что неспроста… Говорят об иностранной инфлюэнции… да я не верю…

Слова вице-канцлера заставили задуматься фельдмаршала. Правда, прежде он и сам видел, как просто обращается цесаревна, как обожают солдаты дочку Петрову, да не видел в том никакой задуманной цели. Бывало, и сам он, любуясь красивою девушкою, её голубыми выразительными глазами, грациозным станом и простым симпатичным обращением, не раз задавался вопросом, какое бы влияние могла иметь эта девушка, если бы пожелала власти, если бы не дорожила так простотой и независимостью. А выходит, дело-то и не так, и девушка проводит… уж если говорит Андрей Иванович. Вероятно, русская доморощенная демократическая партия, в которой не будет места иностранцам, ни Остерману, ни Минихам, каковы бы заслуги их ни были… «Надо принять свои меры», — подумал он и решился…

— Мне кажется, для успокоения государыни, — раздумчиво, как будто говоря сам с собою, высказал фельдмаршал, — необходимо иметь строгое наблюдение за действиями цесаревны.

Андрей Иванович от удовольствия даже поперхнулся и глубже запустил пальцы в табакерку.

— Конечно, конечно, любезнейший фельдмаршал, да людей способных нет… Вы ведь знаете нашего светлейшего герцога… работа в его тайной канцелярии великая, а толку немного, хватают всех без разбора, только страх навели…

— Такое важное дело вам бы взять на себя, Андрей Иваныч.

— Мне? Что вы! куда мне! С больными ногами и слепому! Да меня каждый ребёнок проведёт… Вот если бы вы оказали такую великую услугу государыне…

— Я, граф, плохой дипломат… но у меня есть такой человек… способный. Его можно бы послать к цесаревне[18].

— Пошлите, фельдмаршал, пошлите. Государыня будет очень благодарна.

Переходя от одного предмета к другому, разговор коснулся свежих новостей о процессе над князьями Долгорукими. Андрей Иванович заторопился отстранить от себя всякое участие в этом процессе.

— Не моих сил дела такие, — говорил он, — у нас теперь знатные персоны, прожекты сочиняются, новые порядки заводятся…

— Слышал… новый кабинет-министр Артемий Петрович? Знаю его… Был он у меня в команде, ума немалого и самомнения чрезмерного. Но в каком резоне ему гнать Долгоруких?

— Может быть, старые счёты, фельдмаршал, по казанскому губернаторству, а впрочем, Артемий Петрович ведь русский человек, а русские люди не могут не грызться между собою.

Получив нужные сведения, фельдмаршал Миних уехал. Друзья-соперники расстались совершенно довольные друг другом.

— Куда ехать? — спросил сам себя Миних, сходя на широкий подъезд, — к Анне Леопольдовне или к Елизавете? Интереснее к Елизавете…

Если бы такой вопрос представился бы лет десять назад, то ответ, конечно, не был бы сомнителен, но теперь — дело другое: как ни свеж, ловок был фельдмаршал, но соперничать с молодыми горячими силами казалось рискованным. Гораздо безопаснее и вернее было искать у Анны Леопольдовны. Не избалованная вниманием, она будет более признательна за преданность.

— В Зимний дворец! — крикнул фельдмаршал кучеру, садясь в карету.

Домашняя жизнь молодых супругов началась не медовым месяцем. Не оправдывалась пословица Анны Ивановны: «стерпится — слюбится». Напротив, чем более проходило времени, тем рознь между супругами становилась яснее и глубже. С пренебрежением, даже с какой-то ненавистью постоянно относилась молодая супруга к своему мужу; за каждым неловким словом или движением, в чём он оказывался виноватым ежеминутно, с её стороны следовали вспышки и ссоры. Императрица принимала участие в этих ссорах и, разумеется, тем ещё более портила дело.

Советы и усовещевания оказывались недействительными. Наконец императрица объяснила эту постоянную раздражительность новым её положением: Анна Леопольдовна сделалась беременною. Как скоро найдена была причина, понятны стали и все новые явления в наружности и характере принцессы — эти тошноты, эта начинающаяся полнота, какой-то серый цвет лица с проступившими жёлтыми пятнами, эти быстрые перемены от нервной деятельности к полному упадку сил, а главное — эта необыкновенная сварливость в женщине, до сих пор сдержанной, и особенная нетерпимость мужа.

Но если бы кто мог заглянуть в душу молодой женщины, тот увидел бы там много иного. Рядом с физическими страданиями, естественными последствиями изменений в организме, работали явления психического мира. Как прежде ни казался жалок принц Антон в качестве искателя руки и жениха, но отдалённость, светские формы и выгодность общественного высокого положения скрашивали многое — во всяком случае, делали его человеком сносным, но когда брачные отношения объединили их жизни в одну, когда глаза стали ежеминутно наталкиваться на все прежде скрывавшиеся недостатки, холодность и равнодушие женщины перешли в отвращение и озлобление. Вместе с тем, чем настойчивее и упорнее в душе её укреплялись эти чувства, тем чаще стал возникать в воображении другой образ, одетый всеми поэтическими красками, — образ красавца Линара, начинавший было уже стираться. К ещё большему несчастью, жизнь и обстоятельства сделали Анну Леопольдовну ещё более замкнутою, более способною держаться за свои внутренние образы, а следовательно, и более страдающею, более нервною и странною во внешних проявлениях.

Страдала молодая жена, страдал и муж. Добрый, невозмутимо мягкий, напуганный в детстве, неспособный задаваться внутренними вопросами и смотрящий на всё по указке, он терпеливо переносил беспрерывные вспышки жены, объясняя их, по примеру тётки, её новым положением. И терпел он долго, терпел всю свою страдальческую жизнь, без ропота, без пытливого вопроса, за чей же грех ему осудилась вечная жертва, вечно быть козлищем отпущения.

После одной из постоянных вспышек по ничтожному поводу какой-то разбитой по неловкости принца чашки, заставившей мужа удалиться из комнаты, а жену нервно расплакаться, доложили о приезде фельдмаршала Миниха. Так как непреложный придворный этикет заставлял принять такого высокого гостя, то молодая принцесса поспешила отереть слёзы и осушить глаза платком, нагретым от дыхания.

— Вы приехали, фельдмаршал, пожинать плоды ваших подвигов в Турции, — встретила принцесса Миниха, в душе сердившаяся на него за прекрасные отзывы о принце Антоне.

— Напротив, ваше высочество, я приехал предложить вам себя на службу и заслужить лавры на этом поприще, — отвечал находчивый фельдмаршал.

— Впрочем, в лаврах и не могло быть никакого сомнения, когда у вас были такие помощники, как принц Антон, — с едкою ирониею продолжала Анна Леопольдовна.

— Я старался только отдавать должное по заслугам в аттенции к его высокому положению, — отозвался фельдмаршал и, заметя слёзы, навернувшиеся на глазах принцессы, и нервное подёргивание губ, поспешил откланяться.

«Супружество не по страсти, — решил Миних, уезжая, — тем лучше! Решительно становлюсь на сторону принцессы».

XII

Роскошью и изяществом, не усвоенными ещё нашими высокими персонами, убран дом и в особенности рабочий кабинет французского аккредитованного посланника при русском дворе, маркиза де ла Шетарди, недавно приехавшего в Петербург для упрочения, как он говорил, на будущее время дружественных отношений России и Франции. Элегантный вкус маркиза был виден во всём, во всей обстановке кабинета, в мебели, в обоях, в каждой мелочи. За большим письменным столом с тонкою редкою резьбою, стоявшим посередине комнаты, работает теперь сам посланник, наклонившись над кипою бумаг. Свет двух восковых свечей падает из-за абажура светлым кругом на рукописи, на безделушки, кинутые у чернильницы, перья, ножницы и ножички, перерезывает надвое наклонённую голову маркиза и оставляет в приятном полумраке дорогие обои, ковры, книжные шкафы, статуи и бюсты. Посланник, как видно, занят; он озабочен и встревожен. Тонкие, подвижные и ещё приятные черты лица живо передают несдерживаемые впечатления острого неудовольствия.

В сотый раз маркиз перечитывает переданные ему Амелотом в министерстве иностранных дел в Париже записки бывшего французского агента в Петербурге Лалли о состоянии русского общества. «Россия может быть подвержена быстрым и частым переворотам», — почти вслух прочитывает маркиз и с досадою отбрасывает от себя записку Лалли. Подумав немного, он снова принимается читать следующую бумагу, в которой заключалась инструкция, идея и цель его посольства. В инструкции говорилось о необходимости оторвать Россию от тесного союза с Австрией, для чего указывалось, как на крайнее средство, на возможность переворота, на перемену правительства. В инструкции рекомендовались послу неусыпная наблюдательность, сметливость и осторожность, требовалось от него немедленного доставления самых подробных и точных сведений о положении политических партий в Петербурге, о партиях цесаревны Елизаветы и голштинской, о намерениях недовольных и о направлении умов в войсках.

— Хорошо писать им инструкции за тысячи вёрст, в министерском кабинете, а каково их выполнять! Политические партии! Да где они? Могут ли они быть в этих снежных сугробах, в каких-то берлогах, где за каждое неосторожное слово секут да рубят. Звери дикие! — ворчал посланник.

— Пришёл какой-то мастеровой от ювелира Граверо, господин маркиз, и просит вас видеть, — доложил вошедший француз-слуга.

— Мастеровой… от ювелира Граверо? — протягивая слова, переспросил маркиз, пытаясь вспомнить, не было ли действительна от него какого-нибудь поручения ювелиру. — Верно он ошибся, я ничего не заказывал.

— Он, господин маркиз, настоятельно просил, говорил, будто вы именно приказывали ему прийти.

— Я? Приказывал Граверо? Странно! Позови его сюда.

Вошёл мастеровой, одетый, как одевались в то время мастеровые иностранцы, начинавшие русеть. Длинный сюртук со сборками назади свободно, даже неуклюже сидел на довольно полном корпусе, из-под камзола какой-то поношенной чёрной материи выступала ситцевая рубашка, а широкие шаровары входили в сапожные голенища.

Низко кланяясь, мастеровой выждал ухода камердинера и по его уходе плотно затворил дверь.

«Странно, — подумал маркиз, следивший за ловкими движениями мастерового, — манеры не мастерового, и как будто где-то я видел этого господина. Если бы не чёрные волосы, не бледность и не полнота, то… кажется… Удивительное сходство, особенно эти живые, умные глаза».

— Вы не знаете или не узнаёте меня, маркиз? — спросил мастеровой на чистейшем французском языке, свободно подходя к посланнику.

— Не знаю… я удивляюсь… Кто вы? По какому случаю?

— Вот видите ли, маркиз, вы меня не знаете, а я вас знаю — преимущество на моей стороне. Знаю каждый ваш шаг, знаю, например, какие бумаги на столе вы читали до моего прихода.

Маркиз машинально протянул руку, чтобы собрать и закрыть бумаги.

— Не трудитесь, маркиз, не прячьте, это совершенно бесполезно. Мне они не нужны, я и так знаю каждое слово из записок Лалли и данных вам инструкций.

— Каких инструкций? Их знает только король, Амелот и я.

— Ошибаетесь, их знаю и я… Мало того, я даже знаю, о чём вы думали, когда я вошёл.

— Попробуйте угадать.

— Ругали русских, ругали своё глупое положение, ругали своих недоброжелателей, которые, как вы думаете, нарочно устроили вам это поручение-ловушку, с целью сломать вам голову, из зависти к вашей карьере… но вы не правы… в главном… Ваши недоброжелатели действительно с умыслом вам навязали это поручение, которое вы не можете выполнить хотя бы уже и потому, что не знаете совсем русского языка, а здесь, даже и при дворе, почти никто не говорит по-французски. Как же вы можете собирать сведения о направлении умов и устраивать перевороты?

— Перевороты! — растерянно и с испугом почти крикнул дипломат. — Отчего вы знаете? Кто же вы?

— Попробуйте всмотреться. Не видали ли вы меня где-нибудь на этих днях… ну, хотя, например, вчера?

— Вчера? Вчера я был только у её высочества цесаревны Елизаветы… Да… Теперь вспомнил… Точно, те же глаза… но тот выше и сухощавее, не так бледен и волосы с сильною проседью.