Но Хижняк словно сквозь землю провалился. Позже он объяснял, что отравился в тот вечер грибами. На самом же деле режиссер, протрезвев, испугался и решил просто спрятаться от Иванцова с Трофимовым.
Они напрасно разыскивали его по всем закоулкам летнего театра. А Жанна, бледная, вся на взводе, стояла среди враждебной толпы знаменитостей, готовая не то вцепиться кому-нибудь в волосы, не то умереть на месте.
Когда концерт все же начался, Жанна поняла, что ждать бессмысленно, и тихо выскользнула через служебный вход. В двух шагах от входа густо темнели кусты. Ей показалось, что там, в глубине, горят два каких-то странных то ли зеленых, то ли красных огонька. Потом они стали приближаться. Жанна зябко повела плечами - чертовщина какая-то, - но сделала шаг навстречу.
Ободранная кошка вынырнула из кустов, глядя на Жанну загадочными глазами. Жанна присела и почесала кошку за ухом…
Увядшая певица, больше всех возмущавшаяся за кулисами, выступала третьим номером. Едва она открыла рот, в зале вдруг раздался смех. Не поняв, что происходит, певица прибавила звук. Но хохот все разрастался, заглушая ее. Певица бросила панический взгляд в сторону - и тут увидела облезлую кошку, подброшенную кем-то на сцену. Кошка спокойно уселась возле рампы и начала умываться.
Оркестр замолчал. Музыканты от смеха не могли играть. Певица покинула сцену в истерике.
В тот вечер Жанна почувствовала себя отомщенной. Но и только. Что делать дальше, было неизвестно. Иванцову с Трофимовым удалось пару раз пропихнуть ее на телеэкран, но все это были жалкие потуги. Ей доверяли спеть всего куплетик в песенке, которую исполняли сразу семь неизвестных молодых певиц. Такими темпами до эстрадного Олимпа можно было добраться лишь к пенсии.
И тогда друзья решились на опасный трюк. Они записали с Жанной песню из репертуара самого Марка Короля, использовав, как обычно, фонограмму «минус один». Потом в то же тон-ателье был призван Алик Алексашин с «репортажкой». Света для съемки явно не хватало, да и интерьерчик был не бей лежачего. Поэтому ограничились крупным планом. Когда песня Короля в исполнении Жанны была синхронно снята, Иванцов с Трофимовым раздобыли видеозапись самого певца и смонтировали пленку так, что Король и Жанна пели куплеты по очереди.
Так появился немыслимый дует эстрадной звезды и дебютантки.
К себе в музыкальную редакцию с этим номером было нечего и соваться. Солдатов бы просто лопнул от злости. Друзья пошли к знакомым в «молодежку». Там еще не так все заскорузли и согласились выдать в эфир эту видеошутку. Что и произошло почти мгновенно.
На этот раз Жанну увидели многие. Время показа было самое удачное. Жанна, на удивление, понравилась безоговорочно. Ее появление придало даже какую-то свежесть пению Короля, от которого, при всей любви к нему, особенных откровений не ждали. Солдатов, чутко уловив общее настроение, метал громы и молнии, угрожая страшной карой Иванцову с Трофимовым, которые предательски снюхались с другой редакцией.
Друзья тайно ликовали, и даже экстренный вызов к «бугру», к товарищу Саяпину, их не насторожил. А напрасно.
Председатель Гостелерадио сидел в необозримом кабинете за девственно чистым столом. Напротив него приглушенно работали несколько цветных мониторов. «Бугор» продолжал неусыпно следить за эфиром.
- Давно в паре трудитесь? - бросил Саяпин, не отвечая на приветствие.
Друзья переглянулись.
- Лет двадцать, - сказал Иванцов.
- И все вдвоем? Вы что, педики?
Иванцов с Трофимовым ну просто обожали эту совковую манеру больших начальников обращаться с людьми как с крепостными. Да еще сдабривать свои слова высокопартийным матом.
Трофимов моментально вскипел:
- А по-вашему, если человек работает в одиночку, то он онанист?
Но Саяпин не услышал дерзости. В этот момент он высмотрел что-то на одном из мониторов и схватился за телефон:
- Гаспарян? Почему у вас в кадре человек с бородой? Я ведь, кажется, дал ясное указание насчет бородатых!…
Он шмякнул трубку на рычаг и снова обратился к друзьям:
- Кто вам дал право пристегнуть к уважаемому певцу свою нищенку? Мне звонил Король. Он в претензии. Сегодня же принесите ему извинения. И подумайте о своем трудоустройстве. Мы с вами явно не сработаемся. Все. Свободны!…
Звонить Королю они не стали, впрочем, как и думать о трудоустройстве. Они не могли поверить, что их просто возьмут и вышвырнут со студии.
Вечером в ресторане ВТО на Пушкинской они неожиданно столкнулись с Королем.
- Марк, ты в самом деле так оскорбился? - спросил Трофимов.
- А мне это надо, чтобы на моем имени неизвестно кто подъезжал? - надменно ответил Король. - Мне это надо?
- Ты, может быть, вчера этой девчонке дорогу на сцену открыл, - сказал Трофимов, нагнетая пафос. - Осуществил мечту. Стал ей крестным отцом…
Компания певца за столиком смотрела на них во все глаза.
- Могли бы хоть предупредить, - буркнул Король.
- И ты бы согласился?
Король усмехнулся:
- Это вряд ли.
- Видишь! А девочка неплохая.
Король, в общем, был мужиком не вредным.
- Да, - согласился он. - Что-то в ней есть.
Они немного выпили сообща, и мир был восстановлен. Но легче от этого друзьям не стало. Некоторые на студии стали их обходить, как чумных, боясь, что и на них распространится зараза увольнения. Но пока друзей не трогали.
Больше всех от случившегося выиграла Жанна. Никто не ожидал, что ее появление в дуэте с Марком Королем вызовет такое количество восторженных писем. Зрители не скупились на комплименты и просили новых встреч с молодой певицей. Она сумела затронуть в их душах какую-то важную струну. Телевидение вообще вещь загадочная. Экран может безжалостно уничтожить красавца и умницу, но может и застенчивого заморыша сделать симпатягой и любимцем публики. Похоже, в Жанне зрители узнали свою. Эдакую Золушку, попавшую с кухни на телевизионный бал. Она как бы осуществила известную мечту каждого подняться из грязи в князи. Конечно, в письмах ничего этого не писали, но магнетическая привлекательность Жанны была очевидна. И ее еще далекий от совершенства голос показался людям божественным.
Однако, зная негативное отношение к Жанне Саяпина, никто не торопился приглашать ее в свои передачи.
Тут мог выручить только маститый композитор. Если бы, скажем, Богословский или Фельдман написали песню специально для Жанны, все бы устроилось наилучшим образом. Тем более что Саяпин дорожил своими знакомствами с людьми искусства.
Но маститые композиторы предпочитали маститых певцов. Время экспериментов прошло.
Год 1983-й. Миледи
Сильвер лег на дно, хотя претензий к нему у милиции не было. Какие претензии? Зашел человек поужинать, а тут началась заварушка. И ничего у него в карманах не обнаружили, даже авторучки. Как же, будет Сильвер ходить вооруженным в ресторан, где все перед ним стелятся. А вот тот чучмек сделал две большие ошибки. Во-первых, пришел на переговоры со стволом. Во-вторых, вынул его. А тут уж дальше сработало железное правило: вынул - стреляй. Он и пальнул. Теперь за двух убитых ментов его под землей разыщут. И никакой сводный брат не прикроет. А Сильвер получился невинно пострадавшим.
Сильвер вел себя тихо, но тишина была обманчивой. Малюля убедилась в этом на собственном опыте и теперь боялась, что Сильвер добьет ее.
Наконец, после изнурительных поисков, подходящий обмен был найден, и Малюля с Миледи перебрались в однокомнатную квартиру на Поклонной улице. Потом начались хлопоты с оформлением Миледи опекуншей, с ее пропиской в Москве.
Малюля бессовестно играла на своей инвалидности, въезжая на коляске в нужные кабинеты с видом человека, отдающего богу душу. Бессердечных чиновников она уламывала с помощью крупных взяток.
В этих мытарствах прошел почти год, и по весне, когда все устроилось, Малюля, следуя рекомендациям врачей, собралась в Мацесту, на лечебные грязи. Само собой, Миледи поехала с ней.
Санаторий, где они поселились в просторном «люксе», был в эти мартовские дни почти пустым. Немноголюдно было и на улицах. Холодное море лизало серую гальку безжизненного пляжа, над которым раздраженно кричали голодные чайки.
У Малюли все дни были заполнены процедурами. Миледи караулила пустую коляску, машинально листая засаленные журналы. Она была словно в спячке. Единственное, что вызывало ее недовольство, - это отсутствие большого зеркала, где она могла бы видеть себя в полный рост.
- А родители о тебе не беспокоятся? - однажды спросила Малюля.
Миледи только сейчас спохватилась, что не звонила домой целый месяц.
- Смотри, еще объявят всесоюзный розыск. А нам это надо?
Миледи согласилась, что не надо. Подчинившись приказу Малюли, она позвонила домой.
Верунчик рыдала, пан Мидовский орал так, что его из Сибири можно было услышать и без телефона. Они, оказывается, замучали звонками Евгению, которая сама находилась в неведении.
Они буквально завтра собирались вылетать в Москву на поиски пропавшей дочери.
Миледи врала вдохновенно. Она на ходу сочиняла историю про киногруппу, в которой работает помощником режиссера. Про долгие съемки вдали от жилья. Про то, что все у нее замечательно. Поклявшись отныне звонить раз в неделю, она нажала на рычаг и прервала разговор. И снова впала в спячку.
Миледи не тронули даже пламенные взгляды местного садовника, сразу же в нее влюбившегося. Этот нескладный парень своим видом напомнил ей артиста Никулина. Нет, не Юрия, а его менее известного однофамильца, Валентина, которого Миледи как-то видела в кино. Его ужимки, странная улыбка и диковатый взгляд из-под очков запомнились Миледи. Она еще тогда подумала, как это в кино берут сниматься сумасшедших.
Садовника звали Антоном. На его груди всегда болтался фотоаппарат, которым он беспрестанно щелкал, снимая все подряд. С появлением в санатории Миледи его внимание целиком переключилось на нее. Это стало таким привычным, что Миледи уже просто не замечала Антона. Она не знала, что стены его каморки были до потолка увешаны ее фотографиями. Впрочем, если бы ей это стало известно, ничего бы не переменилось.
Вечерами, мучительно растягивая фразы, Малюля пыталась строить планы на будущее. Вернуть налаженный промысел у «Националя» было невозможно.
- Вернемся в Москву, начну гадать, - говорила Малюля. - Это хорошие деньги. Дураков море.
Есть такие карты, «таро» называются. Специально для гадания. У меня в серванте валяется колода.
- А вы умеете гадать? - удивилась Миледи.
- Нет. Но люди-то этого не знают. Главное - говорить то, что они хотят услышать. Знала я одну гадалку. Семилетку не кончила. Но зато по вранью - профессор. Так ей только что руки не целовали.
Утомленная беседой, Малюля задремывала в кресле. А Миледи выходила в лоджию, слушала мерный шорох прибоя и думала. Малюля впилась в нее мертвой хваткой. Конечно, о деньгах думать не надо. Когда-нибудь она станет владелицей московской квартиры. Но когда еще это будет!
А что за жизнь ждет ее до тех пор? Сидеть возле Малюли, как на цепи. Менять ей белье, готовить еду, мыть Малюлю в ванне, бегать за лекарствами, вечерами тосковать у телевизора. И за этим она приехала в Москву? Была тут какая-то ужасная несправедливость.
Как-то повстречав в коридоре лечащего врача, Миледи спросила осторожно:
- Как вы считаете, у нее есть улучшения?
- Об улучшении речь не идет, - ответил врач. - Наша задача - поддерживать стабильное состояние.
- Значит, она не поправится?
- С кресла она не встанет. Но в остальном организм крепкий, так что не огорчайтесь. Она еще нас с вами может пережить.
Вот этого Миледи совсем не хотелось. После разговора с врачом ее первым побуждением было сбежать.
Сесть в первый же автобус до Адлера, а там - самолетом в Москву.
Малюля словно почувствовала ее колебания.
- И чего ты не сбежишь от такой развалины? - спросила она, испытующе глядя на Миледи.
Та невольно покраснела.
- Значит, уже прикидывала такой вариант, - криво усмехнулась Малюля.
- Что вы!…
- Молчи. Я тебя насквозь вижу. Бежать не советую. Опекунство прекращу. Лишу прописки. Я баба злопамятная. Если уж тебе совсем невмоготу, ты меня лучше убей. Я бы так и сделала. А вот сама себя не могу убить. Хотя, может, и следовало бы. Разве это жизнь? Может, сжалишься?
Малюля хрипло засмеялась, закашлялась. Миледи бросилась к ней со стаканом воды.
К подобным разговорам они больше не возвращались. Но Миледи с той поры начали мучить ночные кошмары, в которых хрипло смеющаяся Малюля все повторяла: «Может, сжалишься?» Миледи стала ее за это тихо ненавидеть. Утром она поднималась совершенно разбитой и до полудня ходила с жуткой головной болью. Она вдруг стала худеть, чувствуя себя какой-то невесомой. Собственное отражение в зеркале пугало ее. Ей было странно, что садовник Антон продолжает исподтишка фотографировать ее. Не годилась она больше для фото.
Накануне отъезда из Мацесты Малюля попросила вывезти ее на мол. Ей хотелось попрощаться с морем. Погода для этого была не самая подходящая. Крутые волны с пушечным грохотом разбивались о бетон.
- Ближе! Ближе к краю! - командовала Малюля, жадно вдыхая соленую водяную пыль, повисшую в воздухе.
Они остановились на самом кончике мола. Миледи стояла, вцепившись в спинку инвалидной коляски. Малюля зябко передернула плечами.
- Поехали обратно? - спросила Миледи.
- Нет. Может, в последний раз. Сбегай в номер, принеси мне шаль. Когда еще морем подышу.
Миледи не умела возражать. Уходя, она коснулась пальцами рукоятки тормоза, который блокировал колеса, и чуть сдвинула ее вверх. Малюля, скосив глаза, взглянула в ее сторону и тут же отвернулась.
Миледи побежала по молу к дверям лифта, поднимавшего с пляжа прямо в санаторский корпус. Из кустов вдруг выглянул с идиотской улыбкой Антон и в очередной раз щелкнул аппаратом. Его очки блеснули на солнце. Миледи взглянула на него с досадой.
Войдя в номер, она замерла. Вверх или вниз она сдвинула рукоятку тормоза? Ведь если она в спешке ошиблась, коляску с Малюлей может смыть с мола случайной волной. Схватив шаль, Миледи опрометью бросилась обратно.
Выскочив из лифта, она упала, но тут же поднялась и рванулась вперед. Напрасно. Бетонный мол, омываемый злыми волнами, был пуст. Над ним возбужденно кружились чайки. И вокруг не было ни души. Никто не мог увезти Малюлю от моря. Значит…
- Это не я!… - закричала Миледи. - Не я! Она сама хотела!…
Порыв ветра унес ее крик в сторону.
Глава четвертая
Разные лики любви
Год 1984-й. Фанатка
Люську Слесареву нельзя было назвать сумасшедшей в полном смысле этого слова. Но сдвиг по фазе у нее определенно присутствовал. Началось это не вчера и с годами стало неизлечимо. Впрочем, Люська лечиться не собиралась. Страсть не лечится. И с ней она жила, как ей самой казалось, вполне полнокровной жизнью. Страсть эта не была тайной, но день за днем сжигала Слесареву, отчего взгляд у нее стал слегка безумным. Конечно же, предметом страсти был Он. Люська никогда не называла своего кумира по имени. Она звала его просто Он, считая не без оснований, что всем и так все ясно.
Любовь ее в обычном понимании была безответной. Однако Слесаревой хватало легкого кивка, которым Он отвечал на ее приветствия при встречах. А виделись они часто. Иначе и быть не могло, поскольку Люська, наплевав на приличия, ежедневно дежурила у заветного подъезда, в котором жил Он. Она в отдалении следовала по пятам за предметом своей страсти, ревниво поглядывая по сторонам.
Их странные отношения не имели никакой перспективы. Понимая это, Слесарева не мучилась оттого, что Он общался с разными женщинами. Настоящий мужчина не рисовался ей монахом. Куда важнее было для Люськи, чтобы каждая из этих женщин соответствовала своему высокому назначению - быть Его подругой, а главное - чтобы он не вздумал жениться на какой-нибудь непроходимой дуре. Это разрушило бы образ, который Люська лелеяла в своем воображении.
Разумеется, такое положение вещей не могло сохраняться до бесконечности. И вот однажды настал тот черный день, когда на горизонте появилась эта отвратительная кривляка, эта драная кошка из Риги. Звали ее не по-человечески - Гуна, и фамилия у нее была - язык сломаешь: Рудзитис. Конечно, во многом Он сам был виноват. Ведь именно Он пригрел приезжую рижанку в Москве. Слесаревой это было хорошо известно. Но Его она не винила. Все знали, какое у Него доброе сердце. А эта белая моль воспользовалась случаем и прилипла, как банный лист.
Конечно, сцен ревности Люська устраивать не стала. Она только встречала соперницу ненавидящим взглядом. Но толстокожая латышка ничего не замечала. Люська для нее значила не больше, чем пылинка в воздухе.
Одно время казалось, что Гуна получила от ворот поворот. Но прибалты всегда славились своей упертостью, и когда Люська обнаружила латышку, просидевшую всю ночь на лестничной площадке в ожидании Его, она поняла, что дело плохо.
Надо было принимать экстренные меры. Обычным путем разрушить отношения Гуны с Ним было трудновато. Здесь требовалось вмешательство каких-то высших сил, какая-то черная магия. На счастье, Люська прослышала от подруг, что на Поклонной улице живет одна замечательная молодая гадалка. Недолго думая, Слесарева отправилась со своей бедой к ней. Так она познакомилась с Миледи.
Миледи занялась гаданием не вдруг. Она долго приходила в себя после гибели Малюли. Малюлино распухшее тело прибило волнами к берегу в районе Хосты. Короткое и поверхностное следствие квалифицировало ее смерть как несчастный случай. Там же Малюлю и похоронили, чтобы избежать лишних хлопот. Миледи вернулась в Москву, так сказать, налегке. Теперь квартира со всей начинкой принадлежала ей, поскольку никаких родственников не объявилось. Как-то, роясь в серванте, Миледи наткнулась на колоду необычных карт и вспомнила, что это те самые карты «таро», о которых упоминала Малюля. Миледи целыми днями раскладывала их на столе, пытаясь угадать, что они значат. Но карты ей ничего не говорили. Тогда она стала придумывать сама, всякий раз навораживая себе разные судьбы, одну другой интереснее.
А потом, вспомнив слова Малюли, что люди дураки и хотят, чтобы им говорили то, что они мечтают услышать, Миледи решила попробовать гадать за деньги. Тем более что нужда в них становилась суровой реальностью. Миледи попробовала, и у нее получилось.
Она строго следовала советам Малюли и никогда не говорила людям неприятное. Ее прогнозы вселяли надежду. За надеждой и потянулись к ней клиентки. Женщин с неустроенной судьбой хватало. Непослушные дети, сволочные подруги, неверные или пьющие мужья исправно ковали кадры нуждающихся в утешении. Миледи никогда не обращалась к прошлому. Здесь можно было в два счета проколоться, не угадать. О прошлом клиентки охотно рассказывали сами. А вот будущее Миледи описывала хотя и туманно, но всегда в светлых тонах. Заплаканные женщины уходили от нее приободрившимися, безропотно оставляя деньги. По существу, Миледи работала психотерапевтом. Но к психотерапевтам народ не шел. Никто не хотел признавать себя свихнувшимся. А гадание было делом таинственным, к которому тянуло, как ко всему необъяснимому.
Сеанс с Люськой Слесаревой дался Миледи трудно. По сбивчивому рассказу клиентки Миледи поняла, что имеет дело с обычной историей неразделенной любви. Она стала убаюкивать Люську традиционными обещаниями, что вскоре все наладится и даже, чем черт не шутит, закончится Люськиной свадьбой.
- Я не собираюсь за него замуж, - неожиданно сказала Люська.
- Почему? - удивилась Миледи.
- Он на мне никогда не женится. Это исключено.
- А карты говорят другое, - мягко возразила Миледи.
- Значит, врут. Вы еще раз посмотрите. Получше.
Пока смущенная Миледи тасовала колоду, Люська продолжила:
- Я не личного счастья хочу. Я хочу, чтобы Он был счастлив. Эта тварь ему не подходит. Он не такой, как все. Он особенный. И жена у него должна быть особенная. И не жена тоже.
Такого поворота Миледи не ожидала. Ей нужно было собраться с мыслями.
- Понимаю, - сказала она. - Тогда давайте на сегодня отложим. А в следующий раз принесите его фотографию. С фотографией точнее будет.
- А она у меня всегда с собой.
Слесарева вынула из сумочки аккуратно завернутую в пластиковый пакет фотографию:
- Только не помните.
Миледи взглянула на снимок и округлила глаза.
- Так ведь это же Король! - изумленно воскликнула она. - Это же Марк Король, да?
- Да! - с гордостью ответила Люська.
На снимке действительно был Марк Король, сводивший всех с ума своим мягким баритоном. Номер один на эстраде. Его пластинки сметали с прилавков за полдня. Он неизменно собирал полные залы, где у входа спекулянты заламывали за билеты несусветные цены. Он был одинаково любим и властями, и простыми людьми. Парнишка из бедной семьи харьковского портного несколько лет назад в один день покорил Москву. Его голос звучал в эфире по сто раз на дню. Как говорили, утюг включишь - а там поет Король.
Он на самом деле был королем, оправдывая свою редкую фамилию. Известный конферансье Олег Милявский на одном из правительственных концертов рискнул объявить его таким образом:
- В нашем государстве рабочих и крестьян, откуда мы в свое время прогнали царя и господина Рябушинского, все-таки есть король, перед которым мы все склоняем головы. Итак, встречайте его величество… - Милявский выдержал паузу. - На сцене Марк Король!…
Возникла гнетущая пауза.
И вдруг из «царской» ложи, где сидел сам Леонид Ильич Брежнев, послышались хлопки. Зал немедленно откликнулся бурной овацией. Марк Король вышел к микрофону, как всегда с видом царствующей особы. Он сдержанно поклонился в сторону настоящего главы государства, кивнул оркестру и запел. Первой его песней в тот раз была «Малая земля», которая тут же вышибла слезу у одряхлевшего Брежнева. Концерт вошел в обычное русло, и дальше Король позволил себе спеть разухабистое «Эх, Андрюша! Нам ли жить в печали?»
Некогда тощий, Марик быстро отъелся и даже залоснился, как подобает любимцам публики. Глотка у него была луженая, и он мог без видимого напряжения петь по три часа. И публика все равно не хотела его отпускать со сцены. Толпы визгливых поклонниц кидались к нему, безжалостно давя друг друга. Но среди них была своя иерархия. В ней Люська Слесарева занимала не последнее место. Аккуратное обращение с фанатками было непременным условием жизни артиста.
Король знал это отлично и никому не хамил, хотя всегда соблюдал неопасную дистанцию…
Глядя на фотографию Короля, Миледи поняла, что имеет дело с тяжелым случаем. Но нужно было как-то выкручиваться. Ей пришлось мобилизовать всю свою фантазию. В конце концов Люська Слесарева ушла успокоенной.
Но буквально на следующий день произошла катастрофа. Одна из поклонниц Короля прибежала к Слесаревой с выпученными глазами.
- Люська, ты слышала? - крикнула она. - Кошмар!…
- Что такое?
- Марк женится!…
- Этого не может быть, - сказала Люська, побледнев.
- Точно. Девчонки уже пригласительный билет на свадьбу видели! С портретами. Марк и эта… Гуна. Ужас!…
Потом Слесарева стояла в толпе у «Метрополя», куда съезжались свадебные гости. От знаменитостей рябило в глазах. Молодоженов, прибывших на «Чайке» с золотыми кольцами на капоте, встретили овацией. Люська смотрела, до крови прикусив губу. Марк Король никогда не был так красив, как сегодня, в черном смокинге с алой бабочкой. Ненавистное лицо Гуны Рудзитис, слава богу, прикрывала фата. Воровка чужого счастья прижимала к груди охапку чайных роз.
Люська крепилась. Она до последнего момента ждала, что торжество, согласно предсказанию карт, бесславно оборвется. Может быть, Гуне рухнет сверху на голову что-то тяжелое или она умрет на месте от сердечного приступа.
Но ничего подобного не случилось. Все гладко шло по расписанию.
Прямо от «Метрополя» Слесарева с опустошенной душой поехала на Поклонную улицу. Говорить с обманщицей гадалкой ей было не о чем. Люська набрала полный подол камней и стала методично швырять их в окна второго этажа, где жила Миледи, пока не побила все стекла. Слесареву забрали в милицию, где с ней случилась истерика. Вызванный врач сделал ей укол в вену, но Люська этого даже не почувствовала. Жизнь ее потеряла всякий смысл.
Миледи этот случай перепугал до смерти. Она прекратила прием клиенток и некоторое время жила с разбитыми окнами. Хорошо еще, что было лето.
Год 1984-й. Маэстро
По четвергам в музыкальной редакции худсовет принимал у авторов новые песни. Однажды там появился редкий гость - Максим Луцкий. Сочинять музыку Луцкий начал еще в вокально-инструментальном ансамбле «Непоседы», которым руководил много лет назад. Свои первые песни он пел сам. Певцом он оказался приличным, но не более. Однако у него обнаружился дар замечательного мелодиста. Песенки Луцкого запоминались на раз. Казалось, что он просто воскрешал забытые, берущие за душу мелодии. Но это только казалось.
Луцкий их сочинял, умело соединяя трогательный мотив с современными ритмами.
По старой памяти он еще выходил к микрофону. Но его песни уже прочно вошли в репертуар таких монстров эстрады, как Хиль, Пьеха, Магомаев, Трошин. Несколько его вещей пел сам Марк Король. Луцкий покинул мотавшийся по бесконечным гастролям ВИА «Непоседы» и перешел на оседлый образ жизни. Он обзавелся четырехкомнатной квартирой на Фрунзенской набережной, «Волгой» цвета «белая ночь» и яйцевидным животиком живущего в достатке человека. За специально написанный цикл патриотических песен его приняли в Союз композиторов. Он потерял свои золотые локоны, которыми эффектно встряхивал на сцене, но зато сиживал теперь в комиссии по массовой песне. К счастью, с годами он не утратил своего чудесного дара мелодиста и время от времени выдавал какой-нибудь шлягер, от которого публика просто стонала.
С очередным шлягером Луцкий пришел в четверг на телевидение, и композитора и песню приняли с распростертыми объятиями.
- А кто же это споет? - спросил Солдатов с таким видом, будто для этого музыкального перла исполнитель еще не родился.
- Пока не знаю, - ответил Луцкий.
- Может быть, сам тряхнешь стариной? - подлил елея Солдатов.
- Петр Иванович, тут же женский текст! - негромко напомнил кто-то.
- Какие проблемы? - Луцкий одарил всех улыбкой. - К записи решим.
Иванцов с Трофимовым пошли его провожать.
- Слушай, Макс, - сказал Иванцов проникновенно. - Есть одна девочка. Сыроватая еще. Но народ уже по ней умирает.
- Арбатова, что ли?
- Ты ее слышал? - загорелся Трофимов.
- Не ее, а о ней.
- Ну и что говорят?
- Я сплетен не передаю.
- У нас к тебе личная просьба, Макс, - сказал Трофимов. - Попробуй ее на эту песню. Я уверен, это то, что надо.
Луцкий замялся. Шлягеры пишутся не каждый день. Не хотелось бы с этим проколоться. Но Макс не забыл, что, когда он впервые перешагнул порог студии, именно Иванцов с Трофимовым поддержали его. А потом отказались даже от приглашения в «Арагви». В конце концов, почему бы не попробовать с этой Арбатовой? Не получится - он скажет прямо.
- Ладно, - вздохнул Луцкий. - Присылайте.
- Когда ее привести?
- Завтра. Часиков в пять. Но только пусть приходит без вас. Я не выношу, когда мне на психику давят.
Друзья все-таки проводили Жанну до подъезда, в котором жил Луцкий.
- Ты, главное, не дрожи, - напутствовал ее Трофимов. - Помни, что ты уже многое умеешь и публика от тебя без ума.
Жанна в ответ только нервно усмехнулась. Ее колотило.
- А Луцкий только пыжится, - сказал Иванцов. - В душе он как лабухом был, так лабухом и остался.
- Но на сегодня от него все зависит. - Трофимов заглянул Жанне в глаза. - Кончай психовать. Ты его должна на лопатки положить.
- Притормози, - сказал другу Иванцов. - Звучит двусмысленно.
- Она правильно поняла. Мы будем тебя ждать, Жанка. Ты знаешь где.
- В ДЖ?
- Там. Ни пуха!
- Катитесь к черту!…
Луцкий встретил Жанну в парчовом халате с кистями и пригласил в комнату, где стоял маленький кабинетный рояль цвета слоновой кости. Все стены в комнате были увешаны фотографиями и афишами. Но более всего воображение Жанны потрясли кошки. Их было штук двенадцать, на любой вкус. При этом кошатиной в доме не пахло. Кошки сразу же атаковали севшую в кресло Жанну, забравшись к ней на колени и даже на плечи.
- Знакомьтесь, это моя семья, - улыбнулся Луцкий. - Гнать их даже не думайте. Они балдеют от музыки больше, чем от свежей рыбки. Ну что, начнем?
Он сел за рояль и запел. Песня Жанне понравилась. Она запомнила ее с первого раза.
- Попробуем вместе, - сказал Луцкий.
Они спели дуэтом. В припеве Жанна попробовала второй голос. Луцкий взметнул бровь, но не остановился.
- Схватили мотивчик? - спроси он. - Теперь сами.
Два часа пролетели незаметно. Луцкий увлекся не на шутку и даже не обращал внимания на телефон, разрывавшийся от звонков в соседней комнате. Жанна ему нравилась все больше и больше. Немало начинающих певичек прошло через его руки, но эта была ни на кого не похожа. Наконец Жанна выбилась из сил.
- Может быть, хватит на сегодня? - виновато спросила она.
- Последний разок - и все. Ты сама играешь?
- Немного.
- Попробуй. Так легче в песню въехать.
Жанна не заметила, что он перешел на «ты». Она села на нагретый Луцким стул и, наигрывая примитивный аккомпанемент, начала петь. Внезапно она ощутила руки Луцкого на своих плечах. Жанна замерла.
- Продолжай, - сказал Луцкий тихо.
Она продолжила, путая клавиши. Но Луцкий, казалось, этого не замечал. Его руки гладили Жанну по плечам, по спине…
- Я не могу так играть, - сказала она и обернулась. Взгляд Луцкого ей не понравился.
- Я пойду, ладно? - Она попыталась встать.
- Так у нас с тобой ничего не получится, - сказал Луцкий, пряча руки в карманы халата. - Каждый должен, так сказать, внести свою долю.
Это нормально. Впрочем, иди. Я думал, ты… А у тебя еще молоко на губах не обсохло.
Жанна, опустив голову, пошла к двери.
- Значит, мне завтра не приходить?
- Сама подумай.
Она все-таки пришла, ничего не рассказав Иванцову с Трофимовым. Отговорилась тем, что все прошло нормально.
Луцкий встретил Жанну все в том же парчовом халате, будто не снимал его целые сутки.
- Значит, подумала? - спросил он.
Она промолчала. В этот вечер репетиция не клеилась. Голова у Жанны была забита совсем другим. Она думала о том, что ее судьба висит на волоске и все рухнет, если только…
- Ты честно скажи, - попросил Луцкий. - Я вызываю у тебя отвращение?
- Нет, что вы…
Но он ее не слушал.
- Конечно, встретились бы мы с тобой лет двадцать назад, - сказал он. - Я тогда ужас что творил. Половой разбойник. Сперматозавр. Не от распущенности, нет. На мне по всей стране девчонки гроздьями висели. Вот, взгляни.
Он начал тыкать пальцем в фотографии на стенах, запечатлевшие его многочисленные концертные триумфы. Золотоволосый юноша с озорными глазами и открытой улыбкой.
- Все это мишура, - сказал Луцкий. - Бывшие цветы. Гербарий. А так иногда хочется тепла. Человеческого, не кошачьего.
Он говорил и говорил, пока у Жанны не закружилась голова. Она снова почувствовала на своих плечах его руки и закрыла глаза.
Ее охватило отчаяние, какое бывает во сне, когда хочешь убежать - и не можешь.
- Ты, надеюсь, уже стала женщиной? - донеслось до Жанны как будто издалека.
Она отрицательно покачала головой.
- Вот беда! - шутливо сказал Луцкий. - Но, к счастью, человечество придумало и другой способ. Считают, что французы. А я думаю, что еще при первобытном строе…
Его шутливый тон обманул Жанну. Она открыла глаза и увидела, как Луцкий, распахнув халат, шагнул к ней. Кошки сидели слово изваяния, глядя на Жанну горящими глазами…
Как ни была несведуща Жанна в области секса, но и она поняла, что Луцкий не испытывает возбуждения. Его мужское достоинство равнодушно висело головой вниз.
- Возьми… В руки возьми… - сказал Луцкий без тени смущения. - Дай ему твое тепло почувствовать…
Жанна понимала, что ничуть не нравится Луцкому как женщина. Он просто действовал по укоренившейся привычке. Сколько уж начинающих певичек прошло через его кабинет, и он, несмотря на возраст, не собирался сдаваться.
На мгновение Жанне стало даже жалко его, стало стыдно быть свидетельницей его бессилия. И в то же время она не могла сказать «нет». Что ж, может быть, это еще не самое страшное из того, что ей придется испытать на пути к своей мечте. Ведь она решила добиться своего любой ценой. Любой.
Жанна опустилась перед Луцким на колени, осторожно взяла в руки его член, сразу начавший набирать упругость, и коснулась его губами.
Она ничего не умела, но это как раз нравилось Луцкому. Он и тут взял на себя роль наставника…
Когда наконец все свершилось, композитор не захотел отпускать Жанну. Туго перехватив поясом халат, он сел за рояль и попытался возобновить репетицию. Он нарочно взял подчеркнуто деловой тон, будто ничего не произошло. Но Жанна не смогла петь. Тогда Луцкий снова обратился к воспоминаниям.
- А знаешь, кого ты мне напомнила? - мечтательно сказал он. - Была у меня одна романтическая история на гастролях много лет назад. Всего одна ночь, но какая! Девушка - чудо неземное, даром что провинциалка. И имя у нее было необыкновенное - Алиция! Умирать буду - вспомню.
- Как?… - спросила потрясенная Жанна. - Как ее звали?
- Алиция! - повторил Луцкий. - Незабываемая Алиция!
- А где это было?
- В Чикаго! - Луцкий довольно засмеялся. - Только в сибирском Чикаго. Есть такой довольно мрачный городок.
- Господи!… - прошептала Жанна, схватившись за голову.
- Что такое? Тебе плохо?
- Наоборот, я счастлива! - сказала Жанна с вызовом, не замечая, что слезы так и текут у нее из глаз. - Алиция - это моя мама. Наконец-то я встретила тебя. Здравствуй, папочка!…
Год 1984-й. Миледи
Но беда, как водится, не приходит одна. Не успела Миледи с помощью ЖЭКа застеклить окна, как к ней на голову свалились родители.
Прятаться от них всю жизнь было невозможно. Они все-таки вычислили по номеру телефона ее московский адрес и, возвращаясь через столицу с отдыха на румынском курорте, решили повидать дочь.
Миледи кое-как удалось втереть им очки по поводу своего благополучия. Пока Верунчик повлажневшими глазами вглядывалась в дочь, пан Мидовский прохаживался по квартире, бормоча:
- Добже, добже! Для начала самостоятельной жизни совсем неплохо!
- А что же ты тете Жене даже не звонила? - спросила Верунчик. - Она не знает, что и подумать.
- Да у нее столько дел, - наугад сказала Миледи, рассеянно улыбаясь. - Ее дома не застанешь.
- Так, так, - подтвердил пан Мидовский. - Она и сама жалуется, что ее работа заездила.
Не виделись они сто лет, а говорить оказалось не о чем. О своей жизни Миледи сочла за лучшее не распространяться. Родители пересказали ей кое-какие городские новости, которые, впрочем, Миледи мало интересовали.
- А как твои подружки? - спросила Верунчик. - Жанна с Зоей?
- А мы как-то потеряли друг друга.
- Ну и невелика потеря, - сказал пан Мидовский.
- А как у тебя… - Верунчик замялась. - У тебя есть какой-нибудь мальчик?
- Мальчик! - фыркнул пан Мидовский. - Ты вспомни, сколько ей лет.
- Ну, молодой человек, - поправилась Верунчик.
- Я с этим не спешу, мама, - сказала Миледи после паузы.
- И правильно, - одобрил пан Мидовский. - Нужно раз, но на всю жизнь. Как мы с мамой. Хватит нам того пархатого историка.
Румынский загар эффектно подчеркивал его седину. И вообще вид у пана был довольный.
Но тут позвонили в дверь, и Миледи испугалась, что к ней некстати притащилась одна из ее клиенток. Родителям про гадание знать не следовало.
Но все оказалось еще хуже. За дверью стоял садовник Антон из Мацесты. Миледи узнала его не сразу, а узнав, ужаснулась. Как он ее нашел в необъятной Москве? И, главное, зачем?
- Добрый день, - сказал Антон, странно глядя на нее через толстые стекла очков. - Вот мы и снова встретились. Не узнаете?
- Узнаю, - пролепетала Миледи.
- Прекрасно! - сказал Антон. - Прекрасно! Она впервые слышала его голос. Голос совершенно женский.
- Что вы хотите?
- Поговорить. У меня с собой чудесные фотографии из Мацесты. Вам будет интересно.
- Спасибо, не надо.
- Вы сначала взгляните, а потом скажете. Я просто уверен, что вам некоторые захочется взять на память.
Он оскалился в двусмысленной улыбке. Миледи почему-то стало страшно.
- Дочка, кто там? - донесся из комнаты голос Верунчика.
- Вы не одна? - насторожился садовник.
- У меня родители в гостях.
- Да, это некстати. - Он задумался. - Я тогда, пожалуй, завтра зайду.
- Да-да. Завтра.
- Цо то есть? - спросил пан Мидовский, выглядывая в коридор. - Почему молодой человек не входит? Мы не кусаемся.
- В другой раз. Не хочу вам мешать. - Садовник повернулся и исчез из дверного проема.
С бешено колотящимся сердцем Миледи вернулась в комнату.
- Вот и молодой человек проклюнулся! - весело констатировал пан Мидовский.
- Да это так… Сосед из второго подъезда, - с ходу начала врать Миледи. - То соль попросит, то спички.
- А ты уверена, что это сосед, а не соседка? - пошутил пан Мидовский. - Только страшная очень. Что у него за голос? Кастрат?